Лотос Серебристый

Генерал кашлянул в кулак, явно чувствуя неловкость, но вмешиваться не стал.

После его ухода дом снова погрузился в нервное движение.

К вечеру я вышла в сад.

Мне нужно было хоть на несколько минут оказаться одной.

Пахло магнолией. С деревьев падали тяжелые белые лепестки. Где-то вдалеке слышались мужские голоса, конское ржание, стук молотков — жизнь плантации, надломленная, но не остановленная.

Я шла по боковой дорожке, когда услышала спор.

Остановилась.

Голоса доносились из-за зарослей магнолии.

Один — Даниэля. Второй — Джона Картера.

Я замерла, невольно задержав дыхание.

— Ты совсем потерял рассудок, если думаешь, что я дам тебе деньги на это, — сказал Джон зло и тихо.

— А ты всегда был трусом, — бросил Даниэль.

— Осторожнее.

— Что? Правда глаза режет? Я предлагаю тебе выгодное дело.

— Ты предлагаешь мне очередную авантюру, Марэ.

— И что с того? Мы уже поднимались и на более грязных историях.

Наступила пауза.

Потом Джон заговорил совсем иначе — холоднее, почти опасно:

— Послушай меня внимательно. Если ты и дальше будешь лезть туда, куда не понимаешь, однажды я не стану больше вытаскивать тебя за шиворот.

— Ах, какой благодетель.

— Благодетель? Нет. Просто человек, который устал платить за твою дурь.

Шаги двинулись к аллее.

Я поспешно отступила в тень, чтобы меня не заметили.

Слова были слишком обрывочны, чтобы понять всё. Но достаточно ясны, чтобы почувствовать: Даниэль снова влезает во что-то опасное. И Джон, при всей своей мерзости, знает об этом куда больше, чем хотел бы показывать.

Когда они ушли, я еще несколько секунд стояла неподвижно.

Надо рассказать отцу? Или сначала попытаться поговорить с братом? Но с каких пор он вообще слышит меня?

Я вернулась в дом уже в сумерках.

С верхней галереи был виден далекий белый храм у реки. По ступеням поднимались несколько лаосок с корзинами подношений. Дальше, за полосой полей, темнели холмы. И все это — храм, женщины, поля, холмы — казалось мне теперь почти иллюзией мира.

Слишком многое уже треснуло.

Слишком многое могло рухнуть в любой момент.

Я стояла у перил, думая о брате, об отце, о мятеже, когда внизу послышался шум подъезжающей машины.

Сначала я даже не обратила внимания.

Потом увидела белый костюм.

И сердце ударило так резко, что я едва не схватилась за перила.

Эдвард.

Он вышел из автомобиля и быстрым шагом направился к дому.

Все мысли о Даниэле, о генерале, о плантации, о запретах исчезли за один миг.

Он приехал.

Наконец.

И я, не помня себя, бросилась к двери.

Глава 21. Неделя до свадьбы

Я почти сбежала вниз по лестнице.

Сердце колотилось так, что каждый шаг отдавался где-то в горле и висках. Платье цеплялось за перила, ладони вспотели, и я даже не успела подумать, как именно должна встретить его: сдержанно, спокойно, как подобает невесте, или искренне, как женщине, которая слишком долго ждала. Я знала только одно: он здесь.

Но уже на последнем пролете вынуждена была остановиться.

Внизу, у широкой двери гостиной, собрались все.

Отец стоял с Роем Томпсоном, Джией и полковником Броссаром. Чуть поодаль, полуоблокотившись на столб веранды, курил Даниэль. Слуги двигались с подносами, кто-то распахнул французские окна в сад, и воздух внутри был полон вечернего света, жасмина и горячего ожидания.

А прямо у входа, как будто уже не как гость, а как человек, принесший в дом нечто окончательное, стоял Эдвард.

На нем был безукоризненно белый костюм-тройка. На шее мягко завязанный шейный платок холодного сиреневого оттенка. Широкополая шляпа отбрасывала тень на его лицо, так что глаза казались почти черными. Он выглядел так, как будто приехал не объясняться, не оправдываться, не договариваться, а брать.

И вдруг мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

Потому что до этого момента все еще можно было считать происходящее просто договором, фикцией, вынужденной уловкой. Но теперь он стоял здесь, в доме моего отца, среди наших людей, среди нашего воздуха и света, и каждое его движение утверждало: эта история уже вышла из границ только нас двоих.

