Кровь и Корона

— Они думают, что мы герои, — сказал Гасмель, глядя на толпу. В его голосе слышалось удивление, смешанное с неловкостью.

— Мы и есть герои, — ответила Роза, и в ее голосе зазвенела сталь. — Или, по крайней мере, мы пытаемся ими быть. Это уже немало.

Мы въехали на главную площадь, где уже собралась делегация Святой Империи. Белые шатры с золотыми вышивками были разбиты прямо на мостовой, и вокруг них стояли жрецы в длинных, белых одеяниях. В центре, на возвышении, покрытом белым бархатом, стояла Святая Ашера Факот. Ее серебряные волосы, длинные и блестящие, струились по плечам, и ее глаза, светло-голубые, как ясное небо, смотрели на нас с сочувствием и надеждой. Рядом с ней стоял епископ Дарин Магерш — Серый кардинал, как его называли в народе. Его лицо, бледное и аскетичное, было непроницаемым, как каменная маска, и я чувствовал, как от него исходит холод, пронизывающий до костей.

Глеотхайн стоял рядом с ними, опираясь на свой старый посох. Его лицо было серьезным, почти мрачным. Он кивнул нам, когда мы подошли ближе, и я увидел в его глазах смесь облегчения и тревоги.

— Вы вовремя, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы. — Святая хочет объявить пророчество. Это будет важно для всех нас.

Мы встали рядом с ним, и я почувствовал, как все взгляды, сотни взглядов, устремлены на нас. Они смотрели на меня — вора, полукровку, беглеца — с надеждой, и это было почти невыносимо.

Святая Ашера подняла руки, и площадь, шумная и многолюдная, затихла в мгновение ока. Ее голос, чистый и звонкий, как колокол, разнесся над толпой:

— Люди Армана, люди Гальтера, люди Святой Империи! Я пришла к вам с вестью, которая изменит этот мир навсегда!

Она сделала паузу, и я чувствовал, как воздух вокруг нас становится тяжелым, почти осязаемым.

— Боги говорили со мной! — продолжала она, и в ее голосе зазвучала сила, которая, казалось, проникала в самую душу каждого слушающего. — Они сказали мне, что тьма приближается. Она идет с севера, с земель Королевы Демонов, и она уничтожит все на своем пути, если мы не остановим ее!

Я смотрел на нее, чувствуя, как ее слова оседают в моем сознании, как камни, падающие в темную воду.

— Но боги также дали нам надежду! — продолжала она, и ее голос стал еще громче. — Они открыли мне пророчество, которое спасет нас! Слушайте, ибо это слово богов!

Она подняла руки, и я почувствовал, как в воздухе, вокруг ее ладоней, загорается золотой свет. Он был ярким, почти ослепительным, и он пульсировал, словно живое сердце.

— «Венец империи на челе наследника спасет мир от войны с демонами!» — объявила она, и ее голос звучал, как гром, сотрясающий небеса. — Империя Нетерас пала, но ее кровь не исчезла! Ее наследник жив! И он должен получить корону, чтобы остановить тьму!

Толпа взорвалась. Крики, плач, молитвы — все смешалось в единый, оглушительный гул. Люди падали на колени, воздевали руки к небу, молились своим богам, плакали от радости и страха. Я смотрел на это, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна ледяного, всепоглощающего ужаса.

— Империя Нетерас, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Та самая, которая была проклята. Та, что пала сто лет назад.

— Ты знаешь о ней? — спросила Роза, и ее голос был напряженным.

— Я знаю, что ее император был жестоким, безумным тираном, — ответил я, и слова лились из меня, как вода из прорванной плотины. — Я знаю, что он искал королевскую кровь, чтобы обрести бессмертие. Я знаю, что он уничтожил тысячи людей в своих безумных экспериментах. И я знаю, что империя пала, когда восстали те, кого он поработил. Но ее тень осталась.

Я повернулся к Глеотхайну. Его лицо было каменным.

— Это правда? — спросил я, и мой голос дрожал. — У империи есть наследник? Настоящий, живой наследник?

Глеотхайн стоял неподвижно, его глаза были устремлены вдаль. Он медленно шагнул вперед и поднял руку, призывая толпу к тишине. Гул стих, уступая место напряженному ожиданию.

