Кровь и Корона

Глеотхайн кивнул, и мы двинулись за ним в главный зал — просторный, светлый, по-домашнему уютный, с высокими деревянными балками на потолке и огромным камином, в котором весело потрескивал огонь. На стенах висели трофеи: рога оленей, старые, заржавевшие мечи и щиты предков, а на полу лежали толстые, домотканые ковры, приглушающие шаги. Из кухни, расположенной где-то в глубине дома, доносился умопомрачительный аромат жареного мяса, свежего хлеба и трав.

Сальма Парье, старшая дочь, подошла к нам с тяжелым, деревянным подносом, на котором стояли глиняные кубки с душистым медовым напитком. Она была точной копией отца: огненно-рыжая, с густой, блестящей шерстью и зелеными, озорными глазами, которые с любопытством разглядывали каждого из нас.

— Вы те самые герои, которые уничтожили «Черный павлин»? — спросила она, чуть наклонив голову и окидывая нас внимательным взглядом. — Вы выглядите не так впечатляюще, как я себе представляла. Ну, кроме этого великана.

Рикус усмехнулся, и его огромные усы дрогнули в улыбке.

— Я запомню твои слова, рыжая, — сказал он, и в его голосе появилась та редкая, теплая нотка, которую я слышал у него очень редко.

— Рыжая? Я — Сальма! — возмутилась девушка, но в ее глазах уже заплясали веселые искорки.

— Я запомню, — повторил Рикус, и в этом обещании звучала странная, почти отеческая нежность.

Мы сели за длинный, массивный дубовый стол, и начался неспешный, обстоятельный разговор. Глеотхайн обсуждал с Сальетом политику — налоги, поставки зерна, отношения с королем и его советниками. Вильет, более серьезная и практичная, говорила о защите границ и о том, как демоны с севера становятся все более дерзкими, все чаще совершая вылазки в приграничные земли. Я слушал вполуха, рассматривая людей, сидящих за столом, и отмечая каждую деталь.

Тельма Парье стояла у высокого, стрельчатого окна, скрестив руки на груди. Она была серьезной, собранной, с холодными серыми глазами, которые, казалось, видели мир насквозь и не доверяли ничему. На ее левом плече, чуть выше ключицы, виднелся волчий клык — знак Стальгмира, который проявился после той битвы, где она спасла свой отряд ценой собственной крови, когда ее клинок сломался, и она дралась голыми руками.

Она была героем. Я чувствовал это каждой клеткой своего существа. Но она не смотрела на меня с восхищением или хотя бы любопытством. Она смотрела на меня с вызовом, как на врага, которого нужно оценить.

— Ты — Халлас, — сказала она, подходя ближе. Ее голос был низким и ровным, как звук натянутой струны. — Тот самый вор, который стал героем. Которого сам архимаг взял под свое крыло.

— Я просто человек, который пытается выжить, — ответил я, чувствуя, как ее ледяной взгляд проникает сквозь мою маску безразличия.

— Ты не выглядишь как герой, — сказала она, и в ее голосе появилась странная, почти хищная интонация. — Ты слишком... гибкий. Слишком быстрый. Ты двигаешься, как вор.

— Я и не герой, — ответил я, встречая ее взгляд. — Я просто открываю двери. Остальные проходят через них.

— Тебе нужны герои, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты пришел за мной?

— Да, — честно ответил я, не отводя глаз. — Ты — избранная. Ты носишь знак Стальгмира. Ты нужна нам.

Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то холодное, почти презрительное.

— Я не верю в пророчества, — сказала она, и ее голос стал жестче. — Я верю в то, что могу видеть своими глазами. А я вижу, что ты — вор. И я не знаю, можно ли тебе доверять. Даже если архимаг стоит за твоей спиной.

— Ты можешь проверить меня, — сказал я, и в моем голосе зазвенела сталь, которой я сам не ожидал. — Я не боюсь проверки. Я всегда был готов ко всему.

Она смотрела на меня долго, изучающе, как охотник, оценивающий добычу. Затем, не сказав ни слова, повернулась и ушла к окну, давая понять, что разговор окончен.

Мы не успели продолжить — в этот момент в зал вошла Роза.

Она была спокойна, собранна, как всегда, но в ее глазах горел холодный, ледяной огонь, который я видел только перед боем. Она смотрела на Тельму, и я чувствовал, как между ними возникает напряжение, почти осязаемое, как статическое электричество перед грозой.

— Ты — Тельма Парье? — спросила Роза, и ее голос звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь.

— Да, — ответила Тельма, и ее голос был таким же холодным. — А ты кто?

— Роза Фалеке. Воин архимага.

Тельма окинула ее взглядом — оценивающим, холодным, почти презрительным. Она смотрела на ее тонкие руки, на ее изящные, почти эльфийские черты.

— Ты выглядишь как та, кто не умеет драться по-настоящему, — сказала она, и в ее голосе звучала насмешка. — Слишком худая. Слишком изящная. Ты, наверное, думаешь, что техника заменит тебе силу?

— А ты выглядишь как та, кто слишком много говорит, — ответила Роза, и в ее голосе зазвенела сталь. — Вместо того чтобы доказывать свою правоту делом.

