Кровь и Корона

Я скакал на север, к перевалу Мертвого Ветра, и я знал, что это будет самая опасная битва в моей жизни.

Но я был готов встретить ее. Ради нее.

Перевал Мертвого Ветра встретил меня ледяным, пронизывающим ветром, который, казалось, дул прямо из горных недр, и серым, низким, давящим небом, которое нависало над землей, как тяжелая крышка. Лагерь армии раскинулся между двумя скалистыми, отвесными утесами, и я слышал звон оружия, ржание лошадей, крики командиров, отдающих приказы. В воздухе пахло дымом, железом и тем особым, напряженным запахом страха, который всегда предшествует большой битве.

Я нашел Лавию в большой, брезентовой палатке командира, стоящей в центре лагеря. Она стояла над картой, разложенной на складном, походном столе, и ее черные волосы, обычно такие блестящие и ухоженные, были заплетены в тугую, практичную косу. Ее глаза, сапфировые и глубокие, были сосредоточены на карте, и она что-то быстро говорила офицерам, стоящим вокруг.

Увидев меня, она подняла голову, и в ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с такой радостью, что у меня перехватило дыхание.

— Халлас? — спросила она, и в ее голосе была смесь удивления и радости. — Что ты здесь делаешь? Как ты нашел меня?

— Я пришел защищать тебя, — ответил я, чувствуя, как тепло разливается в моей груди, согревая даже этот ледяной ветер.

— Я не нуждаюсь в защите, — сказала она, но в ее голосе не было гнева, только удивление и... счастье.

— Я знаю, — ответил я, делая шаг к ней. — Но я все равно буду рядом. Я обещал тебе, помнишь?

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все. Счастье, надежда, любовь — все, что я искал в этом мире и не находил.

— Тогда добро пожаловать на войну, Халлас, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь.

И я знал, что мы будем сражаться вместе. И мы победим. Мы должны победить.

Глава 13: Жидкий кристалл и битва при перевале

Лагерь армии Армана у перевала Мертвого Ветра жил своей напряженной, пульсирующей жизнью, словно огромный, потревоженный улей. Солдаты чистили оружие, точа клинки о точильные камни с монотонным, скрежещущим звуком, укрепляли частокол, вбивая в промерзшую землю заостренные колья, разводили костры, от которых поднимался густой, серый дым, смешиваясь с низкими, свинцовыми облаками. В воздухе, разреженном и холодном, пахло железом, потом, лошадиным навозом и тем особым предчувствием близкой битвы, которое никогда не обманывает, которое можно почувствовать кожей и нюхом, как запах приближающейся грозы.

Я вошел в командную палатку, и первое, что увидел — она. Лавия стояла над тактическим столом, на котором, мягко мерцая голубоватым, пульсирующим светом, лежал жидкий кристалл. Проекция карты перевала и окрестных земель парила над его поверхностью, объемная и детальная, как живая, пульсирующая, меняющаяся в реальном времени. Каждое движение ее пальцев, тонких и уверенных, заставляло карту менять масштаб, поворачиваться, показывая то общую панораму сражения, то мельчайшие детали рельефа — каждый овраг, каждый выступ скалы, каждую тропу.

На ней была легкая, кольчужная рубаха поверх темно-синего, шерстяного дублета, черные волосы заплетены в тугую, аккуратную косу, а глаза цвета сапфиров смотрели на карту с холодным, расчетливым вниманием опытного стратега.

— Дозорные сообщают, что основная армия демонов движется через три ущелья, — сказала она, не поднимая головы, обращаясь к офицерам, стоящим вокруг стола. — Они разделились на три колонны. Каждая примерно по пять тысяч. Если мы встретим их в лоб на равнине, нас просто раздавят числом. — Она провела пальцем по карте, и линии движения демонов засветились ярко-красным, угрожающим светом. — Но если мы ударим в центре и отрежем их, возможно, они потеряют связь, замедлятся, и мы сможем разбить их по частям.

— Ты уверена, что они не обойдут нас с флангов? — спросил один из командиров, стоящий у стола. Это был грузный, седой мужчина с глубокими шрамами на лице и тяжелым, железным взглядом. — Там, у южной скалы, есть узкий проход. Если они пойдут туда, они могут зайти нам в тыл.

— Они не пойдут, — ответила Лавия, и ее голос был тверд, как сталь. — Проход слишком узкий, слишком извилистый. Они потеряют там слишком много времени и скорости. А скорость — их главное преимущество.