— Народ Армана! — сказал он, и его голос был громким, как раскат грома. — Святая Ашера говорит правду. Венец империи может спасти мир. Но я должен сказать вам одну важную вещь, которую она не упомянула.

Тишина стала еще тяжелее. Все смотрели на Глеотхайна, и я чувствовал, как напряжение нарастает с каждым его словом.

— У империи Нетерас нет наследников! — объявил он, и его голос был тверд, как сталь.

Толпа замерла. Люди переглядывались, и я слышал шепот, который разносился по площади, как ветер по сухой траве.

— Нет наследников? — переспросила Святая Ашера, и в ее голосе послышалось удивление, смешанное с недоверием. — Но пророчество говорит...

— Пророчество говорит о короне, — перебил ее Глеотхайн, и его голос стал резче. — Но оно не говорит о том, что наследник жив. Империя Нетерас пала более ста лет назад. Ее последний император умер, его семья была уничтожена во время восстания. Нет никого, кто мог бы носить эту корону.

Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал, как все взгляды устремлены на Глеотхайна, и я видел, как Дарин Магерш смотрит на него с холодным, изучающим вниманием, как хищник, заметивший слабину в обороне добычи.

— Но если наследник мертв, — сказал Дарин, и его голос, тихий и пронзительный, прозвучал как лезвие ножа, — тогда кто спасет мир, как ты думаешь, архимаг?

Глеотхайн повернулся к нему, и в его глазах сверкнула искра вызова.

— Мы спасем, — сказал он, и его голос был тверд. — Не один наследник, а пятеро избранных. Они носят знаки богов. Они — наша надежда.

Он посмотрел на нас, и в его глазах была уверенность, которая передавалась нам, как искра от костра к костру.

— Мы уже нашли четырех из них, — сказал он, и его голос стал громче. — Мы найдем и пятого. И вместе мы остановим тьму. Это не пророчество, это наша клятва.

Толпа взорвалась снова. Крики, аплодисменты, слезы радости. Люди кричали наши имена, поднимали нас на руки, благословляли. Я смотрел на них, и я чувствовал, как в моей душе, среди страха и сомнений, зарождается странное, почти священное чувство.

Мы были героями. Мы были надеждой.

Но я знал, что эта ноша была тяжелее любой ноши, которую я носил раньше. И я знал, что тьма приближается, с каждым часом, с каждым дыханием.

Мы должны были быть готовы. И мы были готовы.

Глава 9: Та, кто видит нити

После того как Глеотхайн объявил о пятерых избранных, площадь еще долго не могла успокоиться. Люди кричали, плакали, молились, падали на колени перед нами, словно перед богами. Но я видел, как Святая Ашера смотрит на архимага с холодным, изучающим взглядом, в котором читалось недоверие, а Дарин Магерш — с прищуром, который не сулил ничего хорошего. Они не верили Глеотхайну. Они чувствовали ложь, как собаки чувствуют страх.

Мы покинули площадь через узкий, боковой проход, чтобы избежать толпы. В коридорах дворца, украшенных старыми гобеленами и темным деревом, было тихо, и наши шаги отдавались гулким эхом. Глеотхайн шел впереди, его посох звонко ударял о мраморные плиты, и я чувствовал, как он напряжен до предела.

— Ты солгал, — сказал я, когда мы остались одни в пустом коридоре, отрезанные от мира тяжелыми дубовыми дверями. — Ты сказал, что у империи нет наследников. Но мы знаем, что это не так. Ты сам сказал мне, в ту ночь, в башне.

Глеотхайн остановился. Он повернулся ко мне, и в его единственном глазу была глубокая, вековая усталость и боль, которую он носил в себе десятилетиями.

— Ты прав, — сказал он тихо, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Я солгал. Но я должен был это сделать. Если бы я сказал правду на этой площади, перед всей этой толпой, перед Святой Ашерой и Дарином, Хелварда бы убили на месте. Так же, как убили Велиша.

Я посмотрел на Хелварда. Он стоял неподвижно, его лицо было скрыто маской, но через клятву я чувствовал его эмоции, как свои собственные — страх, гнев, непонимание, и под ними — ледяное отчаяние.

— О чем вы говорите? — спросил он, и его голос, обычно ровный и холодный, сейчас дрожал. — Что вы скрываете от меня?

Глеотхайн вздохнул, и его плечи опустились, словно под тяжестью невидимого груза.

