Кровь и Корона

— Печать, — ответил Глеотхайн, и его голос был серьезен. — Последний император наложил ее перед самой смертью, когда понял, что его империя падает. Она защищает трон от тех, кто недостоин, от тех, кто пришел с нечистыми мыслями.

— Как мы ее откроем?

Глеотхайн повернулся и посмотрел на Хелварда. В его единственном глазу была странная, почти умоляющая искра.

— Только наследник может открыть ее, — сказал он. — Только тот, в чьих венах течет королевская кровь. Только тот, кто носит в себе печать древнего рода.

Тишина повисла в коридоре, густая и тяжелая. Все смотрели на Хелварда. Он стоял неподвижно, и его лицо, бледное в полумраке, было напряжено.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказал он, и в его голосе, впервые за все время, послышалась неуверенность. — Я не чувствую в себе этой силы. Я не чувствую себя наследником.

— Ты должен, — ответил я, и мой голос был тверд. — Ты — единственный, кто может это сделать, Хелвард. Мы прошли весь этот путь ради этого момента. Ты должен попытаться.

Хелвард медленно подошел к дверям. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали, когда он коснулся холодной, гладкой поверхности обсидиана. Руны загорелись ярче, заполняя коридор голубоватым, мерцающим светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас становится тяжелым, почти осязаемым, и, кажется, начинает звенеть от напряжения.

И в этот момент двери открылись.

Они разошлись в стороны бесшумно, плавно, как вода, открывая проход в темноту за ними. Холод, древний и могильный, хлынул из проема, и я почувствовал, как он проникает под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Ты сделал это, — сказал я, глядя на Хелварда.

Он стоял неподвижно, глядя в темноту за дверями, и его лицо было бледнее обычного.

— Я не знаю, что мы там найдем, — сказал он, и в его голосе была тревога. — Но я чувствую, что это изменит все.

— Это и есть наша судьба, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но тверд. — Мы должны идти.

Мы вошли в темноту, и двери за нами бесшумно закрылись, отрезая нас от внешнего мира, от света и воздуха. Мы были одни в сердце империи, и я знал, что пути назад больше нет.

Глава 11: Тени прошлого и пробуждение тьмы

Двери из черного обсидиана открылись медленно, с протяжным, глухим скрежетом, который эхом разнесся под высокими сводами, словно сам замок, древний и уставший, не хотел впускать нас в свои тайные недра. За ними открылся огромный, величественный зал — тронный зал Империи Нетерас. Даже в своем разрушении, в своей вековой смерти, он сохранял величие, которое заставляло сердце биться быстрее.

Колонны, когда-то белые и сияющие, теперь покрытые глубокими, черными трещинами, уходили вверх, теряясь в непроглядном полумраке под самым потолком. Пол был выложен черными и золотыми плитами, образующими замысловатый, сложный узор, в котором угадывались древние символы и знаки. И в центре, на высоком, многоступенчатом возвышении, стоял трон — массивный, монументальный, вырезанный из цельного куска черного, как ночь, камня. Его высокая спинка была украшена искусной резьбой, изображающей дракона, обвивающего меч, вонзенный в землю.

— Вот оно, — прошептал Глеотхайн, и в его голосе слышалась странная, почти священная смесь благоговения и ужаса. — Сердце империи. Место, где император вершил судьбы мира. Где принимались решения, менявшие ход истории.

Мы вошли внутрь, и наши шаги, даже самые тихие, гулко отдавались в пустоте, многократно усиливаясь эхом. Я оглядывался по сторонам, чувствуя, как древняя, могущественная сила пропитывает каждый камень, каждую пылинку в воздухе. Здесь, в этом зале, решались судьбы тысяч, миллионов людей. Здесь принимались решения, которые эхом отдавались сквозь века.

— Мы должны найти корону, — сказал Хелвард, оглядываясь. Его голос был напряжен, в нем звучала стальная решимость. — Где она?

— На троне, — ответил Глеотхайн, указывая на возвышение. — Или, по крайней мере, там, где она должна быть. Венец императора всегда лежал на сиденье трона, как символ власти.

Я подошел к трону, рассматривая его вблизи. На массивной спинке был вырезан барельеф — дракон, парящий над горами, и вокруг него — три символа, выполненных в древнем, забытом стиле. Разум, Душа, Жертва. Под ними, высеченные в камне, вились слова на древнем, мертвом языке империи.