Я стоял у входа, наблюдая за ней. Она была совсем другой, чем на балу, чем в поместье, чем в той первой, памятной ночи. Не беззаботной девушкой, кружащейся в танце, не внучкой старого графа, играющей в светские игры. Она была командиром, стратегом, лидером. И в этом ее величии, в этой холодной, военной красоте я чувствовал странную, почти болезненную гордость.

— А если они пошлют летунов? — спросил другой офицер, молодой, с горящими глазами. — Тех тварей с крыльями, что пикируют с неба?

— Мы выставили лучников на скалах, — ответила Лавия, указывая на карту, где загорелись желтые точки. — Если они поднимутся в воздух, наши стрелы достанут их раньше, чем они успеют нанести удар. Я приказала замочить наконечники в священном масле — даже демоны не любят его вкус.

Она подняла голову и заметила меня. В ее глазах мелькнула искра удивления, смешанная с радостью, которую она тут же спрятала под маской командира.

— Халлас, — сказала она, и в ее голосе появилась мягкость, которой не было минуту назад. — Ты пришел. Я думала, ты не успеешь.

— Я обещал, — ответил я, подходя ближе. — Я всегда прихожу, когда обещаю.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все.

— Ты вовремя, — сказала она. — У нас есть работа.

Я подошел к столу и посмотрел на карту. Жидкий кристалл мерцал, переливаясь, показывая рельеф местности, расположение сил противника и наши оборонительные позиции. Я никогда не видел ничего подобного — это было искусство войны, возведенное в степень магии, где каждый камень, каждая тропинка были видны, как на ладони.

— Это потрясающе, — сказал я, и мой голос был полон искреннего, неподдельного восхищения.

— Жидкий кристалл, — объяснила Лавия, и в ее голосе послышалась гордость. — Технология Гальтера, их магов-камнерезов. Они используют его в магии, в зельях, в картографии. Я заказала эту проекцию специально для тактического планирования. — Она провела рукой по поверхности, и карта изменилась, показывая расположение наших войск, укреплений и резервов. — Мы стоим здесь, у перевала. Если демоны прорвутся, они выйдут на равнины и пойдут на Амерту, сжигая все на своем пути. Мы должны остановить их здесь, любой ценой.

— Что ты хочешь от меня? — спросил я, глядя на нее.

— Ты — разведчик, — сказала она, и в ее голосе была уверенность. — Ты умеешь видеть то, что другие не замечают. Ты пройдешь через скалы и доложишь мне о реальном положении врага. Я не до конца верю нашим дозорным — они могут ошибаться, могут не заметить чего-то важного.

— Ты доверяешь мне? — спросил я, чувствуя, как в груди зарождается странное, теплое чувство.

— Я доверяю тебе, — ответила она, и ее глаза встретились с моими. — Ты единственный, кому я могу доверять здесь, в этом аду.

Я кивнул, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе, как теплый дождь на сухой земле.

— Я пойду, — сказал я. — Я принесу тебе правду.

Я вышел из палатки, и ветер, холодный и пронизывающий, ударил в лицо, обжигая кожу. На горизонте уже сгущались тучи — не обычные осенние облака, а та особенная, зловещая тьма, что приходит вместе с демонами, пронизанная красными молниями и тяжелым, давящим присутствием.

Я вскочил на лошадь, взятую из конюшен графа, и поскакал к скалам, оставляя лагерь позади. Я чувствовал на себе взгляд Лавии — она стояла у входа в палатку, не прячась, и смотрела мне вслед, ее руки были скрещены на груди, а в глазах горела смесь надежды и тревоги.

Я знал, что это только начало. Но я был готов.

Я пробирался между скал, чувствуя, как холодный, ледяной ветер пронизывает одежду, добираясь до самых костей. Мои звериные глаза, привыкшие к темноте и острым деталям, различали мельчайшие следы, которые не увидел бы обычный человек. Я видел глубокие борозды в земле, оставленные когтями демонов, обломки их оружия, пятна застывшей, черной крови. Они прошли здесь недавно, может быть, час или два назад.

И в этот момент я увидел их.

Тысячи тварей стояли у подножия гор, их тела, покрытые чешуей и грубой, серой кожей, сливались с камнем. Их глаза, бесчисленные, горели красным, тусклым огнем. Они ждали. Они знали, что мы здесь. Они знали, что мы готовимся ударить. Они стояли в полной, зловещей тишине, и эта тишина была страшнее любого рева.