— В твоих жилах течет кровь последнего императора Нетераса, — сказал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Ты и Велиш. Вы оба — наследники. Последние из древнего рода, который правил империей.

Тишина повисла в коридоре, тяжелая и звенящая. Я слышал, как где-то далеко капает вода, как за толстыми стенами шепчутся слуги. Хелвард стоял неподвижно, как изваяние, и я видел, как его пальцы дрожат.

— Это ложь, — сказал он, и в его голосе послышалась дрожь. — Я не могу быть наследником. Я — ученик архимага, воин. Я — никто.

— Ты — наследник, — повторил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Я проверил твою кровь в ту ночь, когда мы вернулись из дворца. И я проверил кровь Велиша, много лет назад. Она чистая, древняя, королевская. В ней течет сила, которую искал император. И если кто-то узнает об этом — Святая Ашера, Дарин, или, что хуже, сама Королева Демонов — тебя убьют. Без суда, без следствия, без права голоса.

Хелвард сделал шаг назад, и его рука дрогнула. Он медленно поднял ее к лицу и снял маску. Я впервые увидел его лицо без стеклянной преграды — бледное, с острыми, точеными чертами, с глазами, полными боли и растерянности. Он выглядел моложе, чем я думал, и в то же время — старше, старше самой империи.

— Зачем ты сказал Святой, что наследников нет? — спросил он, и его голос был глух, как удар камня о камень.

— Чтобы защитить тебя, — ответил Глеотхайн, и в его голосе была мольба. — Чтобы ты мог жить, Хелвард. Чтобы ты мог найти корону и спасти мир, не став жертвой. Я не мог позволить им уничтожить тебя, как они уничтожили Велиша.

Мы стояли в тишине, и я чувствовал, как этот груз, тяжелый и древний, ложится на наши плечи, соединяя нас в общем бремени.

— Тогда нам нужно найти корону, — сказал я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — И найти пятого героя. Только так мы сможем спасти Хелварда. Где она, Сириль?

Глеотхайн подошел к высокому, стрельчатому окну и посмотрел на город, расстилающийся внизу.

— Она в Зальмете, в главном храме Хитхел, — сказал он, и его голос был тих. — Она служка при храме. Ей семнадцать лет. Она не знает о своем даре — по крайней мере, не знает, что это значит. Она боится его, прячет свой знак под тканью, как позор. Она не хочет быть избранной.

— Тогда мы должны найти ее, — сказал я, чувствуя, как в груди загорается новая решимость. — Мы должны сказать ей правду, какой бы страшной она ни была.

— Это не будет легко, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась печаль. — Она боится того, что видит. Она прячется от своей судьбы, как мы все прячемся от своих страхов.

— Никто не хочет быть избранным, — сказала Роза, и в ее голосе была та особая, жесткая мудрость, которую дают только битвы. — Мы все стали ими не по своей воле. Потому что другого выбора не было.

Мы стояли в коридоре, и я чувствовал, как наша команда становится единым целым, связанным общей целью и общей тайной.

— Тогда мы идем в Зальмет, — сказал я. — Мы найдем Сириль. И мы покажем ей, что бояться нечего. Что ее дар — не проклятие, а благословение.

Путь в Зальмет занял пять долгих, тяжелых дней. Мы снова пересекли границу Святой Империи, и холод, который встретил нас там, был не только физическим. Это был холод веры, древней и непоколебимой, которая не терпела сомнений. Город встретил нас тишиной и торжественным величием белых храмов, возвышающихся над узкими, чисто выметенными улочками. В воздухе пахло ладаном, древними молитвами и чем-то еще — чем-то, что я не мог определить, но что чувствовал кожей.

Храм Хитхел был самым старым и самым величественным из всех. Его стены, сложенные из белого, почти светящегося камня, были украшены золотыми фресками, изображающими богиню урожая в окружении цветов и колосьев. Я чувствовал, как древняя сила, чистая и живительная, пронизывает каждый камень, каждый виток резьбы.

Сириль стояла у алтаря, зажигая длинные, тонкие свечи. Она была худой, почти прозрачной, с бледной, фарфоровой кожей и серебристыми волосами, которые падали на плечи, как водопад лунного света. Она скрывала свои глаза за длинной, пепельной челкой, и я чувствовал, как она дрожит, когда мы подходим, как испуганная птица.

