Кровь и Корона

— Ты говоришь так, будто сам не наблюдал за ними все эти века, — сказал Факлат, и его глаза, золотые и глубокие, сверкнули, как два солнца. — Мы все наблюдаем. Мы все делаем ставки. Мы все решаем, на чьей стороне встать, когда придет время.

Он провел рукой над столом, и проекция изменилась, отдалилась, показывая две огромные армии, движущиеся по разным направлениям. Одна, маленькая и уязвимая, двигалась к драконьим горам — отряд героев, возглавляемый Глеотхайном. Другая, огромная и темная, как сама ночь, надвигалась на крепость графа Варша.

— Южане, — сказал Факлат, указывая на отряд героев. — Архимаг, его ученики, пятеро избранных. Они идут за короной, чтобы остановить тьму. Они рискуют всем.

Он перевел взгляд на северную армию, где черные, полотняные знамена Королевы Демонов развевались над легионами тварей, как траурные ленты.

— А здесь — те, кто хочет уничтожить этот мир. Или, по крайней мере, переделать его по своему образу и подобию.

— Кто победит? — спросил молодой дракон, сидящий в конце стола. Его чешуя, еще не успевшая приобрести постоянный цвет, переливалась всеми оттенками радуги, как перламутр. — Люди или демоны?

Факлат усмехнулся, и его улыбка была холодной, как лед, как пламя, застывшее в вечности.

— Мы не знаем, — сказал он, и его голос был пуст. — Именно поэтому мы здесь. Мы наблюдаем. Мы делаем ставки. Боги, наши древние создатели и повелители, запрещают нам вмешиваться напрямую, но они не запрещают нам смотреть. И делать выбор.

— Им нужна корона, — сказал дракон земли. — Если они получат ее, они попросят у богов желание. Что, если они пожелают уничтожить драконов? Стереть нас с лица земли, как мы стерли их империи?

— Тогда мы вмешаемся, — ответил Факлат, и в его голосе зазвенела сталь. — Тогда мы напомним им, кто на самом деле хозяева этого мира. Но пока — мы будем наблюдать. Мы будем ждать.

Он посмотрел на проекцию, где отряд архимага, маленький и уязвимый, пробивался через демонические земли, через горы и пропасти, через тьму, которая сгущалась вокруг них, как кровь вокруг раны.

— У них есть шанс, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась странная, почти человеческая нотка. — Маленький, но есть. И если они смогут пройти испытания, если они докажут, что достойны... возможно, мы поможем им.

Внизу, среди скал, пронизываемого ледяным ветром и призрачным туманом, Хелвард чувствовал, как клятва на его запястье пульсирует в такт с его сердцем. Халлас был далеко — с Лавией, на южном фронте, на границе между жизнью и смертью. Хелвард чувствовал его страх, его решимость, его любовь — и это придавало ему сил, наполняло его, когда собственные силы были на исходе.

— Они близко, — сказал он, поднимая руку и всматриваясь в клубы тумана, которые стелились между скалами. — Я чувствую их. Демоны. Они знают, что мы идем.

Глеотхайн остановился и прислушался. Ветер приносил звуки, которые не принадлежали этому миру — глухие, низкие, пульсирующие, похожие на биение огромного, темного сердца.

— Демоны, — сказал он, и его голос был холоден. — Они знают, что мы идем за короной. Они будут пытаться остановить нас.

Из тумана начали появляться фигуры. Гоблины — низкорослые, кривые, с желтыми, хищными клыками и горящими красными глазами, которые светились в полумраке, как угли. Тролли — огромные, с толстой, каменной кожей, покрытой шрамами и мхом, и тяжелыми дубинами, вырванными из скал. Черные маги — их глаза горели зеленым, нечеловеческим огнем, а пальцы, тонкие и костлявые, уже плели заклинания, от которых воздух начинал искриться и гудеть.

— Будьте готовы, — сказал Глеотхайн, поднимая посох, и в его руке древнее дерево засветилось мягким, серебряным светом. — Это только начало.