Я посчитал их силы, запомнил их позиции, отметил слабые места в их построении — там, где их ряды были тоньше, где между отрядами зияли разрывы. Затем развернул лошадь и поскакал обратно, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

— Они знают о нас, — сказал я, ворвавшись в палатку, где все еще стояли офицеры. — Они ждут. Они не будут атаковать первыми. Они знают, что мы приготовили ловушку, они чувствуют ее.

— Тогда мы должны изменить тактику, — сказала Лавия, и ее глаза загорелись тем особым, холодным огнем, который я видел только у великих стратегов. — Мы ударим первыми. Ночью, когда они не будут ждать.

Я смотрел на нее, чувствуя, как в моей душе зарождается глубокое, безграничное уважение.

— Ты — настоящий стратег, Лавия, — сказал я.

— Я читала много книг, — ответила она, и в ее голосе послышалась легкая, почти неуловимая улыбка. — Теперь пришло время применить их на практике.

Ночь накрыла перевал черным, бархатным покрывалом, усыпанным холодными, равнодушными звездами. Звезды прятались за тяжелыми, свинцовыми тучами, и только редкие, робкие лучи пробивались сквозь них, освещая землю призрачным, серебряным светом. Мы выступили тихо, без барабанов и труб, без боевых кличей. Наши солдаты двигались бесшумно, как тени, их дыхание было приглушено, шаги мягко ступали по мерзлой земле.

В центре колонны шла Лавия, и она вела их вперед, в самое сердце тьмы.

Я шел рядом с ней, чувствуя, как сердце бьется в унисон с ее шагами.

— Ты готова? — спросил я, и мой голос был тих, но тверд.

— Всегда, — ответила она, и в ее голосе не было ни капли сомнения.

Битва началась внезапно, как удар молнии, как взрыв, разорвавший ночную тишину. Мы ударили по центру вражеского войска, и демоны закричали, пытаясь перестроиться, но было уже поздно. Наша атака была стремительной и сокрушительной. Лавия вела своих солдат в бой, и я видел, как она сражается — легко, грациозно, смертоносно. Ее меч сверкал в темноте, оставляя за собой кровавые, серебряные следы, и каждый ее удар находил цель.

Я был рядом с ней, прикрывая ее спину, ее фланги. Когти альдера сверкали в темноте, разрывая серую плоть тварей, и я рубил тех, кто пытался добраться до нее, кто видел в ней главную угрозу.

— Они отступают! — крикнул кто-то рядом, и голос его был полон удивления и торжества. — Мы победили!

И действительно, демоны начали отступать, уходя в скалы, в темноту, из которой они пришли. Мы стояли на поле битвы, тяжело дыша, и смотрели на уходящую тьму, которая таяла, как утренний туман.

— Мы победили, — сказала Лавия, и в ее голосе была усталость, смешанная с радостью.

— Мы победили, — повторил я, чувствуя, как в груди разливается тепло, согревающее изнутри.

Мы смотрели на звезды, которые начали появляться из-за туч, одна за другой, как алмазы на черном бархате. Ветер стихал, и в его шепоте уже не было угрозы.

Я знал, что это только начало, что тьма лишь отступила, чтобы собраться с новыми силами. Но мы были готовы. Мы были сильны. И мы были вместе.

Глава 14: Клятва в ночи

Ночь после битвы была тихой. Слишком тихой. Тишина эта была неестественной, зыбкой, как поверхность замерзшего озера, под которой таится темная, глубокая вода. Демоны отступили, но мы знали, что это лишь временная передышка, короткая пауза перед следующим актом трагедии. Тьма перегруппировывалась где-то в горах, в своих темных, недоступных логовах, готовясь к новому, еще более сокрушительному удару. Раненые стонали в импровизированных лазаретах, их крики и стоны смешивались с запахом крови, гноя и травяных настоек, которыми лекари пытались заглушить боль. Солдаты сидели у костров, чистили оружие, говорили тихо, приглушенно, и в их голосах слышалась та особая, тяжелая усталость, которая приходит только после боя, когда адреналин уходит, оставляя лишь пустоту и дрожь в руках. Над лагерем витал запах дыма, крови, пота и той особенной, щемящей тоски, которая всегда приходит после победы, когда ты понимаешь, что цена ее слишком высока.