— Что здесь написано? — спросил я, проводя пальцами по резьбе, чувствуя холод камня.

Глеотхайн подошел ближе и провел своей сухой, старческой рукой по письменам, словно читая их на ощупь.

— «Чтобы получить благословение крови, наследник должен пройти три испытания: Испытание Разума, Испытание Души и Испытание Жертвы. Только тот, кто пройдет их все, сможет носить венец императора и получить право просить у богов одно желание. Ибо кровь королей — не дар, а бремя».

— Испытания, — повторил Хелвард, и в его голосе была глухая, ледяная горечь. — Всегда испытания. Боги любят проверять нас, ломать нас, прежде чем дать то, что нам нужно.

— Драконы хранят это знание, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Они — хранители древней магии, стражники границ между мирами. Только они могут дать благословение, только они могут открыть путь к короне.

Я отошел от трона и начал осматривать зал, изучая каждую деталь, каждую тень. Вдоль высоких, изукрашенных стен стояли статуи — императоры прошлого, застывшие в вечном, каменном молчании. Их лица были стерты временем, но в их позах, в их гордых, властных силуэтах чувствовалась сила и величие. Я проходил мимо них, рассматривая каждую трещину, каждую сколотую деталь, ища лазейку, путь к отступлению, если что-то пойдет не так. Это была старая, въевшаяся в кровь привычка вора — всегда искать выход.

И в этот момент я услышал звук.

Он был глухим, низким, почти неразличимым на грани слышимости, похожим на жужжание миллиона пчел, многократно усиленное эхом. Он доносился откуда-то из-под пола, из самой глубины скалы, из тех темных, забытых недр, куда не проникал свет. Я чувствовал, как он проникает в мои кости, заставляя вибрировать каждую клетку тела.

— Вы слышите? — спросил я, оборачиваясь к остальным. Мой голос прозвучал напряженно, почти испуганно.

— Да, — ответил Хелвард, и его лицо стало жестким, как камень. — Что это?

Звук становился громче, заполняя зал, отражаясь от стен и колонн, создавая зловещую, пульсирующую симфонию. Я почувствовал, как пол под ногами начинает мелко, но ощутимо вибрировать, словно под нами пробуждалось что-то огромное и голодное.

— Они идут, — сказал Глеотхайн, и в его голосе был ледяной, всепоглощающий ужас. — Твари. Они почувствовали запах живой крови. Они пробудились.

Пол начал трескаться. От центра зала, от подножия трона, во все стороны побежали тонкие, черные трещины, и из них, из темных глубин, начали вылезать они. Тысячи существ, сотни тысяч — они заполняли зал, как муравьи, потревоженные в своем гнезде. Они были похожи на людей, но меньше ростом — около полутора метров, с серой, пепельной кожей, гладкой и влажной. У них не было глаз — только глубокие, темные впадины, из которых доносилось то самое, жужжащее, пульсирующее гудение. Вместо ртов у них были огромные, круглые отверстия, усеянные рядами острых, как иглы, зубов, похожих на пиявки.

— Назад! — крикнул я, отступая к центру зала, подальше от трещин. — К трону! Быстро, все к трону!

Твари вылезали из трещин с пугающей скоростью, их гибкие, неестественно изогнутые тела двигались с отвратительной грацией. Они были сотнями, тысячами, и их было все больше.

— Огонь! — крикнул Глеотхайн, поднимая посох. — Они боятся огня!

Хелвард поднял руки, и из его пальцев вырвались ослепительные, голубые молнии. Они ударили в первую волну тварей, и те разлетелись в стороны, сгорая с пронзительным, душераздирающим визгом, но на их место уже лезли новые, и их было еще больше. Роза выхватила клинки, и ее движения, отточенные годами тренировок, стали быстрыми и смертоносными. Она рубила тварей, как траву, но их было слишком много, слишком.

— Их слишком много! — крикнула она, отступая под напором серой массы. — Мы не сможем их всех перебить!

— Отступаем к башне! — закричал я, указывая на узкий, темный проход, видневшийся в дальней стене. — Там есть выход, я видел его на карте!