Битва была жестокой. Роза сражалась с двумя клинками, ее движения были быстрыми, отточенными, смертоносными — она была танцем смерти в центре этого хаоса. Тельма рубила троллей, ее меч, тяжелый и широкий, сверкал в полумраке, оставляя за собой кровавые следы. Гасмель сражался своим молотом, круша врагов, как орехи, с глухим, мокрым звуком, от которого содрогались скалы. Алмерик и Сириль держались позади, читая молитвы, и их руки, воздетые к небу, светились мягким, золотым светом, защищая своих товарищей от магии демонов. Гертеймах стоял рядом с Глеотхайном, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, проклятие, возможно, обращался к мертвым, которые всегда были рядом.

Хелвард сражался рядом с Розой. Молнии срывались с его пальцев, ослепительные и голубые, разрывая врагов на части, превращая их в пепел и дым. Но даже он чувствовал, как силы покидают его, как усталость застилает глаза, как руки начинают дрожать.

— Их слишком много, — крикнул он, отступая под напором новой волны. — Мы не сможем прорваться!

— Мы должны, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Другого пути нет, Хелвард. Мы не можем отступить.

И в этот момент из тумана появились они. Существа, укутанные в темные, рваные ткани, с четырьмя зрачками в каждом глазу и шестью руками, которые заканчивались острыми, как лезвия, когтями. Они двигались быстро, неестественно, как пауки по стене, их тела были гибкими и изогнутыми. Их глаза, многозрачковые, сверкали в темноте, и в их взгляде не было ничего человеческого.

— Адерье, — прошептал Хелвард, и его голос сорвался. — Или их предки. Те самые, кто стоит за троном, кто создал эту тьму.

— Они не на стороне демонов, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но в нем слышалась тревога. — Они на стороне равновесия. Они — хранители древнего знания. И они могут уничтожить нас всех, если увидят в нас угрозу.

Однако существа не атаковали. Они смотрели на отряд своими четырьмя зрачками, изучая, оценивая, взвешивая. Затем, так же внезапно, как появились, они исчезли в тумане, растворяясь, как дым.

— Они наблюдают, — сказал Глеотхайн. — Они ждут. Они решают, какую ставку сделать.

Отряд продолжил путь. Они сражались, падали, поднимались. Раненые, измотанные до предела, они шли вперед, потому что не могли остановиться.

И когда они уже почти потеряли надежду, когда тьма казалась бесконечной, из тумана появились всадники.

Впереди, на высокой, вороной лошади, ехал принц Бертель. Его лицо было изранено, покрыто свежими шрамами и копотью, но глаза горели той особой, стальной решимостью, которая бывает только у тех, кто прошел через ад. Рядом с ним ехал отряд рода Фольш — эльфы в черных, сияющих доспехах, холодные и молчаливые, как сама зима. И великаны из рода Татан, которые несли огромные, каменные щиты и копья, тяжелые, как стволы деревьев.

— Мы пришли за вами, — сказал Бертель, спрыгивая с лошади и подходя к Глеотхайну. — Отец приказал мне доставить вас к драконам живыми. Любой ценой.

Глеотхайн кивнул, опираясь на посох, который дрожал в его руке.

— У нас есть время на отдых?

— Нет, — ответил принц, и его голос был тверд. — Мы должны продолжать движение. Демоны перегруппировываются. Но у нас есть провизия и свежие лошади. Мы успеем.

Отряд остановился на короткий привал. Хелвард сидел у костра, глядя на огонь, который плясал перед его глазами, отбрасывая золотые блики на его лицо. Роза села рядом с ним, и в ее глазах, усталых и глубоких, отражалось пламя.

— Ты чувствуешь его? — спросила она. — Халласа?

— Да, — ответил Хелвард. — Он с ней. Они сражаются. Они выжили.

— Мы тоже сражаемся, — сказала она, и в ее голосе была та особая, стальная уверенность, которая не знает сомнений. — Мы не сдадимся, Хелвард. Мы не имеем права.

Хелвард кивнул, и в его глазах, в глубине усталости, зажглась искра надежды.

— Мы справимся, — сказал он.

Они поднялись и продолжили путь. Впереди ждали драконы. И испытания. И, возможно, спасение.

Глава 16: Та, что видит сквозь время

Лагерь спал. Костры догорали, выбрасывая в холодное, звездное небо последние, угасающие искры, которые гасли в ледяном дыхании северного ветра, не долетая до земли. Где-то вдалеке, в темноте скал, ухал филин, и его голос, глухой и тоскливый, разносился над лагерем, смешиваясь с шумом ветра, который носил обрывки разговоров стражников, стоящих на посту, и тихие стоны раненых в лазаретных палатках.

