Кровь и Корона

Магия здесь умирала. Я чувствовал это как ледяной холод в груди, как пустоту там, где раньше пульсировала сила, как тишину там, где всегда звучал голос моей крови. Молнии, которые всегда были продолжением моей воли, частью моего естества, теперь молчали, и я чувствовал себя обнаженным, как меч без рукояти, как птица без крыльев. Хуже всего было то, что клятва на запястье тоже притихла, став лишь бледным, почти невидимым узором на коже, словно спящая змея, свернувшаяся в клубок.

— Магия не работает, — сказал Глеотхайн, и в его голосе я услышал тревогу, которую он тщательно старался скрыть за маской спокойствия. — Драконы не любят, когда кто-то пытается использовать чужие силы на их территории. Это их дом, их правила. Придется полагаться только на себя, только на свои руки и ноги.

— Чудесно, — проворчал Рикус, глядя на отвесную, уходящую в небо стену. Его огромные руки сжались в кулаки. — Просто чудесно. Я думал, мы хотя бы немного отдохнем.

Мы начали подъем.

Первые метры дались легко, хотя я и чувствовал, как непривычно тяжело двигаться без магии, без той внутренней поддержки, к которой я привык за долгие годы. Мои руки, привыкшие к заклинаниям и молниям, теперь цеплялись за холодный, шершавый камень, и я чувствовал, как острые края впиваются в ладони, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Но я не мог остановиться. Я не мог сдаться. Слишком многое зависело от этого подъема.

Тельма шла впереди, и ее сила и выносливость, врожденные, звериные, были впечатляющими. Она карабкалась по скале, как горный козел, находя опору там, где другие видели только гладкую стену. Но даже она дышала тяжело, и я видел, как ее мускулистые руки дрожат от напряжения. Роза закрепляла веревки, вбивая стальные крюки в трещины, и ее движения были точными, отточенными, но даже в них чувствовалась усталость. Гасмель и Алмерик помогали Сириль, которая была слишком слаба, чтобы ползти самостоятельно, — ее тонкие, хрупкие руки дрожали, когда она цеплялась за камни. Гертеймах держался позади, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, обращался к тем, кого уже не было.

Веревки скрипели, натягиваясь до предела, крюки срывались, оставляя глубокие царапины на камнях, и каждый раз, когда это случалось, у меня сердце уходило в пятки. Где-то внизу, далеко под нами, клубился серый, густой туман, скрывая пропасть, и если кто-то сорвется, он разобьется насмерть. Мы все знали это.

На середине подъема один из крюков сорвался. Гасмель, который нес самый тяжелый груз — свой молот и запас провизии, — пошатнулся и едва не упал, его ноги соскользнули с узкого выступа. Я успел схватить его за руку, и мы застыли на мгновение, балансируя на грани, чувствуя, как ветер пытается сорвать нас вниз.

— Держись! — крикнул я, и мои пальцы, уже окровавленные, впились в его запястье с такой силой, что побелели суставы. — Я держу тебя!

— Ты... почти уронил меня! — прорычал гном, но в его голосе, несмотря на гнев, была благодарность, которую он не мог скрыть.

Я помог ему найти опору, вбить новый крюк в скалу, и мы продолжили подъем. Мои руки были в крови. Ногти сломаны, пальцы дрожали от напряжения. Но я не мог остановиться. Я не имел права.

Я смотрел вверх, пытаясь найти путь, но камень был однородным, холодным, безжизненным. Он не давал подсказок, не показывал слабых мест. Только гладкая, словно полированная поверхность, уходящая в бесконечность.

— Халлас, — прошептал я, закрывая глаза на мгновение, чтобы собраться с силами. — Если бы ты был здесь, ты бы нашел путь. Ты всегда находишь. Ты — кот, ты видишь в темноте то, что другие не замечают.

Я чувствовал, как слова застревают в горле. Он был далеко — с ней, на другом фронте, сражался за свою любовь, за свой выбор. Но я знал, что он чувствует меня, что клятва, связывающая нас, жива, даже если она притихла в этом проклятом месте.

И вдруг я почувствовал его. Теплое, знакомое присутствие, которое всегда появлялось, когда он думал обо мне, когда он чувствовал мою нужду. А потом — его голос. Не слова, не звуки, а образы. Ощущения. Инстинкты, которые он передавал мне, как эстафету.