— Так вот, господа, — говорил отец, и я по тону сразу поняла, что успела как раз к развязке разговора, — мне еще не до конца нравится скорость, с которой нынешняя молодежь решает подобные вопросы. Но если уж человек приходит как следует и говорит прямо, я, разумеется, выслушаю его.

Эдвард чуть склонил голову.

— Надеюсь, месье Марэ, вы не сочтете меня излишне поспешным. Обстоятельства последних недель убедили меня в одном: откладывать то, в чем ты уверен, — значит гневить судьбу.

Отец хмыкнул.

— Звучит очень по-английски. С пафосом и осторожностью одновременно.

Рой Томпсон улыбнулся. Полковник Броссар одобрительно кивнул, хотя, кажется, мало что понимал в происходящем, кроме того, что хозяин дома явно польщен. Даниэль перестал курить и, сузив глаза, смотрел то на отца, то на Эдварда, как человек, чувствующий подвох, но пока не знающий, где именно тот спрятан.

— Речь идет о моей дочери, — сказал отец. — И потому я хочу ясности. Вы просите руки Киары, мистер Фейн, при свидетелях и без всяких недомолвок?

— Да.

Ни колебания. Ни улыбки. Ни лишнего слова.

Только это короткое да.

И почему-то именно от него у меня подогнулись колени. В этот момент Джия заметила меня первой. Ее глаза расширились, а потом сразу потеплели.

Она быстро подошла ко мне, взяла за руку и тихо шепнула:

— Ты слышишь?

Слышала ли я? Нет. Я стояла, как во сне.

Отец тем временем обернулся и увидел меня.

— А вот и сама виновница этих поспешных мужских решений.

Несколько лиц повернулись ко мне.

Я почувствовала, как щеки заливает жаром.

— Подойди, Киара.

Я приблизилась. Эдвард посмотрел на меня. И весь дом, все люди, вся предыдущая жизнь будто отступили на шаг.

В его взгляде не было улыбки. Не было даже нежности. Но было то напряжение, которое я уже слишком хорошо научилась узнавать, то, что появлялось в нем всегда, когда речь заходила о грани, за которой он переставал быть холодным и безупречно собранным.

Он нервничал.

Совсем немного. Но нервничал.

И это, странным образом, помогло мне устоять.

— Скажи, — произнес отец уже мягче, чем обычно. — Ты согласна?

Я почувствовала, как сжались пальцы Джии в моей ладони. Сейчас у меня был редкий, почти невероятный шанс сказать правду. Не всю. Но достаточно, чтобы эта сцена стала настоящей хотя бы внешне.

И потому, подняв голову, я ответила:

— Да, отец. Согласна.

Мое да было совсем не похоже на то, что сорвалось у меня в английском клубе перед Джоном. Тогда это был выбор между ужасом и сделкой. Теперь же за этим словом стояло слишком многое: страх, любовь, гордость, ложь, надежда.

Именно поэтому оно прозвучало так тихо.

Отец расправил плечи.

— Ну что ж. Раз так, значит вопрос решен.

Он подошел к Эдварду и протянул ему руку.

— Берегите мою дочь, мистер Фейн. И не заставляйте меня пожалеть, что я дал согласие.

Эдвард принял его рукопожатие.

— Это обещание, которое я намерен выполнить.

Слова его были адресованы отцу. Но смотрел он на меня.

Я почувствовала, как в груди болезненно дернулось сердце.

Он умеет говорить так, будто клянется жизнью. Даже когда речь идет о сделке.

— Так, — оживился Рой Томпсон, как человек, которому всегда легче среди ясных решений, чем среди недомолвок. — Получается, у нас сразу две невесты.

— Слишком все это быстро, — вдруг произнес Даниэль, затягиваясь и лениво выпуская струйки табачного дыма. — Я бы даже сказал, подозрительно быстро. Вы не находите?

Все повернулись к нему. А мое сердце резко сжалось.

— После всего, что произошло за последние недели, — спокойно заметил Эдвард, — я бы не назвал скорость самым опасным из обстоятельств.

В их голосах не было прямого вызова. Но напряжение между ними стало ощутимым мгновенно. Настолько, что даже отец бросил на сына тяжелый предупреждающий взгляд.

— Даниэль, — сказал он. — Если тебе нечего пожелать сестре, лучше промолчи.