Я вышел из своей палатки, не в силах уснуть. Слишком много мыслей, слишком много образов роилось в моей голове, не давая покоя. Битва при перевале, драконы на севере, Халлас, который сейчас где-то там, рядом с Лавией, сражается за свою любовь и свою жизнь, и клятва, связывающая нас, через которую я чувствовал его так ясно, будто он стоял рядом. Его страх, его надежда, его любовь — все это было чуждо мне, как язык древней, забытой расы, но я привыкал к этому, учился принимать это как часть себя.

Я бродил между палатками, задумавшись о том, что нас ждет. О драконах, об испытаниях, о короне, которая, казалось, ускользала от нас, как вода сквозь пальцы. И о той тьме, той древней, всепоглощающей тьме, что ждала нас, если мы потерпим неудачу. Мои ноги, двигающиеся автоматически, сами вынесли меня к краю лагеря, туда, где тишина была глубже, а звезды — ярче.

И там я увидел ее.

Она стояла у самого обрыва, повернувшись ко мне спиной, и смотрела вдаль, туда, где горы сливались с небом в единую, черную стену. Я узнал ее сразу — та самая Адерье, которая была в отряде принца Бертеля. Странное, загадочное существо, которое никогда не снимало своего глубокого, темного капюшона, которое никогда не произносило ни слова, которое всегда держалось в тени, как часть пейзажа, как тень, забывшая свое тело.

Но сейчас она была без накидки.

Я замер, чувствуя, как дыхание перехватывает. Ее лицо открылось лунному свету, и я впервые увидел его. Прямые, четкие черты, сплюснутый, почти кошачий нос, который плавно переходил в тонкие, бледные губы. Уши были оттопыренными и зауженными, как у эльфа, но шире, грубее, словно природа не до конца решила, что именно она создает, и остановилась на полпути. Кожа была бледной, почти прозрачной, фарфоровой, и на ней не было ни единого изъяна — ни родинки, ни веснушки, ни шрама, словно она была вылеплена из самого лунного света.

Она смотрела на ночное небо, на звезды, мерцающие в бесконечной, черной глубине, и ее глаза — те самые, с четырьмя зрачками, расположенными крестообразно, — были устремлены вверх, в эту бесконечность. Из ее горла вырывались звуки. Они были похожи на пение — странное, мелодичное, тягучее, как течение древней, забытой реки, но в нем не было ни слов, ни смысла, ни той привычной структуры, что мы называем музыкой. Это был просто звук, чистый и древний, обращенный к звездам. Она пела, а потом замолкала, прислушиваясь, словно ожидала ответа от тех далеких, холодных огней.

Я хотел уйти, бесшумно, как тень, как меня учили в гильдии. Но в тот самый момент, когда я сделал шаг назад, она повернулась.

— Ты здесь, — сказала она, и ее голос был как шелест сухих, осенних листьев под ногами. — Я знала, что ты придешь. Я чувствовала тебя.

Я почувствовал, как по спине пробегает ледяной холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. В этом голосе не было угрозы, но было что-то чужое, нечеловеческое, что-то, что не укладывалось в рамки моего понимания. И в ее взгляде — четыре зрачка смотрели на меня одновременно, и я чувствовал, что они видят больше, чем я хотел бы показать, больше, чем я сам знал о себе.

— Я не хотел мешать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все дрожало. — Я просто гулял. Не мог уснуть.

— Ты всегда гуляешь, когда не можешь уснуть, — ответила она, и в ее голосе появилась странная, почти человеческая мягкость, которая была еще более пугающей, чем ее холодная отстраненность. — Ты думаешь о брате. О том, что он сделал. О том, что он выбрал. О том, что ты сам должен сделать.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Откуда ты знаешь о нем?

— Я знаю многое, — сказала она, делая шаг ко мне. Ее движения были плавными, бесшумными, как движение воды. — Я вижу то, что скрыто от других, то, что лежит за пределами времени. И я знаю, кто ты, Хелвард. Я знаю, чья кровь течет в твоих жилах, какая древняя, проклятая сила спит в твоей душе.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, и я увидел ее лицо в полном свете луны. В нем не было злобы, не было угрозы, только странное, древнее, всепонимающее спокойствие, которое было старше любого человека, любой цивилизации.