Смотри внимательно, — говорил он без слов. — Не спеши. Изучай. Анализируй. Включи свои звериные инстинкты. Они не подведут.

Я открыл глаза и посмотрел на стену. Сначала я не видел ничего. Только камень, серый и холодный, и туман, плывущий внизу. Но потом, приглядевшись, напрягая зрение до предела, я заметил едва различимые изменения в рельефе. Там, где камень казался ровным, я увидел почти незаметную структуру, тонкие, едва заметные линии, сливающиеся с породой. Они были похожи на трещины, но не случайные — они шли зигзагом, уводя вверх, словно кто-то, очень давно, специально вырезал их в скале.

— Я нашел, — сказал я, и мой голос дрогнул от облегчения. — Я нашел путь. Смотрите сюда, за мной.

Мы начали двигаться по едва заметному отступу, который я разглядел. Он был узким, едва шире ступни, и каждый шаг требовал предельной концентрации, каждого мускула, каждого нерва. Но он вел вверх. Он давал нам шанс.

Я думал о Халласе. О том, как он смотрел бы на эту скалу, как он улыбнулся бы, когда нашел путь, как он сказал бы: «Я же говорил, коты всегда находят дорогу». Эта мысль согревала меня, придавала сил, когда они уже, казалось, были на исходе.

— Спасибо, — прошептал я, чувствуя, как слезы жгут глаза, смешиваясь с потом и кровью. — Спасибо, брат.

И я полез дальше. Пальцы в кровь, ногти сломаны, но я не останавливался. Я не мог.

Через несколько часов, показавшихся вечностью, мы добрались до вершины. Я упал на колени, чувствуя, как земля, твердая и холодная, касается моего лица, и тяжело дышал, глотая разреженный горный воздух. Я смотрел на скалы, оставшиеся внизу, на туман, который теперь стелился далеко под нами, и чувствовал, как внутри меня разливается усталая, но сладкая радость. Мы сделали это. Мы прошли путь, который казался невозможным.

Роза подошла ко мне, ее лицо было бледным и уставшим, но в глазах горел тот же огонь, что и у меня. Она положила руку на мое плечо, и я почувствовал тепло, которое согревало меня изнутри.

— Мы справились, — сказала она, и в ее голосе была усталость, смешанная с гордостью.

— Мы справились, — повторил я, чувствуя, как слова оседают в моей душе, как тепло, которое разгоняет холод.

Я посмотрел вперед, туда, где в клубах тумана угадывались очертания драконьего города — высокие, изящные башни, вырезанные из самого камня, огромные арки, ведущие в неизвестность. Впереди нас ждали испытания, которые могли сломать нас или сделать сильнее.

Но я знал, что мы готовы. Потому что мы были вместе. И потому что Халлас был с нами, даже когда был далеко.

Глава 19: Стены и тени

Стены крепости графа Варша дрожали под ударами тяжелых, окованных железом осадных таранов, и этот гул, глухой и ритмичный, проникал в самую душу, заставляя сердце биться в такт с каждым ударом. Воздух был пропитан запахом серы, горящей смолы, крови и того особенного, металлического привкуса страха, который всегда предшествует падению. Я стоял на зубчатой стене, сжимая в окровавленных перчатках обломок копья — мой собственный альдер сломался час назад, пронзив череп тролля — и смотрел вниз, на бесконечную, кишащую волну тварей, что накатывала на наши укрепления, как море на скалы.

— Слева прорыв! — крикнул кто-то, и я увидел, как тролли, огромные и неуклюжие, начали взбираться по стене, их толстая, каменная кожа не боялась ни стрел, ни копий. Они лезли, как пауки, их тяжелые лапы впивались в камни, оставляя глубокие борозды.

— Лучники, к левой стене! — голос Лавии разнесся над крепостью, звонкий и пронзительный, как удар боевого колокола. Она стояла на самой высокой башне, ее темные волосы развевались на ветру, и в ее руках был длинный, изогнутый лук, каждая стрела которого находила цель с пугающей точностью. — Маги земли, укрепляйте основание! Жрецы Хитхел, заживляйте раненых!

Я видел, как она руководит битвой, как ее голос проникает в самую суть сражения, заставляя солдат действовать с точностью отлаженного механизма. Она была рождена для этого. Для войны. Для командования. И я гордился тем, что стою рядом с ней, что она позволила мне быть частью ее мира.