Даниэль криво усмехнулся.

— Желаю ей счастья, разумеется. И особенно — долгого брака.

Сказано было достаточно мягко, чтобы формально не придраться. И достаточно зло, чтобы я сразу поняла: брат не верит Эдварду ни на грош.

А может быть, боится его.

Полковник Броссар, которому ситуация становилась все менее понятна, зато все более нравилась как повод для тоста, уже просил шампанское. Рой смеялся. Джия чуть не плакала от радости. Отец был горд и насторожен одновременно. Только я стояла посреди всего этого сияющего, напряженного, дышащего будущим круга и чувствовала, как тонко натянута почва под ногами.

Меня поздравляли.

Рой поднес мою руку к губам и сказал, что теперь почти чувствует себя родственником. Полковник поцеловал мне пальцы с пьяноватой учтивостью. Отец громогласно заявил, что, несмотря на дурное время, судьба все же умеет быть щедрой. Даже Пея, стоявшая чуть поодаль у двери, прикрыла глаза так, будто благодарила Будду за еще одну благополучно устроенную женскую судьбу.

И только Джия, обнимая меня, шепнула на ухо:

— Ты дрожишь.

— Немного.

— Ты счастлива?

Я не успела ответить.

Потому что в этот момент Эдвард сказал:

— Месье Марэ, если позволите, я хотел бы поговорить с вашей дочерью несколько минут. Разумеется, в саду. При всех мыслимых приличиях.

Отец фыркнул.

— Господи, Фейн, неужели в Англии даже обрученные говорят друг с другом как по протоколу?

Но, кажется, это его скорее позабавило.

— Идите. Только недалеко.

Мы вышли в сад молча.

Луна уже поднималась над деревьями. Пахло жасмином, влажной землей и теплой листвой. Где-то у реки стрекотали цикады, а дом за спиной гудел голосами, смехом и звоном бокалов.

Мы дошли до белой беседки, оплетенной тропической зеленью, и только там он остановился.

Я повернулась к нему.

Ни одного человека рядом. Только мы вдвоем. И ночь.

— Значит, теперь это официально, — сказала я.

— Да.

— Вы сыграли роль превосходно, мистер Фейн.

Он чуть сощурился.

— Не начинайте.

— Почему? — спросила я почти с горечью. — Разве не этого вы хотели? Все получилось идеально. Отец доволен, Картер унижен, общество будет шептаться ровно столько, сколько нужно. Чего еще желать?

Он молчал.

Я чувствовала, как все раздражение, страх, усталость последних дней собираются у меня внутри в одну горячую, почти слепую волну.

— Вы сказали ему, что будете беречь меня, — продолжила я. — Это тоже часть игры?

Эдвард резко шагнул ближе.

— Киара, - выдохнул он.

— Что?

— Я сказал это не для игры.

Тон его был негромкий. Но в нем появилось что-то такое, от чего у меня мгновенно перехватило дыхание.

— Тогда для чего? — спросила я уже тише.

Он смотрел на меня долго.

Так долго, что у меня начали дрожать руки.

— Я не всегда могу сказать вам правду так, как следовало бы, — произнес он наконец. — Но в одном вы должны быть уверены: я не позволю Картеру или кому-либо еще причинить вам вред.

Я усмехнулась, но эта усмешка вышла слишком слабой, почти болезненной.

— Иногда мне кажется, что самый большой вред мне причиняете именно вы.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— Возможно, — сказал он после паузы. — И если так, то мне нечем оправдаться.

От этих слов внутри стало еще больнее.

Потому что я ждала чего угодно: спора, холода, даже раздражения. Но не этой усталой честности.

В беседке повисла тишина.

Потом он вдруг снял перчатку и осторожно коснулся моей руки.

— Через неделю свадьба вашей сестры, — сказал он. — После нее мы должны будем решить, как действовать дальше.

— Решить? — переспросила я. — Разве все уже не решено?

Он чуть опустил глаза на наши руки.

— Для окружающих — да.

— А для нас?

На этот вопрос он ответил не сразу.

— Для нас, — сказал он наконец, — все только становится опаснее.

Я знала, что это правда.

И именно поэтому, наверное, не отняла руку.

Дом за спиной смеялся и шумел, словно впереди нас ждала обычная счастливая помолвка.

Но мы оба уже понимали: настоящих простых вещей в нашей истории больше не будет.