— Ты — наследник, — сказала она, и каждое ее слово падало в тишину, как камень в темную воду. — Потомок тех, кого император пытался подчинить себе. Тех, над кем он ставил свои бесчеловечные опыты, пытаясь создать идеальное оружие, которое могло бы победить даже богов.

Я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног, как реальность начинает расплываться, терять четкость.

— Что ты знаешь об этом? — спросил я, и мой голос был хриплым, как у человека, который только что увидел призрака.

— Все, — ответила она, и ее голос был тих, но тверд. — Империя Нетерас пала, но ее тени остались. Ее знания, ее проклятия, ее кровь. Тьма, которую создал император своими безумными экспериментами, не умерла. Она ждала. Она росла, питаясь ненавистью и страхом, которые люди производят в избытке. И теперь она вернулась, готовая поглотить все.

Она повернулась к звездам, и в ее голосе появилась странная, щемящая ностальгия, как у того, кто вспоминает мир, которого уже нет.

— Ты видел их, — сказала она. — Тех, кто напал на вас у скал. Тех, кто был похож на меня, но не был мной. Это дикие результаты изменений, неудачные эксперименты. Те, кто не выдержал силы крови, кто был сломлен ею. Они не говорили. Они не думали. Они только служили своей темной, бессмысленной цели.

— Ты — одна из них? — спросил я, и мой голос дрожал. — Ты тоже результат эксперимента?

— Я — результат другого эксперимента, — ответила она, и в ее голосе послышалась странная, печальная гордость. — Того, что был завершен. Того, что дал результат. Я — память империи. Я — страж, оставленный здесь, чтобы наблюдать. Я — та, кто видит нити времени, которые переплетаются и обрываются.

Она повернулась ко мне, и ее четыре зрачка встретились с моими глазами, пронзая меня насквозь.

— Ты боишься, — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, только констатация факта. — Ты боишься того, что ты — наследник. Ты боишься, что станешь таким же, как император, что тьма, живущая в его крови, проснется в тебе. Но ты не станешь. Потому что ты выбрал другой путь.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, чувствуя, как слова застревают в горле, как слезы жгут глаза.

— Я вижу, — ответила она, и ее голос стал мягче. — Я вижу твои выборы, Хелвард. Они ведут тебя к свету. Даже когда ты думаешь, что идешь во тьму. Даже когда ты сомневаешься в себе.

Она протянула руку, и я увидел ее пальцы — длинные, тонкие, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой, словно татуировки, светились призрачные, переливающиеся узоры, похожие на те, что я видел на ее запястье.

— Ты будешь править, Хелвард, — сказала она, и в ее голосе зазвучала пророческая, непреложная сила. — Не как император, не как тиран. Как тот, кто принесет перемены в этот мир. Как тот, кто сможет объединить то, что было разделено. Но для этого ты должен пройти испытания. Ты должен доказать, что достоин этой ноши.

— Я докажу, — сказал я, чувствуя, как в груди, среди страха и сомнений, загорается новая, холодная решимость. — Я сделаю все, что нужно.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была странная, древняя печаль, как у существа, которое видело рождение и гибель бесчисленных миров.

— Тогда иди, — сказала она. — Драконы ждут тебя. Они решают, какую ставку сделать.

Она развернулась, и в следующее мгновение ее уже не было — она исчезла в темноте, растворилась в тенях, как дым, оставив после себя только легкий, едва уловимый запах древней пыли и сухих трав.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе, как камни, брошенные в глубокий, темный колодец. Я знал, что не забуду этого разговора, что он останется со мной навсегда, как шрам на память.

Я знал, что это был знак. Последний знак перед тем, как мы ступим на путь, с которого нет возврата.

Я должен был идти вперед. К драконам. К испытаниям. К моей судьбе.

И я был готов.