— Халлас! — крикнула она, заметив меня на стене. — Там, у южной башни, прорыв! Они поднимаются по трупам своих же! Останови их!

Я рванул к южной стене, не разбирая дороги, перепрыгивая через раненых и убитых, через обломки камней и оружия. Когти альдера, единственное оружие, что у меня осталось, впивались в камни, давая мне устойчивость и скорость. Демоны уже лезли на стену — гоблины с желтыми, хищными клыками, тролли с тяжелыми дубинами, огромные, покрытые чешуей звери с шестью конечностями, на которых сидели всадники, укутанные в темные, рваные ткани. Те самые существа, похожие на Адерье, но дикие, первобытные, лишенные разума. Их шесть рук сжимали мечи, копья и тяжелые, звенящие цепи, и они рубили наших солдат, как траву, без жалости, без остановки.

Я врезался в толпу тварей, разрывая их своими когтями. Один удар — голова гоблина отделилась от тела и покатилась по камням. Второй — когти вспороли горло тролля, и черная, густая кровь хлынула на мои руки. Третий — я увернулся от копья и вонзил когти в грудь всадника, сбрасывая его с седла. Кровь заливала мои перчатки, делая их скользкими, но я не останавливался.

— Держаться! — крикнул я, и мой голос сорвался от напряжения. — Не дайте им пройти! Держите строй!

Наши солдаты сражались отчаянно. Паладины в серебряных, сияющих доспехах стояли стеной, их мечи сверкали в полумраке, сжигая демонов священным огнем, и каждый их удар был благословением. Маги земли поднимали тяжелые, каменные барьеры, закрывая проломы и обрушивая стены на головы врагов. Жрецы Хитхел читали молитвы, и их руки, воздетые к небу, светились мягким, золотистым светом, заживляя раны и возвращая силы уставшим воинам.

Где-то в центре битвы я увидел Варша. Он сражался, как бешеный, его рапира танцевала в воздухе, сверкая, как молния, и каждый его удар находил цель с хирургической точностью. Он был спокоен и смертоносен, как сама смерть, и враги падали перед ним, как скошенная трава.

— Держать строй! — крикнул он, отрубая голову очередному троллю. — Они устают! Мы не дадим им пройти!

Но я знал, что это неправда. Они не уставали. Они шли волна за волной, бесконечно, и каждая волна была сильнее предыдущей, отчаяннее.

Я отступил к башне, где стояла Лавия. Ее лук уже опустился, и она смотрела на поле боя, на бесконечную, кишащую массу врагов. Ее лицо было спокойным, но я видел, как ее руки дрожат, как пальцы сжимают лук с такой силой, что побелели суставы.

— Их слишком много, — сказала она, и в ее голосе, обычно таком твердом, послышалась усталость, которую она не могла скрыть. — Мы не сможем держаться долго. Нам нужны подкрепления.

— Мы должны, — ответил я, подходя к ней и кладя руку на ее плечо, чувствуя, как она дрожит. — Мы не можем отступить. Если мы падем, враг выйдет на равнины. Они сожгут все.

— Я знаю, — сказала она, и в ее глазах, сапфировых и глубоких, зажглась та стальная, несгибаемая решимость, которую я так любил в ней. — Поэтому я пошлю вестников в другие крепости. Нам нужна помощь, Халлас. Любая помощь.

Она повернулась к посыльному, который стоял рядом, бледный и дрожащий.

— Передай королю: мы держимся, но нужны подкрепления. Если мы падем, враг выйдет на равнины. Скажи ему, что мы продержимся столько, сколько сможем, но время уходит.

Посыльный кивнул, его лицо было серьезным, и исчез в клубах дыма и пыли.

Тем временем, в черных, пропитанных холодом шатрах за армией демонов, царила звенящая, пугающая тишина. Королева Демонов, Рува Вайте, сидела на троне из черного, вечного льда, и ее золотые глаза, горящие, как два солнца в пустоте, смотрели на карту, что пульсировала перед ней на жидком кристалле. Вокруг нее стояли ее генералы — черные рыцари в тяжелой, обсидиановой броне, маги, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами, и древние существа, чьи имена были забыты даже богами, чьи формы были слишком чудовищными, чтобы их можно было описать.

— Они держатся, — сказал один из генералов, и его голос был глухим, как звук из глубины могилы, как скрежет камня о камень. — Южане сильны. Их вера дает им силы.