Мы начали отступать к проходу, пробиваясь сквозь кишащую массу тварей. Гасмель схватил обломок тяжелой, каменной колонны и размахивал им, как дубиной, круша черепа тварей с глухим, мокрым звуком. Алмерик читал молитвы, и его руки, воздетые к небу, светились мягким, золотистым светом, от которого твари шарахались в стороны, шипя и воя. Тельма сражалась рядом с Розой, их клинки сверкали в полумраке, оставляя за собой кровавые следы.

Мы ворвались в башню, узкую и высокую, с винтовой лестницей, уходящей вверх, в темноту. Я захлопнул тяжелую, окованную железом деревянную дверь, и Гасмель, тяжело дыша, задвинул массивный, ржавый засов.

— Они пробьют ее, — сказал он, прислушиваясь к тому, как твари начинают биться в дверь с удвоенной силой. — У нас есть несколько минут, не больше.

— У нас есть свиток, — сказал Глеотхайн, доставая из глубоких складок своей старой, поношенной мантии древний, пожелтевший пергамент, покрытый сложными, мерцающими рунами. — Свиток переноса, созданный еще во времена империи. Он вернет нас в башню, в Амерту. Но у нас есть только один шанс, только одно использование.

— Тогда используй его! — крикнул я, чувствуя, как дверь начинает трещать под напором.

— Не сейчас, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Сначала мы должны взять корону. Без нее все было зря. Все жертвы, вся кровь — все будет напрасно.

Я посмотрел на трон, который виднелся в проеме двери. Там, на сиденье, на черном, полированном камне, лежал венец. Он был простым, без драгоценных камней, сделанным из темного, матового металла, который, казалось, впитывал свет, а не отражал его.

— Я возьму его, — сказал я, бросаясь обратно в зал, не слушая криков своих спутников.

Я бежал, уклоняясь от тварей, которые уже начали просачиваться сквозь щели в двери. Мои когти альдера сверкали в полумраке, разрывая серую, влажную плоть. Я прыгнул на возвышение, протянул руку, и мои пальцы коснулись холодного, гладкого металла.

И в этот момент венец рассыпался в прах.

Он превратился в золотистую, мерцающую пыль, которая осела на моих ладонях, на моей одежде, на черном камне трона. Я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня все обрывается.

— Это подделка, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Это фальшивка. Здесь никогда не было короны.

И в этот момент тьма пробудилась.

Из глубины зала, из-за трона, из самой сердцевины скалы начала подниматься черная, маслянистая субстанция, густая и пульсирующая, как живая, древняя кровь. Она росла с каждым мгновением, заполняя пространство, и из нее начала формироваться фигура. Высокая, стройная, величественная, с короной, сияющей тусклым, красным светом на голове, и с кубком, полным черной, дымящейся жидкости, в руке.

Голос разнесся по залу, глубокий, древний, полный ненависти, которая копилась столетиями.

— Глеотхайн, — сказала фигура, и я понял, что это тень императора. Его призрак, его гнев, его проклятие, запертое в этом месте навечно. — Ты пришел. Ты пришел, чтобы украсть то, что принадлежит мне. Как всегда, как во все времена.

— Император, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была горечь, смешанная с болью. — Ты умер. Ты должен был исчезнуть, раствориться в небытии.

— Я умер, — ответила тень, и в ее голосе послышалась холодная, злая усмешка. — Но моя тьма осталась. Она росла все эти годы, питаясь ненавистью и страхом, которые вы, люди, производите в избытке. И теперь она сильнее, чем когда-либо.

Фигура шагнула вперед, и я увидел ее лицо — бледное, как смерть, с горящими, красными глазами, в которых горела бесконечная, всепоглощающая злоба.

— Ты предал меня, — сказала тень, глядя на Глеотхайна, и в ее голосе зазвенела сталь. — Ты был моим лучшим вором, моей правой рукой. Ты крал для меня, ты убивал для меня, ты проливал кровь во имя моей империи. А потом ты присоединился к восстанию. Ты помог разрушить все, что я создал.

— Ты был тираном, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, хотя я видел, как дрожит его рука, сжимающая посох. — Ты уничтожал людей, превращал их в рабов, ставил опыты над ними, как над животными. Ты заслужил свою смерть, и ты знаешь это.

— Моя смерть ничего не изменила, — усмехнулась тень, и в ее усмешке было столько злобы, что воздух, казалось, сгустился. — Моя тьма осталась. И теперь она вернется, чтобы поглотить этот мир. Ты не сможешь остановить меня, Глеотхайн. Ты никогда не мог.