Глава 17: Утренние сборы и прощание с прошлым

Утро встретило нас серым, тяжелым, свинцовым небом, которое, казалось, давило на землю своей бесконечной, неподъемной тяжестью. Лагерь ожил задолго до рассвета, еще когда звезды не погасли на небе — солдаты сворачивали мокрые от росы палатки, седлали уставших лошадей, проверяли оружие, затягивали ремни, и в каждом их движении чувствовалась та особая, профессиональная торопливость, которая бывает перед долгим, опасным маршем. Воздух пах дымом догоревших костров, сыростью, конским потом и тем особым, напряженным предчувствием, которое всегда предшествует движению вперед.

Я стоял у своей палатки, проверяя снаряжение, затягивая подпруги на седле, чувствуя, как утренний холод пробирается под одежду. Клятва на запястье пульсировала ровно, спокойно — Халлас был далеко, но я чувствовал его присутствие, как тепло, которое не гаснет даже в самую лютую стужу. Он был жив. Он был с ней. И это придавало мне сил, хотя внутри меня все еще жил ледяной, липкий страх. Страх того, что мы не успеем. Страх того, что драконы отвергнут нас. Страх того, что я не смогу быть тем, кем должен быть.

Из соседней палатки донеслись голоса. Сначала тихие, потом все громче, все резче. Я узнал голос Розы — резкий, холодный, с металлическими нотками, которые появлялись, когда она была взвинчена до предела. И второй голос. Мужской. Насмешливый, снисходительный, полный той особой, аристократической спеси, которая бывает только у тех, кто никогда не знал нужды.

Я подошел ближе, чтобы увидеть, что происходит.

Роза стояла у входа в свою палатку, скрестив руки на груди, и ее лицо было бледным, как мел. Напротив нее стоял высокий, стройный эльф в черных, сияющих доспехах рода Фольш. Его лицо было красивым, аристократичным, с правильными, точеными чертами, но в глазах, холодных и насмешливых, горело высокомерие, которое, казалось, было высечено в самой его крови. Я узнал его — один из младших сыновей Герьера Фольша, тот самый, кто считал полукровок ошибкой природы, пятном на чистоте эльфийской расы.

— Упрямая девчонка, — сказал он, и его голос был полон ледяного презрения. — Ты думаешь, что сможешь пройти через земли демонов и выжить? Ты думаешь, что драконы, древнейшие из существ, примут тебя, полукровку? Ты даже не знаешь, кто твой отец — человек или эльф, или еще какая-то тварь. Ты погибнешь там, в горах. И никто не будет оплакивать тебя. Ты никому не нужна.

Роза смотрела на него с ледяным спокойствием, но я видел, как ее пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки.

— Это не твое дело, — ответила она, и ее голос был ровен, как поверхность замерзшего озера. — Иди своей дорогой, молодой господин. Я сама решу, как мне жить и где умирать.

— Ты — позор нашего рода, — сказал эльф, делая шаг вперед, и его голос стал еще холоднее. — Ты должна была умереть еще в детстве, когда твоя мать-полукровка родила тебя, позорное отродье. Твой отец спас тебя, пожалел, как слепого щенка, а ты принесла ему только смерть. Он погиб из-за тебя.

Я увидел, как эти слова ударили Розу, как физический удар. Ее лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, побелело до синевы, и в глазах мелькнула такая острая, незащищенная боль, что у меня сжалось сердце. Но она не отступила, не опустила головы.

— Я не позволю тебе оскорблять его память, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь, острее любого клинка. — Мой отец был лучше, чем ты и весь твой род, вместе взятые. Он был человеком чести.

— Чести? — усмехнулся эльф, и в его ухмылке было столько злобы, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Его честь запятнана тобой, позорным отродьем. Ты — полукровка, Роза. Ты никогда не будешь одной из нас. Ты никогда не будешь принята. Никем.

И в этот момент он ударил ее. Пощечина звонко, как выстрел, разнеслась по утреннему лагерю, заставляя людей обернуться. Голова Розы дернулась в сторону, и на ее бледной щеке вспыхнул яркий, красный след.

Я шагнул вперед, готовый вмешаться, но Роза была быстрее. Она развернулась с кошачьей грацией и сделала резкую, точную подсечку, сбивая эльфа с ног. Тот с глухим, тяжелым стуком упал на промерзшую, грязную землю, и его красивое лицо исказилось от гнева и унижения.