— Сириль, — сказал Глеотхайн, и его голос был мягок, как шепот ветра в листве. — Мы пришли за тобой.

Она подняла голову, и я увидел ее глаза. Они были серыми, как утренний туман, глубокими и печальными, и в них был страх, который она не могла скрыть.

— Я знаю, кто вы, — сказала она, и ее голос был тих, как звон хрусталя. — Вы пришли за мной, потому что я избранная. Я видела это во сне. Я видела вас.

— Тогда ты знаешь, почему мы здесь, — сказал я, подходя ближе и стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

— Я знаю, что я должна идти с вами, — ответила она, и в ее голосе появилась дрожь. — Но я боюсь. Мой дар — это проклятие. Я вижу смерть. Я вижу страдания. Я вижу нити судеб, которые переплетаются и обрываются. Я не хочу этого видеть. Я хочу быть слепой.

Я посмотрел на нее, и я вспомнил себя. Я вспомнил, как я боялся, когда впервые понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Как я бежал от своей судьбы, прятался в тенях, боялся даже взглянуть в зеркало.

— Я тоже боялся, — сказал я, и мой голос был мягок. — Я был вором. Я думал, что я никто, что моя жизнь ничего не стоит. Но я понял, что страх — это не слабость. Это часть нас. И если мы принимаем его, если мы идем вперед, несмотря на него, он становится нашей силой.

Сириль смотрела на меня, и в ее глазах, глубоких и печальных, мелькнула искра надежды, как первый луч солнца после долгой ночи.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, и в ее голосе появилась неуверенная надежда.

— Я верю в это, — ответил я. — И я верю в тебя, Сириль. Ты сильнее, чем думаешь.

Она медленно, с дрожью, закатала рукав своей белой, храмовой одежды. На ее тонком запястье, на бледной коже, пульсировала серебряная паутина — сложный, переливающийся узор, который светился собственным, внутренним светом. Он был ярким, почти ослепительным, и я чувствовал, как от него исходит древняя, первозданная сила, пронизывающая само время.

— Я пойду с вами, — сказала она, и в ее голосе, хотя он все еще дрожал, появилась твердость. — Я сделаю то, что должна. Что бы ни случилось.

Мы вышли из храма, и я чувствовал, как тепло разливается в моей груди, согревая изнутри.

— Теперь у нас есть все пятеро героев, — сказал я, оглядывая своих спутников. — Мы собрали их всех.

Глеотхайн кивнул, и в его глазах, усталых и древних, зажглась надежда.

— Теперь мы идем за короной, — сказал он. — В самое сердце империи.

Мы двинулись на юг, к землям, где когда-то возвышалась Империя Нетерас, где ее руины все еще хранили память о величии и падении. И я знал, что это только начало. Самое начало.

Глава 10: Город, поглощенный временем

Мы подошли к черным скалам на закате, когда солнце, багровое и тяжелое, уже скрылось за горизонтом, оставив лишь кровавую, тлеющую полосу на краю неба. Руины древнего города, раскинувшиеся у подножия, казались продолжением самой горы — будто камень, уставший быть просто бездушной породой, попробовал стать домом для людей, но не справился с этой задачей, и теперь лежал в руинах, погребенный под слоями времени и пыли.

Глеотхайн шел впереди, опираясь на свой старый, изрезанный рунами посох. Он двигался медленно, с трудом, и я чувствовал, как этот путь, этот возвращение в прошлое дается ему тяжелее, чем любая битва. Но в его единственном глазу, глубоком и древнем, горела странная, почти болезненная искра — смесь боли, воспоминаний и той особой, щемящей тоски, которую испытывают только те, кто возвращается в места, где оставил часть своей души.

— Я был здесь, — сказал он, и его голос, тихий и хриплый, разнесся в вечерней тишине. — Много лет назад. Когда Империя Нетерас еще стояла, а этот город был живым и шумным, полным голосов, смеха и торговли. Тогда я был молод, глуп и полон веры в то, что мир можно изменить.

— Как он назывался? — спросила Роза, оглядываясь на руины, выступающие из полумрака, как кости давно умершего зверя.

— Нетерас-Теш, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась странная, почти ностальгическая нотка. — Город у подножия трона. Это был последний оплот империи перед тем, как она пала. Здесь жили ремесленники, торговцы, воины. Здесь кипела жизнь, билась, как кровь в жилах.