— Они сильны, но они устают, — ответила Рува, и в ее голосе была странная, почти материнская печаль, которая пугала больше, чем любой гнев. — Они сражаются за то, во что верят. За свои семьи, за свои дома, за своих богов. И это делает их опасными.

Она поднялась с трона, и ее движение было плавным, текучим, как вода. Она подошла к карте, и ее бледные, длинные пальцы коснулись крепости Варша, и я почувствовал, как холод исходит от ее прикосновения, проникает сквозь кристалл, сквозь расстояние.

— Но даже вера не спасет их, — сказала она, и ее голос стал тверже. — Они не знают, что мы только начали. Что все их победы — лишь прелюдия.

Она повернулась к своим генералам, и в ее глазах зажглась та холодная, страшная искра, которая заставляла падать на колени даже самых древних демонов.

— Приготовьте вторую волну, — сказала она. — И пусть они увидят, что значит противостоять тьме. Пусть увидят, что такое настоящий страх.

На стенах крепости я чувствовал, как силы покидают меня, как усталость застилает глаза, как руки начинают дрожать. Лавия стояла рядом, и я видел, как она устала, как ее плечи опускаются, но она не сдавалась. Она стояла, как скала, как символ надежды для всех нас.

— Держись, — сказал я, и мой голос был тих, но тверд. — Мы продержимся. Мы не дадим им пройти.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах, сапфировых и усталых, зажглась искра надежды.

— Мы продержимся, — повторила она.

И мы продолжали сражаться. За себя. За друг друга. За мир, который мог быть спасен.

Глава 20: Клинки прошлого

Крепость стонала. Стены трещали под чудовищным напором осадных орудий, маги земли падали от истощения один за другим, их лица были бледны, как у мертвецов, жрецы Хитхел уже не успевали заживлять раны — слишком много было раненых, слишком много мертвых, слишком много боли. Воздух звенел от криков, лязга металла, воя демонов и стона умирающих. Твари лезли на стены, как муравьи на падаль, и каждый раз, когда мы сбрасывали одну волну, на ее место приходила другая, более многочисленная, более отчаянная.

Лавия стояла на башне, и я видел, как ее плечи опускаются, как в ее глазах, сапфировых и глубоких, появляется то, чего я никогда не видел раньше. Отчаяние. Чистое, холодное, всепоглощающее отчаяние.

— Мы не сможем держать долго, — сказала она, и ее голос был тих, почти безжизнен, как у человека, который уже смирился с концом. — У нас нет подкреплений. У нас нет магии. У нас есть только сталь, вера и надежда, а они уже почти иссякли.

Я подошел к ней, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым, свинцовым грузом. Мои руки дрожали, кровь засохла на перчатках альдера, и я чувствовал, что еще один удар, еще одна волна — и я упаду.

— Мы держимся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри меня все дрожало. — Мы не сдадимся. Пока я жив, мы не сдадимся.

Но она не смотрела на меня. Она смотрела вдаль, туда, где черные шатры Королевы Демонов виднелись на горизонте, как грозовые тучи, нависшие над миром.

— Я помню, — сказала она тихо, словно говорила сама с собой, словно забыла, что я рядом. — Перед отъездом дедушка дал мне кое-что. Он сказал: «Если поймешь, что ситуация критическая, достань их. Или отдай тому, кто ради тебя готов умереть. Тому, кому ты доверяешь больше всего».

Она повернулась ко мне, и в ее глазах, сквозь отчаяние, я увидел странную, почти болезненную искру. Она протянула руку к поясу и достала два клинка. Они были черными, как безлунная ночь, с тонкими, серебряными прожилками, которые пульсировали слабым, едва заметным светом, как вены древнего, спящего существа. На рукоятях были выгравированы древние, сложные руны, которые я никогда не видел, и я чувствовал, как от них исходит сила — холодная, древняя, нечеловеческая, пронизывающая самую суть бытия.

— Возьми их, — сказала она, протягивая клинки мне. — Ты тот, кто ради меня готов умереть.

Я взял клинки, и в тот момент, когда мои пальцы коснулись холодных, гладких рукоятей, я почувствовал, как по моему телу пробегает ледяной ток. Но не тот, что приносит боль или страх. Это был холод силы, древней и чистой, которая пробуждалась глубоко внутри меня, в той части души, о которой я даже не подозревал.