— Я обойдусь без вашей заботы, молодой господин, — сказала она, глядя на него сверху вниз, и в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. — У меня есть свои друзья, свой путь и своя честь. И я не позволю тебе и твоей грязной спеси унижать меня. Никогда.

Эльф поднялся, отряхиваясь, его лицо было красным от ярости. Он хотел что-то сказать, но я шагнул между ними, вставая перед Розой, как щит.

— Довольно, — сказал я, и мой голос был холоден, как лед в зимнюю ночь. — Ты не имеешь права трогать ее. Она — часть нашей команды, часть нашей семьи. И я не позволю тебе оскорблять ее, ни словом, ни делом.

Эльф посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула ненависть, глубокая и древняя. Но он промолчал, развернулся и ушел, его шаги были резкими и злыми, оставляя за собой грязные следы на сырой земле.

Роза стояла неподвижно, ее плечи дрожали, хотя она пыталась их удержать. Я подошел к ней и положил руку на плечо, чувствуя, как оно напряжено, как под кожей бьется жилка.

— Ты в порядке? — спросил я, и мой голос был мягок.

— Я в порядке, — ответила она, но я видел, что она дрожит, что в ее глазах — не пролитые слезы. — Я просто... я просто ненавижу их. Всех их. Этих чистокровных эльфов, которые считают себя лучше всех, которые смотрят на меня, как на грязь под ногами.

— Ты сильнее их, — сказал я, и в моем голосе была уверенность, которой я сам не ожидал. — Ты прошла через то, что им и не снилось. Ты — воин. Ты — герой. Ты — та, кто сражается за правду, а не за титулы.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах, глубоких и усталых, блестели слезы, которые она не могла сдержать.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, и ее голос дрогнул.

— Я знаю это, — ответил я. — И я буду рядом, Роза. Что бы ни случилось. Ты не одна.

Она кивнула, и я увидел, как ее плечи расправляются, как в ее глазах, сквозь слезы, загорается тот стальной, несгибаемый огонь, который я так любил в ней.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Мне нужно собраться.

Она вошла в палатку, и я остался стоять у входа, чувствуя, как гнев все еще бурлит в моей крови, как ненависть к этой древней, чванливой спеси сжигает меня изнутри.

Через час мы уже двигались к горам. Отряд выстроился в длинную колонну, и мы ехали через серые, покрытые мхом и лишайником скалы, где ветер, пронизывающий и холодный, носил обрывки тумана, как призрачные саваны. Впереди нас ждали драконы. Позади — прошлое.

Роза ехала рядом со мной, и я чувствовал, что она все еще взволнована, но в ее глазах, устремленных вперед, горела та стальная, несгибаемая решимость, которую я видел в ней с самого начала, когда мы только встретились в башне Глеотхайна.

Я не видел, как эльф, тот самый, что оскорблял ее, подошел к ее лошади, когда она на мгновение отвернулась, чтобы поправить подпругу. Я не видел, как он, с ловкостью, которую трудно было заподозрить в аристократе, сунул в ее седельную сумку небольшую, изящную диадему из светлого, полированного металла с мерцающим, голубым камнем в центре. Но я почувствовал что-то странное, какое-то шевеление в воздухе, холодок, пробежавший по спине.

Я обернулся, но никого не увидел. Только седой, сгорбленный эльф исчезал в клубах утреннего тумана, как призрак, как дурной сон.

Мы ехали дальше, и я смотрел на Розу, которая не подозревала о том, что у нее в сумке лежит подарок, о котором она не просила и который мог оказаться ловушкой.

— Что-то не так? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Все в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто думаю о том, что нас ждет впереди.

Она улыбнулась, и в этой улыбке, несмотря на усталость и пережитую боль, была теплота.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись.

Я кивнул, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе. Мы ехали дальше, к драконам, к испытаниям, к будущему.

И я знал, что мы будем вместе. До самого конца.

Глава 18: Путь в небесах

Отвесная стена поднималась перед нами, уходя в низкие, свинцовые тучи, которые, казалось, давили на мир своей бесконечной тяжестью. Она была гладкой, как стекло, но в то же время шершавой, как наждак, покрытой тысячами мелких трещин и выступов, за которые можно было зацепиться. Драконьи горы не дарили легких путей — они испытывали на прочность каждого, кто осмеливался бросить им вызов, и эта проверка была жестче любого боя.