Глава 22. Белые лотосы

Утро свадьбы Джии выдалось ясным и слишком красивым.

С первых лучей солнца в доме стоял запах цветов, горячего утюга, пудры, лака для волос, кофе и взволнованного женского счастья. Слуги бегали вверх и вниз по лестницам, неся коробки, шляпные картонки, букеты, ленты, подносы с шоколадом и чайными чашками, забытыми на комодах. Пея уже с рассвета распоряжалась так, словно командовала целым полком, и даже отец, которому обычно не нравилось, когда кто-либо шумит в его доме без его прямого позволения, в этот день только мрачновато терпел и ходил из комнаты в комнату с видом человека, пытающегося понять, почему его собственная дочь решила выйти замуж именно сегодня и именно так быстро.

Я вошла к Джии, когда Парамита заканчивала расправлять на кровати подвенечное платье.

На мгновение я остановилась в дверях.

Белый шелк лежал на покрывале так легко, словно не ткань это была, а вода, которую кто-то поймал и заставил застыть. Поверх — тонкое кружево, будто вытканное из воздуха. На стуле ждали туфли цвета сливок, длинные перчатки, крошечная сумочка, нить жемчуга и букет белых лотосов, присланный рано утром Роем.

Белые лотосы.

Я не сразу подошла к ним.

Почему-то именно они тронули меня сильнее всего.

Наверное, потому, что Рой уже давно научился угадывать Джию лучше, чем многие люди, знавшие ее с детства. Он дарил не просто цветы, а именно те, от которых ее лицо всегда делалось тихим и светлым.

— Ты почему стоишь, как будто пришла на чужую свадьбу? — улыбнулась Джия, сидя перед зеркалом в нижней юбке и тонкой шелковой рубашке.

Я очнулась.

— Потому что ты выглядишь как сказочное видение.

— Еще нет. Пока я похожа на женщину, которую вот-вот задушат корсетом.

Я рассмеялась и подошла к ней.

Парамита уже укладывала ее волосы мягкими волнами, открывающими шею и уши. Щеки у Джии порозовели от волнения, в глазах стоял тот свет, который появляется только у человека, стоящего на пороге новой жизни и все еще не до конца верящего, что эта жизнь и правда его ждет.

— Ты счастлива? — спросила я, сама не замечая, как тихо прозвучал мой голос.

Она поймала мой взгляд в зеркале.

И тоже вдруг сделалась тише.

— Да, — ответила она после короткой паузы. — Очень.

В этом да не было ни взрыва, ни отчаяния, ни слепого пожара.

Только уверенность.

И я подумала о том, что, наверное, именно так и выглядит настоящая любовь, которая не разрушает, а созидает.

Я помогала Парамите застегивать платье, держала шлейф, подавала ленты, расправляла фату, и все время не могла отделаться от одной и той же мысли:

у Джии будет настоящая свадьба.

Настоящий жених. Настоящее кольцо. Настоящая церковь. Настоящее навсегда, в которое верят оба.

А мой собственный будущий брак с каждым днем все сильнее начинал походить на дорогую, великолепно разыгранную ложь.

Эта мысль не была новой. Но именно сегодня, глядя на сестру в белом, я впервые ощутила ее не умом, а сердцем, почти как физическую боль.

Когда отец вошел за Джией, даже Пея замерла.

Он был в лучшем своем костюме, гладко выбрит, волосы приглажены, сапоги начищены. И все же в его лице оставалось что-то растроганное, незащищенное, почти мальчишеское, чего я не видела в нем, наверное, с детства.

Он остановился на пороге и несколько секунд просто смотрел на старшую дочь.

— Ну? — сказала Джия, стараясь улыбнуться. — Неужели я так плохо выгляжу?

Отец кашлянул.

— Выглядишь так, будто слишком быстро собралась покинуть мой дом.

Это и было признанием в любви, доступным Эдмонду Марэ.

Я отвернулась, потому что глаза мои вдруг защипало.

Церковь во Вьентьяне сияла белизной и золотом.

Внутри пахло ладаном, пчелиным воском, цветами и множеством людей, собравшихся под ее сводами. Высшее общество Лаоса и немногие еще оставшиеся в городе европейские семьи почти полностью заполнили ряды. Война, страхи, недавний мятеж, слухи о новых диверсиях — всё на пару часов было отодвинуто к дверям церкви, словно Бог, золото и свет настаивали хотя бы на кратком праве любви существовать отдельно от ужаса мира.