И в этот момент из клинков поднялась тьма. Она вырвалась из их глубин, как черный туман, как дым, обжигающий дыханием древнего огня. Она окутала меня, как плащ, как вторую кожу, и я почувствовал, как силы, казавшиеся навсегда ушедшими, возвращаются ко мне, как усталость уходит, сменяясь странной, первобытной энергией, которая пульсировала в каждой клетке моего тела. Тьма пульсировала вокруг меня, и я чувствовал, что могу управлять ею, могу повелевать ею.

Из клинков раздался голос. Глухой, древний, скрипучий, как звук открывающейся каменной гробницы, как шепот мертвых, доносящийся из глубин веков.

— Я готов служить вам, — сказал голос, и в нем слышалась странная, почти бесконечная усталость. — Отдайте приказ.

Я замер. Вокруг меня, словно сотканная из самой ночи, появилась фигура. Человек? Тень? Призрак? Я не знал. Она была высокой, худой, почти прозрачной, ее лицо скрывала глубокая тень, а глаза горели холодным, серебряным светом, как две звезды, упавшие с неба.

— Кто ты? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который только что увидел призрака.

— Я — Крос, — ответила фигура, и в ее голосе было эхо, которое, казалось, доносилось из самой глубины времен, из мира, который давно исчез. — Я — тень, оставленная в этих клинках. Я — часть прошлого, ушедшего в века. И, возможно, я — часть вашего будущего.

Тьма вокруг меня начала двигаться. Она тянулась ко мне, обнимала меня, как мать, как древняя, забытая сила, и я чувствовал, как она дает мне силу, наполняет меня энергией, которая была старше самой империи, старше богов. Я поднял клинки, и они засветились ярким, серебряным светом, отражая тьму, которая окутывала меня.

— Идем в бой, — сказал я, и мой голос был тверд, как сталь, как древний камень.

Тьма взорвалась вокруг меня. Она вырвалась из клинков, как черная, бурная река, и хлынула на стены, на демонов, на их всадников и личей. Она пожирала их, как голодный зверь, оставляя только пепел и пустоту.

Я двигался сквозь битву, и тьма следовала за мной, как верный пес. Я видел лица врагов, искаженные страхом, когда они понимали, что не могут противостоять этой силе, что она выше их понимания. Гоблины падали, тролли обращались в прах, черные маги кричали, когда тьма высасывала из них жизнь, оставляя пустые, высохшие оболочки.

Я не знал, что это за сила. Я не знал, что за существо скрывается в клинках. Но я чувствовал, что она была старше, чем любая империя, древнее, чем сами боги. Возможно, она была частью самого мира, его темной, первобытной душой.

И в этот момент я увидел его.

В центре поля, среди руин, обломков камня и трупов, стоял огромный орк. Его кожа была темной, как уголь, как сама ночь, его глаза горели ярко-красным, как раскаленные угли, а в его руках, огромных и мускулистых, он сжимал массивный, черный топор, сверкающий в полумраке кровавым, багровым светом. Он был высоким, как великан, и в его фигуре чувствовалась сила, способная сокрушить горы, разорвать небо.

— Так, так, — сказал он, и его голос был подобен грому, сотрясающему небеса. — Букашка. Ты пришел ко мне сам. Я — Куштул. Приму бой. Приму смерть.

Он поднял топор, и я почувствовал, как дрожит земля под его ногами, как воздух вокруг него начинает искриться от напряжения.

Я поднял клинки, и тьма вокруг меня сгустилась, образуя невидимую броню, защищающую меня от любого удара. Я знал, что это будет самая тяжелая битва в моей жизни, самая важная. Но я был готов.

— Прими, — сказал я, и рванул вперед.

Клинки встретились с топором, и искры разлетелись во все стороны, ослепительные и горячие. Сила удара была такой, что я отлетел на несколько шагов, но не упал. Тьма держала меня, давая мне устойчивость, не позволяя упасть.

— Сильный, — усмехнулся Куштул, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с уважением. — Но недостаточно сильный.

Он атаковал снова, и я едва успел увернуться. Его топор врезался в землю, оставляя глубокую, дымящуюся трещину. Я в ответ ударил клинками, и тьма вырвалась из них, обжигая кожу орка, оставляя на ней черные, тлеющие следы. Он зарычал, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с яростью.