Тьма начала распространяться по залу, заполняя пространство, окутывая статуи и колонны. Твари за дверью бились с удвоенной силой, и я слышал, как дерево трещит, готовое вот-вот рухнуть.

— Свиток! — крикнул я, чувствуя, как паника начинает заливать мой разум. — Глеотхайн, используй свиток сейчас!

Архимаг поднял руку, и древний пергамент в его пальцах засветился ярким, золотым светом. Свет начал окутывать нас, теплый и живой, и я чувствовал, как мир начинает расплываться, терять очертания.

— Ты не сбежишь, — сказал император, и его голос, полный ярости, разнесся по залу. — Я найду тебя, Глеотхайн. Я уничтожу все, что ты любишь. Каждого, кого ты защищаешь. Ты не сможешь спрятаться от меня.

Свет стал ослепительным, заполняя все мое сознание. Я почувствовал, как меня затягивает в воронку, как мир исчезает, превращаясь в бесконечную, белую пустоту.

А потом была тьма.

Мы упали на холодный, каменный пол в башне Глеотхайна. Я слышал тяжелое, прерывистое дыхание, стоны и плач, и я чувствовал, как мое сердце колотится о ребра, как бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки.

— Мы живы, — прошептал я, глядя в высокий, темный потолок. — Мы живы, черт возьми.

— Мы вернулись, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была глубокая, всепоглощающая усталость. — Но мы не нашли корону. Мы ничего не нашли, кроме призрака.

Хелвард сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, как смерть, и он смотрел перед собой пустым, стеклянным взглядом. Через клятву я чувствовал его эмоции — страх, отчаяние, гнев, и под ними — ледяное, всепоглощающее отчуждение.

— Я не хочу этого, — сказал он тихо, и его голос был глух, как удар камня о камень. — Я не хочу быть наследником. Я не хочу носить эту корону. Я не хочу быть тем, кого будут преследовать тени прошлого.

Я подошел к нему и опустился на колени, чувствуя, как каменный пол холодит кожу.

— Хелвард, — сказал я, и мой голос был мягким, как шепот. — Ты не должен делать это один. Мы все с тобой. Мы рядом.

— Ты не понимаешь, — ответил он, поднимая голову. В его глазах, обычно таких спокойных и холодных, блестели слезы, которые он не мог сдержать. — Я видел его. Я видел императора. Я видел, что он сделал, какую тьму он оставил после себя. И я — его наследник. Это значит, что я тоже чудовище. Это значит, что эта тьма — во мне.

— Нет, — сказал я, и мой голос стал тверже. — Ты — не он. Ты — Хелвард. Ты — тот, кто сражался за правду, кто спасал других, кто жертвовал собой ради тех, кого любит. Ты — не чудовище. Ты — герой.

Хелвард смотрел на меня, и я видел, как в его душе, среди страха и отчаяния, начинает зарождаться что-то новое. Надежда.

— Ты правда так думаешь? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Я знаю это, — ответил я. — И я буду рядом с тобой, Хелвард. Что бы ни случилось, где бы ты ни был. Я не оставлю тебя.

Мы стояли в тишине, и я чувствовал, как наша связь, наша клятва становится крепче, сильнее, чем любая сталь.

— Мы найдем корону, — сказал я. — Мы пройдем испытания. И мы остановим тьму. Все вместе.

— Вместе, — добавила Роза, подходя к нам и кладя руку на плечо Хелварда.

— Вместе, — повторили остальные, и их голоса слились в один.

Хелвард медленно поднялся, и в его глазах, все еще влажных, но уже твердых, зажглась новая искра.

— Вместе, — сказал он.

Мы стояли в башне, израненные, уставшие, но живые. И я знал, что это только начало. Но мы были готовы идти дальше. До самого конца.

Глава 12: Война на два фронта

Башня Глеотхайна встретила нас привычной тишиной и холодом, который, казалось, пропитал каждый камень, каждую трещину в стенах. Мы лежали на полу, тяжело дыша, и я смотрел в высокий, темный потолок, чувствуя, как каждая мышца, каждая кость в теле ноет от перенесенного напряжения и страха. Свиток переноса, теперь уже пустой и безжизненный, дымился в руке архимага, испуская последние, угасающие искры магии, которые таяли в воздухе, как утренний туман.