Я сидела в первом ряду. Рядом Даниэль, раздраженный, нетерпеливый, уже несколько раз пожаловавшийся, что архиепископ любит церемонии больше, чем приличествует мужчине. За нами шептались дамы. Еще дальше офицеры, чиновники, семьи, которых я знала с детства. В противоположном ряду, со стороны жениха, сидели несколько друзей и деловых знакомых Роя.

Эдвард стоял у алтаря шафером.

На нем был темный утренний костюм, безукоризненный до последней складки. Волосы гладко зачесаны назад, лицо серьезно, почти непроницаемо. Со стороны можно было подумать, что он просто играет положенную роль в свадьбе друга. И только я, зная его хотя бы чуть больше остальных, улавливала в линиях его рта и в неподвижности плеч что-то слишком жесткое для обычной церковной торжественности.

Джия вошла под руку с отцом.

Она и впрямь плыла между рядами, как видение, невеста из белого света, шелка и хрупкой надежды. Букет белых лотосов дрожал в ее пальцах. Рой, увидев ее, изменился в лице так заметно, что даже люди вокруг невольно улыбнулись.

В его глазах было обожание, подлинное, почти благоговейное счастье.

И в ту же секунду я ощутила укол чего-то очень странного.

Не зависти к Джии. Нет.

Зависти к самой возможности такой любви.

Я перевела взгляд на Эдварда.

Он тоже смотрел на новобрачных.

И на одно мгновение мне показалось, что его лицо стало мягче.

Но уже в следующую секунду он снова превратился в безупречно сдержанного английского шафера.

Когда архиепископ объявил Джию и Роя мужем и женой, Рой отбросил вуаль и поцеловал ее так трепетно, что несколько дам в соседних рядах утерли глаза платками. Джия смеялась сквозь слезы. Отец отвернулся, будто его неожиданно заинтересовал витраж в боковом нефе. Даниэль буркнул себе под нос нечто про то, что наконец можно сесть, но я даже не удостоила его взглядом.

Я смотрела на сестру и думала только о том, что с этого мгновения она уже не Джия Марэ.

Она — миссис Томпсон. Жена. Любимая женщина. Счастливая невеста, ставшая счастливой женой.

И как бы я ни радовалась за нее, внутри что-то тихо и болезненно треснуло.

После церкви все поехали в дом Роя.

Отец ошибался, когда боялся, что американец не сможет устроить свадьбу достойно. Дом Томпсона оказался полон той роскоши, которая не кричит, а уверенно говорит о себе сама: белые скатерти, темное полированное дерево, реки дорогого шампанского, букеты роз и лотосов, индийские слуги в красных чалмах, безупречная еда, дорогая музыка, легкость, с какой распоряжаются пространством только люди, привыкшие к деньгам как к воздуху.

И все же, несмотря на это великолепие, меня больше занимали не столы и не хрусталь, а то, как Рой смотрел на Джию.

Он не спускал с нее глаз.

И чем дольше я это видела, тем яснее понимала: в его любви нет ничего фальшивого.

Меня посадили между лысоватым мистером Эстерманом и американкой по имени миссис Вуверт — вдовой лет сорока, которая с первого взгляда показалась мне смесью светской львицы, речного капитана и табачного дыма.

Она носила короткую рыжую стрижку по последней моде, длинный мундштук, узкое платье и выражение лица женщины, которую поздно пытаться испугать приличиями. Почти каждого она называла милочка или дорогуша, говорила чуть громче допустимого и смотрела на окружающих так, будто заранее знала, кто из них обанкротится первым.

— Очаровательная страна, — заявила она, оглядывая зал и затягиваясь. — Жара, мужчины, золото и революция. Я начинаю понимать, почему некоторые люди отсюда не уезжают.

Я едва не закашлялась от дыма.

— Вам нравится Лаос, миссис Вуверт?

— Милочка, — сказала она, щуря глаза сквозь сигарный дым, — мне нравится всякая страна, где можно заработать. А если там еще и красивые мужчины, то вовсе грех жаловаться.

Мистер Эстерман одобрительно хмыкнул.

— Особенно если до краха остается совсем немного времени.

Я повернула голову.

— До какого краха?

Вдовушка прищурилась.

— Ах, значит, вас еще не посвятили в прелести грядущих месяцев?