— Что это за сила? — спросил он, и его голос сорвался на рев.

— Сила прошлого, — ответил я, чувствуя, как слова сами слетают с губ, как древняя мудрость течет сквозь меня. — Сила, которая будет жить вечно.

Мы снова схлестнулись, и бой был яростным, смертоносным. Я знал, что не могу проиграть. Слишком многое зависело от этой битвы. Слишком много жизней, слишком много надежд.

Я ударил снова, и на этот раз клинки пробили его защиту. Тьма, пульсирующая и живая, вонзилась в его грудь, и он закричал, когда она начала пожирать его изнутри, пожирать его силу, его жизнь, его душу.

— Нет! — закричал он, падая на колени, и его голос сорвался на предсмертный хрип. — Это невозможно!

— Все возможно, — сказал я, и мои клинки опустились в последний раз.

Куштул упал лицом вниз, и его тело начало рассыпаться, превращаясь в серый, безжизненный пепел, который уносил ветер.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и чувствовал, как тьма вокруг меня начинает угасать, как сила уходит, оставляя только усталость, боль и пустоту.

Но я выжил.

Я повернулся и посмотрел на стены крепости. Там, на башне, стояла Лавия. Она смотрела на меня, и в ее глазах, сапфировых и глубоких, была гордость, любовь и облегчение.

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло, согревающее даже в этом ледяном мире.

— Я вернулся, — прошептал я, и ветер унес мои слова в ночь, в бесконечность.

Глава 21: Слезы старого кота

В башне поместья Гесингеров, в старом кабинете, где стены были увешаны древними, выцветшими картами и портретами предков, граф Фальтер Гесингер сидел у камина. Огонь, весело потрескивая, отбрасывал на его лицо длинные, пляшущие тени, и в этих тенях он казался еще старше, еще более одиноким, чем обычно. Его янтарные глаза, обычно такие холодные и цепкие, сейчас смотрели в пустоту, и в них была такая глубокая, вековая тоска, что даже воздух вокруг него, казалось, застывал.

Он видел, как Крос исчез в тени, растворился в темноте, как дым. Слуга, его тень, его ассасин, которого он послал следить за внучкой, вернулся. Он не сказал ни слова, но граф знал. Это был знак. Знак того, что Лавия достала клинки, что она вступила в бой, что она в опасности, что он больше не мог защитить ее, как в детстве.

— Девочка моя, — прошептал граф, и его голос был хриплым, как скрип старого, больного дерева, как шелест сухих листьев под ногами. — Выживи. Пожалуйста, выживи.

Он медленно, с трудом поднялся из кресла и подошел к стене, где висел большой, в тяжелой золоченой раме портрет. На нем была изображена его семья. Он сам — молодой, гордый, с черной, блестящей шерстью и янтарными глазами, в которых еще не было той холодной, ледяной пустоты, что появилась позже, после всех потерь. Рядом с ним стояла Дина — его жена. Она улыбалась, и в ее улыбке была та теплота, та жизненная сила, которую он не мог забыть до сих пор, которая снилась ему каждую ночь. Ее рыжие волосы, ее глаза цвета меда, ее смех, который, казалось, до сих пор звучал в стенах этого старого, холодного дома.

Рядом с ними стоял их сын — молодой, сильный, с гордой осанкой и глазами, полными надежды. Его рука лежала на плече невестки, которая держала на руках маленькую, закутанную в белое девочку. Лавию. Ей тогда было всего несколько месяцев, она спала, безмятежная и невинная, не подозревая о той ноше, которая ляжет на ее плечи, о той судьбе, которая ждет ее.

Граф провел своей дрожащей, старческой рукой по стеклу, и его пальцы оставили на нем едва заметные, влажные следы.

— Дина, — прошептал он, и в его голосе была такая боль, такая тоска, что казалось, она разрывает его изнутри. — Я не смог защитить их. Я не смог защитить нашего сына. Я не смог защитить ее мать. Но я должен защитить ее. Я должен. Это мой долг, моя последняя надежда.

Он опустился на колени перед портретом, и его плечи, сухие и жилистые, начали трястись. Слезы, которые он сдерживал годами, десятилетиями, которые он прятал за маской холодного политика, наконец прорвались наружу. Они текли по его старой, изрытой морщинами морде, капали на пол, оставляя влажные пятна на старом, потертом ковре. Он не пытался их скрыть.