Я стоял на краю обрыва, глядя на темные, зубчатые силуэты гор, где скрылись остатки вражеской армии. Ветер играл с моими волосами, холодными пальцами касался лица, и я чувствовал, как он пробирается под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Но внутри меня горел огонь. Тот самый огонь, который зажегся, когда я увидел ее у тактического стола, когда я сражался рядом с ней, когда я понял, что не могу ее потерять. Этот огонь был сильнее холода, сильнее страха, сильнее самой смерти.

Приказ пришел через час после окончания битвы, когда мы еще не успели опомниться от пережитого ужаса. Гонец из штаба короля, весь в пыли и поту, доставил запечатанный сургучом свиток, и Лавия прочитала его вслух, стоя у догорающего костра, в свете которого ее лицо казалось вырезанным из янтаря:

— «Армии королевства объединяются у крепости графа Варша Изельтара. Все отряды, находящиеся на северных рубежах, должны выдвинуться к крепости в течение трех дней. Дальнейшие приказы будут даны на месте. Король Гилберт Брейтен, маршал Армана».

Лавия свернула свиток и посмотрела на меня. В ее глазах, сапфировых и глубоких, была стальная, несгибаемая решимость, но я видел и другое — усталость, глубокую, въевшуюся в душу, которую не смыть ни сном, ни отдыхом, ни даже победой. Это была усталость командира, который несет на своих плечах жизни сотен людей.

— Мы выступаем на рассвете, — сказала она, и ее голос был ровен, но в нем слышалась та особая, железная нота, которая не терпела возражений. — Ты готов?

— Всегда, — ответил я, хотя внутри меня все сжималось от мысли, что каждый следующий день может стать последним, что каждый шаг может оказаться шагом в пустоту.

Она улыбнулась — коротко, едва заметно — и кивнула, затем повернулась, чтобы отдать приказы офицерам. Я смотрел ей вслед, и в груди росло странное, тяжелое, почти болезненное чувство. Я знал, что если упущу этот момент, если позволю страху и сомнениям взять верх, то больше никогда не смогу сказать ей то, что должен. Слова застревали в горле, как кости, и я чувствовал, что время уходит, утекает сквозь пальцы, как вода.

Я догнал ее у входа в ее походную палатку, где она уже собиралась скрыться от посторонних глаз.

— Лавия, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, почти сорванно. — Мне нужно поговорить с тобой. Это важно.

Она обернулась. В свете догорающих костров ее лицо, обрамленное темными, растрепавшимися прядями, казалось еще более прекрасным, почти нереальным — острые, точеные скулы, сапфировые глаза, в которых отражались отблески пламени, и легкая, неуловимая улыбка, которая всегда появлялась, когда она смотрела на меня.

— Что случилось, Халлас? — спросила она, и в ее голосе была мягкость, которую она не позволяла себе на людях.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как в груди тесно от слов, которые я носил в себе так долго. Я никогда не был хорош в словах. Я был вором, а не поэтом, я привык действовать, а не говорить, красть, а не просить. Но сейчас слова лились сами собой, как вода из прорванной плотины.

— Я не могу потерять тебя, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Я знаю, что это глупо. Я знаю, что я — никто. Вор, полукровка, бывший член гильдии, человек без прошлого и без будущего. Я не достоин даже смотреть на тебя, не то что говорить с тобой. Но я не могу представить свою жизнь без тебя. Она стала пустой до того, как я встретил тебя, и теперь, когда ты есть, я не хочу возвращаться в ту пустоту.

Я опустился на одно колено, чувствуя, как холодная, промерзшая земля касается моей кожи, как мелкие камешки впиваются в колено.

— Я клянусь тебе, Лавия Гесингер, — сказал я, и мой голос стал тверже, чем я ожидал, чем я когда-либо мог себе представить. — Я клянусь служить тебе до конца своих дней, хранить тебя от любой беды. Я клянусь защищать тебя, даже если это будет стоить мне жизни. Я клянусь быть рядом, что бы ни случилось — в радости и в горе, в победе и в поражении, в свете и во тьме. Это не просто слова, Лавия. Это клятва. Моя клятва.

Лавия смотрела на меня. В ее глазах, сапфировых и глубоких, блеснули слезы, которые она не пыталась скрыть. Она стояла неподвижно, и я чувствовал, как ветер играет с ее волосами, как пламя костров отбрасывает золотые блики на ее лицо.