— Мы живы, — прошептал я, повторяя эти слова как мантру, как заклинание, способное удержать реальность от распада. — Мы живы. Мы вернулись.

— Но мы не нашли корону, — сказал Хелвард, и его голос, глухой и безжизненный, прозвучал как приговор. — Мы вернулись с пустыми руками, с пустыми душами. Мы потерпели поражение.

— Мы вернулись с жизнями, — ответил Глеотхайн, с трудом поднимаясь на ноги. Его лицо было бледным, как у мертвеца, но глаза горели той особой, несгибаемой решимостью, которая рождается только у тех, кто прошел через ад и выжил. — Это главное. Корона никуда не денется, она ждала нас столетиями и подождет еще немного. Но мы должны понять, как ее получить. Испытания драконов — вот истинный ключ. Без благословения крови мы не сможем даже приблизиться к тронному залу.

— Тогда мы должны отправиться к драконам, — сказал я, чувствуя, как внутри меня, на смену усталости и страху, приходит новая, холодная решимость. — Как только восстановим силы. Как только поймем, куда идти.

Но отдых нам не сужден был. Судьба, жестокая и насмешливая, никогда не давала нам передышки.

Дверь в башню распахнулась с оглушительным грохотом, и в комнату ворвался гонец — молодой парень в форме королевской стражи, весь в дорожной пыли и поту. Его лицо было бледным, глаза бегали, и он с трудом переводил дыхание, словно бежал без остановки много миль.

— Архимаг! — выдохнул он, падая на одно колено и протягивая запечатанный свиток дрожащей рукой. — Срочное донесение от королевского совета! Гонец прибыл час назад с южных рубежей.

Глеотхайн шагнул к нему, и его лицо, и без того серьезное, стало еще более мрачным.

— Говори, — приказал он, и в голосе его зазвенела сталь.

— Демоны с севера прорвали границу, — сказал гонец, и его голос дрожал от напряжения и страха. — Они идут на юг, огромной армией. Армии королевства уже отправились на защиту рубежей. Святая Империя Дальхок прислала свои войска по приказу Святой Ашеры. Король мобилизовал все силы, какие только смог собрать. Он просит вашей помощи.

— Сколько их? — спросил Хелвард, поднимаясь на ноги. В его голосе уже не было усталости, только стальная, военная сосредоточенность.

— Тысячи, — ответил гонец, и в его глазах мелькнул страх. — Может быть, десятки тысяч. Они идут волнами, непрерывно, как море. Наши войска сдерживают их у перевалов, у горных проходов, но если демоны прорвутся на равнины...

— Они прорвутся, — прервал его Глеотхайн, и его голос был холоден, как лед. — Вопрос только во времени. Сколько дней у нас есть?

— Неделя, может быть, десять дней, — ответил гонец. — Если повезет. Если не повезет — меньше.

Глеотхайн повернулся к нам, и в его единственном глазу горела тревога, смешанная с той же холодной решимостью.

— Нам нужно идти, — сказал он. — Мы должны помочь. Мы не можем позволить им прорваться.

— Мы слабы, — сказал Рикус, и в его голосе впервые за все время послышалась усталость. — Мы только что выбрались из руин. Мы едва держимся на ногах.

— Это не имеет значения, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Если демоны прорвутся, они уничтожат все. Арману, Гальтер, Дальхок — все, что мы знаем и любим. Мы должны сражаться, даже если у нас нет сил. Ради тех, кто не может сражаться за себя.

Мы начали собираться, проверяя оружие, затягивая ремни, когда в дверь снова постучали. Но на этот раз стук был спокойным, размеренным, без той отчаянной спешки, что была у гонца. Я открыл дверь и замер.

На пороге стоял граф Фальтер Гесингер.

Он был одет в дорожный, тяжелый плащ из темной, непромокаемой ткани, и его лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас было суровым, как скала. Его янтарные глаза нашли меня в полумраке комнаты, и я почувствовал, как по моей спине пробегает ледяной холод.

— Граф, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все сжалось. — Какая неожиданность. Мы не ждали вас.

— Халлас, — ответил он, и в его голосе была сталь, которую я слышал в ту ночь на балу. — Мне нужно поговорить с тобой. И с архимагом.