— Оставьте девочку, — пробормотал Эстерман. — Пусть хотя бы сегодня верит в праздничный мир.

— Девочкам всегда стоит знать правду раньше, чем мужчинам удается проиграть их будущее в карты, — отрезала миссис Вуверт.

Она понизила голос.

— Если Уолл-стрит рухнет, дорогуша, каток прокатится и по Парижу, и по Лондону, и по вашим колониям. Особенно по таким хозяйствам, как здесь, где много земли, много амбиций и слишком много долгов.

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

Слова ее вдруг соединились с тем, что я уже слышала от Махавира Абусарии, от отца, от мужчин за ужином и от Эдварда.

Мир действительно шатался.

Не только наш дом. Не только плантация. Весь мир.

— Ваш отец, полагаю, почувствует это на собственной шкуре, — с деловым равнодушием добавил Эстерман. — Времена легких кредитов подходят к концу.

Я перевела взгляд через зал.

Отец стоял с генералом Морселье и полковником Броссаром, смеялся, жестикулировал, спорил и выглядел, как всегда, хозяином положения.

Но теперь я уже не была уверена, что это правда.

Музыка заиграла громче. Одна за другой пары начали выходить в центр зала. Миссис Вуверт, не успев допить шампанское, немедленно увлекла мистера Эстерамана танцевать с таким видом, будто сорок лет, вдовство и мировой кризис не могли служить уважительной причиной сидеть на месте.

Я осталась одна за столом.

Вернее, не одна вокруг по-прежнему были люди, слуги, разговоры, смех. Но внутри я ощущала себя совсем отдельно от этого праздника.

Мне не нужно было искать Эдварда.

Я чувствовала его присутствие кожей.

Подняв глаза, я увидела его у дальней колонны.

Он стоял в стороне от танцующих, с бокалом в руке, и смотрел не на Роя, не на Джию, не на генерала, не на шумный круг гостей.

Он смотрел на меня. Неотрывно.

И этот взгляд был настолько тяжелым, полным чего-то несказанного, что мне пришлось первой опустить глаза.

— Мадемуазель Киара? — вдруг произнес кто-то надо мной.

Вздрогнув, поднимаю глаза. Это был молодой офицер, его лицо показалось мне знакомым.

— Вы не узнаете меня? — улыбается он, — я Франсуа Герен, кузен Талы. Мы с вами танцевали у нее в гостях. Не помните?

— О, месье Герен! — воскликнула я от неожиданности. — Конечно я помню вас! Как поживаете?

Я несколько озадачено уставилась на его форму. Мне казалось, что в нашу первую встречу Франсуа не упоминал о военной службе. Он больше всего походил на беспечного повесу. Видимо поняв, о чем я думаю, парень смущенно провел пальцами по волосам.

— Вот недавно вступил в ряды французской армии, — проговорил он, одергивая одежду, словно оправдываясь. — Родители сказали, что пора бы мне заняться делом.

— Весьма ценный совет, — весело замечаю.

И не сдержавшись, мы оба рассмеялись.

— Не хотите ли со мной потанцевать, мадемуазель Киара?

Он протянул руку в белой перчатке и застыл в ожидании моего ответа.

— С большим удовольствием, — смеюсь и кладу свою ладонь.

Глаза Франсуа засветились, и он повел меня в танец. Мелодичный ритм позволил вести беседу.

— Это правда, что говорят? Вы обручены с Фейном?

— Да.

Он помолчал.

— Как вам кажется, он сможет сделать вас счастливой?

Вопрос ударил слишком точно.

Я отвела взгляд.

— Мне кажется, месье Герен, что брак не всегда начинается со счастья.

— Значит, вы не уверены.

— А вы слишком прямолинейны.

Он слабо улыбнулся.

— Я просто француз. Мы редко умеем молчать там, где англичане все превращают в тайну.

Танец закончился, и я с облегчением вернулась к своему месту.

Я уже хотела остаться там до конца вечера, не двигаться и не думать, как вдруг подняла глаза и увидела, что Эдвард исчез из зала.

Это почему-то задело меня сильнее, чем следовало бы.

Как глупо, подумала я. Как унизительно. Ты уже ждешь от человека, обещавшего тебе фиктивный брак, не только внимания, но и постоянного присутствия.

И в эту секунду я поняла: сколько бы я ни повторяла себе, что наш брак — сделка, сердце мое в эту сделку уже не верит.