— Встань, — сказала она тихо, и ее голос дрогнул. — Ты не должен этого делать. Ты не должен стоять на коленях передо мной.

— Я должен, — ответил я, не поднимаясь. — Я должен, потому что ты — единственная, кто заставила меня поверить, что я могу быть кем-то большим, чем просто вор. Ты заставила меня поверить, что я могу быть героем. Ты дала мне надежду, Лавия. А надежда — это единственное, что у меня осталось.

Она шагнула ко мне и взяла мое лицо в свои руки. Ее пальцы были теплыми, несмотря на холод, и я чувствовал, как они дрожат — так же, как дрожало мое сердце.

— Я принимаю твою клятву, Халлас, — сказала она, и в ее голосе была сила, которую я никогда не слышал раньше. — Но знай, что я тоже клянусь. Я клянусь, что буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, где бы ты ни был, я буду ждать тебя. Я буду верить в тебя. Я буду любить тебя.

Она поцеловала меня. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, но он обжег меня, как пламя, проник в самую душу, согревая все, что было холодного и пустого внутри. Я чувствовал, как в моей груди зарождается что-то новое, что-то, чего я никогда не знал раньше. Надежда. Счастье. Любовь.

— Я буду с тобой, — прошептала она, отстраняясь, и ее глаза встретились с моими. — Всегда.

За сотни миль от нас, в каменной башне Глеотхайна, среди книг и магических артефактов, Хелвард сидел у высокого, стрельчатого окна, глядя на ночной, засыпающий город. Он чувствовал, как через клятву, связывающую его с Халласом, к нему приходит странное, теплое, почти забытое чувство. Оно было смешанным — радость, страх, надежда, любовь — и оно переполняло его, заставляя сердце биться быстрее. Он закрыл глаза, пытаясь понять, что это, откуда оно пришло, и в темноте своего сознания он увидел его — Халласа, стоящего на коленях перед девушкой с сапфировыми глазами.

— Он дал клятву, — прошептал Хелвард, и его голос прозвучал тихо и удивленно. — Он дал клятву ей. Он любит ее.

Роза подошла к нему бесшумно, как тень. Она держала в руках две глиняные кружки с горячим, травяным чаем, от которого поднимался пар, и протянула одну Хелварду.

— Ты чувствуешь его? — спросила она, садясь рядом на широкий, каменный подоконник. Ее голос был тих, но в нем слышалась та особая, понимающая мягкость, которую она редко позволяла себе.

— Да, — ответил Хелвард, принимая кружку и ощущая, как тепло разливается по пальцам. — Он счастлив. Но он боится. Он боится потерять ее. Боится, что тьма отнимет у него это счастье.

— А ты? — спросила Роза, и в ее голосе появилась та особенная, проникновенная нота, которую она прятала под маской воина. — Ты тоже боишься?

Хелвард помолчал. Он смотрел на город, на огни, мерцающие внизу, на далекие звезды, холодные и равнодушные. Затем медленно кивнул.

— Я боюсь, — признался он, и слова дались ему с трудом, как будто он выдавал самую большую тайну. — Я боюсь, что мы не успеем. Что тьма окажется сильнее нас, несмотря на все наши усилия. Я боюсь, что потеряю вас. Всех. Халласа, тебя, Глеотхайна, Рикуса, всех, кто стал мне близок. Я боюсь, что корона никогда не будет найдена, и что мир, который мы пытаемся спасти, все равно погибнет.

Роза взяла его руку. Ее пальцы были теплыми, и Хелвард почувствовал, как это тепло проникает в его душу, разгоняя холод страха и сомнений.

— Мы справимся, — сказала она, и в ее голосе была та уверенность, которую он так искал в себе и не находил. — Мы всегда справлялись, Хелвард. Мы прошли через ад, через демонов, через древние руины. Мы собрали героев, которые не верили в себя. Мы сражались с тенью императора. Мы не сдавались, когда все было против нас. Мы справимся и сейчас.

Хелвард смотрел на нее. В свете свечей ее лицо, обычно такое холодное и непроницаемое, казалось мягким, почти уютным, как дом, в который всегда хочется вернуться, как тепло, которое согревает в самую лютую стужу.