Он прошел в комнату, и его фигура, сухая и жилистая, но все еще полная скрытой силы, казалась чужой в этом месте, среди книг и магических артефактов. Глеотхайн поднял голову, и в его единственном глазу мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью.

— Гесингер, — сказал он. — Ты пришел сам. Это необычно для тебя.

— Времена необычные, — ответил граф, и его голос был глух. — И я пришел не как гость и не как политик. Я пришел как отец, который просит о помощи.

Он перевел взгляд на меня, и его глаза, обычно холодные и расчетливые, на этот раз казались почти умоляющими, в них была та глубокая, отчаянная тревога, которую могут испытывать только родители.

— Моя внучка, Лавия, — сказал он, и его голос дрогнул впервые за все время нашего знакомства. — Она отправилась на войну. Король призвал все дворянские дома отправить своих наследников на защиту границ. Я не мог отказать, не мог ослушаться приказа. Она возглавляет отряд наших воинов, наших лучших бойцов.

Я почувствовал, как внутри меня что-то обрывается, как ледяной ком сжимает сердце.

— Она на фронте? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который только что получил удар в грудь.

— Да, — кивнул граф, и в его жесте была такая глубокая, беспомощная печаль, что я едва узнал в нем того холодного, расчетливого политика. — Она возглавляет отряд у перевала Мертвого Ветра. Она сильная, умная, она умеет командовать. Но она еще ребенок. Она не готова к тому, что ждет ее там.

Он сделал паузу, и я видел, как ему тяжело даются эти слова, как он борется с собой, чтобы не показать слабость.

— Я пришел просить вас, — сказал он, глядя на Глеотхайна, и в его голосе была мольба. — Архимаг, я знаю, что вы собираете героев. Я знаю, что вы ищете способ остановить тьму. Но я также знаю, что вы можете помочь защитить мою внучку. Я прошу вас: отправьте кого-нибудь, кто сможет защитить ее. Кто сможет быть рядом с ней в этой битве.

Тишина повисла в комнате, тяжелая и звенящая. Все смотрели на меня. Я знал, что они ждут моего ответа, что в их взглядах — и вопрос, и надежда, и понимание.

— Я пойду, — сказал я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Я защищу ее. Я не дам ей умереть.

— Халлас, — начал Хелвард, делая шаг вперед, но я поднял руку, останавливая его.

— Я пойду, — повторил я, и в моем голосе была непоколебимая решимость. — Это мой долг. И не только как воина, но и как человека. Я обещал ей, что буду рядом. И я сдержу свое слово.

Граф смотрел на меня долго, изучающе. В его янтарных глазах я видел смесь удивления, недоверия и — впервые — уважения.

— Ты готов сделать это? — спросил он, и его голос был серьезен. — Даже зная, что это может стоить тебе жизни? Что ты можешь не вернуться?

— Я готов, — ответил я, встречая его взгляд. — Я обещал защищать этот мир, этот королевство. И я буду защищать его, начиная с нее. С Лавии.

Граф кивнул, и в его глазах я увидел искру надежды, которую он так тщательно скрывал.

— Тогда иди, — сказал он. — Я дам тебе лучшую лошадь из моих конюшен и карту с кратчайшим путем. Лавия сейчас у перевала Мертвого Ветра, командует обороной. Если ты поторопишься, ты успеешь до того, как начнется основное сражение.

Я повернулся к своей команде. Глеотхайн подошел ко мне и положил свою сухую, холодную руку на мое плечо. В его единственном глазу была гордость, смешанная с тревогой.

— Будь осторожен, Халлас, — сказал он тихо. — Возвращайся живым.

Хелвард пожал мне руку, и в его рукопожатии была сила и обещание.

— Мы будем ждать тебя, — сказал он. — Что бы ни случилось.

Роза обняла меня, и ее объятия были теплыми и крепкими.

— Ты справишься, — прошептала она. — Ты всегда справляешься.

Рикус положил свою огромную, тяжелую руку на мое плечо, и в его жесте была та особая, мужская поддержка, которая не требует слов.

— Возвращайся, — сказал он. — Мы будем ждать.

Я вышел из башни и вскочил на лошадь, которую подвели слуги графа. Ветер ударил в лицо, холодный и свежий, и я почувствовал, как адреналин разгоняет кровь, прогоняя усталость.