Мы двинулись по узкой, извилистой улочке, вымощенной растрескавшимися, неровными плитами. Некогда ровная, гладкая мостовая теперь была покрыта жесткой, серой травой, пробивавшейся сквозь камни, словно упрямство самой жизни, и колючим кустарником, цеплявшимся за одежду. Глеотхайн остановился у одного из полуразрушенных зданий, где еще сохранился фрагмент каменной арки, покрытой мхом и лишайником.

— Здесь была лавка оружейника, — сказал он, указывая на обрушившуюся арку, за которой темнела пустота. — Его звали Торвальд. Он был гномом, великим мастером, который ковал мечи для самого императора. Говорили, что его клинки могли разрубить камень, как масло, и что в каждом его ударе молота жила частица его души.

Я посмотрел на руины, и в моем воображении ожила картина: как кузнец, коренастый и сильный, стучит по раскаленному металлу, как искры разлетаются во все стороны, освещая темное помещение, как покупатели, знатные и простые, торгуются, оценивая работу мастера. Я почти слышал звон молота, почти чувствовал жар горна.

— А здесь, — Глеотхайн указал на здание с сохранившимся фрагментом резного, каменного наличника, где сквозь время и непогоду все еще угадывались изящные растительные узоры, — была мастерская ювелира. Ее звали Ильма. Она создавала украшения для знати. Кольца, диадемы, браслеты, в которых сияли камни, привезенные из самых далеких земель. Говорили, что ее работа могла заворожить любого, что в каждом ее творении жила частица красоты этого мира.

— Что с ней случилось? — спросил Алмерик, смотря на изъеденные временем узоры, которые когда-то были шедеврами.

— Она ушла вместе с городом, — ответил Глеотхайн, и его голос стал глуше. — Как и все остальные. Как и сам мир, который она знала.

Мы продолжили путь, и Глеотхайн указывал на каждую руину, рассказывая ее историю, словно воскрешая умерших. Вот хлебопекарня, где пекли самый вкусный хлеб во всей империи — мягкий, теплый, с хрустящей корочкой, который пах детством и домом. Вот таверна, где собирались путешественники, рассказывая истории о дальних землях, о чудовищах и сокровищах, о любви и предательстве. Вот школа, где учились дети знати и простолюдинов, где звенели голоса и пахло мелом и чернилами.

— Империя Нетерас была жестокой, — сказал Глеотхайн, когда мы подошли к бывшей рыночной площади, где еще виднелись остатки каменных прилавков. — Император был безжалостным тираном, который не знал пощады. Но город... город жил своей жизнью. Люди любили, рожали детей, строили дома, мечтали о будущем. Они не знали, что их мир скоро рухнет, что их мечты превратятся в пепел. Может быть, это было к лучшему.

Мы остановились у черного круга обгоревших, спекшихся камней в центре площади. Это было молчаливое, страшное напоминание о пожаре, который поставил жирную точку в истории города. Земля здесь, даже спустя столетия, была пропитана гарью и старой, застывшей болью.

— Здесь был центр торговли, — сказал Глеотхайн. — Привозили товары из самых далеких земель. Шелк, пряности, драгоценные камни, редкие вина. А теперь — только пепел и память. Только тишина и ветер.

— Что случилось? — спросила Тельма, и ее голос, обычно холодный и ровный, теперь звучал глубже, серьезнее.

— Восстание, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась горечь. — Люди устали от тирании императора. Они подняли оружие против него, против его магов, против его армии. Империя пала, но цена была высока. Города были разрушены, люди погибли десятками тысяч. Многие не пережили эту войну, и те, кто выжил, никогда не были прежними.

Я смотрел на руины, и я чувствовал, как тяжесть этой истории, этой древней боли ложится на мои плечи, как невидимый груз. Я видел призраки прошлого — людей, которые шли по этим улицам, дышали этим воздухом, любили и ненавидели, надеялись и отчаивались.

— Мы идем в замок, — сказал я, поднимая голову и глядя на черные скалы, где в вечернем полумраке угадывались очертания древних стен. — Он еще стоит?

Глеотхайн поднял голову и посмотрел на вершину, туда, где руины замка вгрызались в небо, как когти исполинского зверя.