— Как ты можешь быть так уверена? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Потому что я верю в нас, — ответила Роза, и ее голос был тверд, как сталь. — Я верю в тебя. Я верю в Халласа. Я верю в Глеотхайна. Я верю в каждого из нас. Мы — команда, Хелвард. Мы — семья. И мы сможем победить тьму.

Она сжала его руку, и он почувствовал, как страх начинает отступать, уступая место надежде.

— Мы справимся, — повторила она. — Я обещаю.

Хелвард кивнул, и в его глазах, все еще влажных от непролитых слез, зажглась искра надежды.

— Мы справимся, — сказал он.

Они сидели у окна, глядя на звезды, и чувствовали, как их связь становится крепче, как их клятва становится прочнее любого камня. Это было начало новой главы — главы, в которой они будут сражаться вместе, плечом к плечу. Главы, в которой они победят.

На рассвете армия выступила к крепости графа Варша. Я скакал рядом с Лавией, и я чувствовал, как ее присутствие, ее близость дает мне силы, которых у меня, казалось, уже не осталось. Впереди нас ждала новая битва, новая тьма. Но я знал, что мы готовы. Я знал, что мы сильны.

— Ты готов? — спросила она, глядя на меня поверх лошадиной гривы, и в ее сапфировых глазах плясали отблески утреннего солнца.

— Всегда, — ответил я, и в этом слове была вся моя жизнь, все мое прошлое и все мое будущее.

Мы скакали вперед, к новой битве, к новой надежде. И я знал, что мы победим. Потому что мы были вместе. Потому что мы были едины.

Глава 15: Ставки драконов

Северные скалы, острые и черные, возвышались над миром, как клыки исполинского, древнего зверя, вгрызающегося в само небо. Здесь, на самой вершине, где ветер выл так громко и пронзительно, что заглушал даже мысли, драконы собирались на свой великий, тайный совет. Они не любили собираться вместе все — слишком разные, слишком гордые, слишком древние, чтобы терпеть присутствие друг друга дольше необходимого. Каждый из них был как отдельная стихия, как отдельный мир, и их единство было хрупким, как лед на весеннем солнце. Но сейчас настал тот редкий, исключительный момент, когда даже эти бессмертные, могущественные существа чувствовали — мир стоит на грани, и от их решения зависит его судьба.

Перед ними, на вершине самой высокой скалы, лежал стол, вырезанный из цельного куска горного хрусталя, прозрачного и чистого, как слеза древнего бога. В его глубине, как в застывшей, вечной воде, пульсировала проекция мира — живая, дышащая, меняющаяся в реальном времени. Сотни огоньков — армии, города, отряды героев, караваны, корабли — двигались по карте, как фигуры на гигантской, невидимой доске для игры, и каждый огонек был чьей-то жизнью, чьей-то судьбой, чьим-то выбором.

Факлат, дракон огня, сидел во главе стола. Его человеческая форма была величественной и пугающей — высокий, статный мужчина с длинными, медными, как расплавленная медь, волосами и золотыми глазами, в которых, казалось, плясало вечное, неугасимое пламя. Он смотрел на проекцию с мрачной, тяжелой задумчивостью, и в его взгляде читалась вековая усталость.

— Они идут к нам, — сказал он, и его голос был подобен рокоту далекого вулкана, низкому и мощному. — Архимаг и его герои. Они хотят пройти испытания, получить благословение и найти корону.

— Глупцы, — усмехнулся дракон воздуха, чей облик был текучим, почти призрачным, сотканным из серебристого, переливающегося тумана. Его голос был похож на шелест ветра в листве, на свист далекой бури. — Они думают, что мы дадим им благословение просто так, как подаяние нищему. Они не понимают, что корона — это не дар. Это проклятие, которое они сами на себя навлекут.

— Не суди их так сурово, Вентур, — возразила драконица воды, и ее голос был мягок и текуч, как сама вода, как шепот ручья. Ее облик был плавным, переливающимся, как поверхность океана в лунном свете. — Они пытаются спасти свой мир, свой народ, свои семьи. Это достойно уважения.

— Достойно уважения? — переспросил дракон земли, и его голос был тяжелым, как каменная глыба, как грохот обвала. — Они убивают друг друга тысячелетиями. Они уничтожают леса, отравляют реки, сжигают поля, выкапывают из недр то, что должно было остаться нетронутым. И теперь они хотят, чтобы мы спасли их от тьмы, которую они сами создали, которую они сами взрастили?