— Он стоит, — сказал он, и в его голосе послышалась странная, мрачная гордость. — Но он изменился. Время не щадит никого, даже камни.

Портовая часть города почти полностью растворилась в море. Каменные пирсы, когда-то гордо врезавшиеся в воду, теперь торчали из волн, как обломанные, гнилые зубы. Волны, холодные и серые, методично, неумолимо подтачивали остатки причалов, унося с собой осколки плит, обрывки старого каната и песок. Где-то вдалеке, за горизонтом, уже сгущалась ночь, смешивая небо и воду в единую, беспросветную черноту.

— Сюда приходили корабли со всего мира, — сказал Глеотхайн, стоя на краю обрыва. — Они привозили товары и новости, шелк и пряности, рабов и золото. А теперь только вода и ветер. Только пустота.

Мы прошли мимо ржавых, изъеденных соленой водой якорей, наполовину вросших в песок, и изогнутых металлических скоб, намертво схваченных толстым слоем коричневой, шелушащейся коррозии. Они напоминали о кораблях, что когда-то швартовались здесь, о моряках, которые ступали на эту землю с надеждой и страхом.

— Это место хранит эхо прошлого, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, словно он боялся потревожить спящих. — Если прислушаться, можно услышать голоса тех, кто жил здесь. Их крики, их смех, их молитвы. Они все еще здесь, в каждом камне, в каждом дуновении ветра.

Я закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, что я действительно слышу их — далекие, призрачные голоса, шепчущие на языке, которого я не знал, но который понимал сердцем.

Мы вышли на узкую, кривую улочку, где еще стояли кованые фонари. Их железные каркасы покрылись толстым слоем рыжей ржавчины, а стекла давно рассыпались, оставляя пустые, глазницы, в которых ветер завывал тоскливые песни. Где-то в глубине руин, в темноте, капала вода, и этот звук, монотонный и бесконечный, был похож на шепот самого города.

— Мы почти на месте, — сказал Глеотхайн, когда мы вышли к подножию скал. — Замок ждет нас.

Я поднял голову. Там, на вершине черных, отвесных скал, застыли руины древнего замка. Они были похожи на шрам на теле земли, на ребра исполинского мертвого зверя, торчащие из плоти горы. Обломки зубцов, осыпавшиеся бойницы, похожие на пустые глазницы черепа, и в ночном небе над ними — холодные, равнодушные звезды. Ветер носил обрывки тумана, стелящегося между руин, пряча в молочной дымке остатки галерей, арок и лестниц.

— Это и есть трон, — сказал Глеотхайн, и его голос прозвучал в ночи, как похоронный звон. — Трон последнего императора Нетераса. Мы должны найти его.

Мы начали подниматься по вырубленным в скале ступеням, узким и крутым. Они были старыми, изъеденными временем и непогодой, покрытыми мхом и мелкими трещинами, и я чувствовал, как каждый шаг отдает глухим эхом в тишине, разрывая вековое молчание.

— Где мы найдем корону? — спросил Хелвард, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звучал напряженно.

— В тронном зале, — ответил Глеотхайн, не оборачиваясь. — Он в центре замка. Там, где император принимал своих подданных, вершил суды и объявлял войны. Или, по крайней мере, то, что от него осталось.

Мы вошли в замок через огромный, когда-то парадный портал, и я почувствовал, как холод, древний и могильный, проникает в мои кости, заставляя дрожать. Стены были покрыты толстым слоем мха и плесени, и в воздухе пахло древней пылью, сыростью и забытыми тайнами, которые веками ждали, чтобы их открыли.

Мы шли по длинным, извилистым коридорам, где когда-то ходили стражи в блестящих доспехах и слуги с подносами. Теперь здесь были только тени и эхо, только тишина, нарушаемая нашими шагами и дыханием. Где-то в глубине замка слышался странный, шуршащий звук — может быть, ветер играл в разбитых окнах, может быть, что-то другое, что жило здесь в темноте.

— Мы на месте, — сказал Глеотхайн, останавливаясь перед массивными, черными дверями.

Они были сделаны из цельного, полированного обсидиана, и на их поверхности были вырезаны древние, сложные руны, которые едва заметно пульсировали слабым, голубоватым светом. Я чувствовал, как от них исходит сила — холодная, древняя, нечеловеческая.

— Что это? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло в тишине.