Тишина повисла в зале, такая плотная, что можно было разрезать ножом. Сальет перестал говорить и повернулся к дочери, его добродушное лицо стало серьезным.

— Тельма, — сказал он, и в его голосе послышалось предупреждение, как рык старого медведя. — Не начинай. Это не место для подобных разговоров.

— Я не начинаю, — ответила Тельма, не сводя глаз с Розы. — Я просто хочу проверить, на что способна та, кто называет себя воином.

Роза замерла. Ее лицо, обычно спокойное и бесстрастное, стало белым, как мел, и я увидел, как ее пальцы сжались на рукояти клинка с такой силой, что побелели суставы.

— Полукровка, — тихо повторила она, и в этом слове было столько ледяной ярости, что даже я почувствовал холод. — Ты хочешь проверить, на что я способна?

— Да, — ответила Тельма, и в ее голосе была насмешка, острая, как лезвие. — Ты, наверное, думаешь, что ты особенная. Что ты лучше всех, потому что у тебя есть эльфийские уши и острый язычок. Но я вижу тебя насквозь, Роза Фалеке. Ты — беглянка из рода Фольш, полукровка, которую не приняли ни эльфы, ни люди.

— Я не думаю, что я особенная, — ответила Роза, и ее голос стал ледяным, как арктический ветер. — Я знаю, что я сильная. И я готова доказать это в любой момент.

— Тельма! — рявкнул Сальет, поднимаясь из-за стола. — Прекрати немедленно!

— Нет, — ответила Тельма, и в ее голосе была непоколебимая решимость. — Я хочу увидеть, на что способна та, кто называет себя воином. Она боится честного боя?

— Я не боюсь, — ответила Роза, и в ее глазах зажглось пламя. — Я принимаю твой вызов, Тельма Парье. Здесь и сейчас.

Сальет встал из-за стола, и его лицо покраснело от гнева, глаза сверкнули.

— Вы не будете драться в моем доме! — рявкнул он так, что стекла в окнах задрожали. — Это не место для бессмысленных дуэлей!

— Мы будем драться во дворе, — сказала Тельма, и ее голос был холоден и тверд. — Это будет честный бой, без магии и без грязи. Я хочу увидеть ее технику. Ее мастерство. И я хочу знать, достойна ли она называться воином.

— Хватит! — рявкнул Сальет, топнув ногой так, что пол загудел. — Это глупость! Ты ведешь себя как ребенок!

— Пусть дерутся, — сказал вдруг Глеотхайн. Его голос, тихий и ровный, перекрыл шум и гнев Сальета. — Мы все равно хотим увидеть, на что способна твоя дочь. И заодно — моя ученица. Это будет полезно для всех нас.

Сальет посмотрел на архимага, и его лицо исказилось от смешанных чувств.

— Ты хочешь, чтобы они дрались, Глеотхайн?

— Я хочу увидеть их мастерство, — ответил Глеотхайн, и его голос был спокоен, как вода в глубоком колодце. — И если они хотят что-то доказать друг другу, пусть сделают это честно. С мечом в руке.

Тишина повисла в зале, тяжелая и звенящая. Затем Сальет тяжело вздохнул, и его плечи опустились.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе звучала усталая покорность судьбе. — Без смертельных ударов. Это бой на честь. Без магии, без подлости.

Они вышли во двор, и я последовал за ними, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от напряжения. Роза стояла напротив Тельмы, и ее лицо было бледным и спокойным, как у статуи. Тельма тоже была спокойна, но в ее серых глазах горел холодный, хищный огонь.

— Ты готова? — спросила Тельма, медленно вынимая меч из ножен.

— Всегда, — ответила Роза, обнажая свои клинки.

Они начали бой.

Тельма атаковала первой, как настоящий медведь. Ее меч, тяжелый и широкий, был быстр и смертоносен — она вкладывала в каждый удар всю свою мощь, стремясь подавить противника превосходством силы. Роза уклонялась и парировала, но я видел, как она напряжена, как каждое движение дается ей с трудом.

Тельма нанесла сильный, рубящий удар, который должен был сбить Розу с ног. Но Роза отступила в сторону с грацией танцора и мгновенно контратаковала. Ее клинок сверкнул на солнце, как молния, и Тельма отшатнулась, едва избежав глубокой раны на плече.

Они кружили друг вокруг друга по утоптанной земле двора, поднимая облачка пыли. Тельма наносила мощные, сокрушительные удары, но Роза была быстрее, гибче. Она двигалась, как тень, как дикая кошка, и ее клинки мелькали в воздухе, оставляя серебряные, смертоносные следы.

Взрослые — Сальет, Вильет, Глеотхайн и остальные — стояли в стороне, но я заметил, что они не смотрели на бой. Они обсуждали что-то свое, будто ничего не происходило. Вильет говорила о поставках зерна в соседние провинции, Сальет жаловался на нелепые налоги и королевских чиновников. Они делали вид, что не видят дуэли, разворачивающейся в центре их собственного двора.

Слуги и младшие дети, которых было много, бегали по двору, играя в догонялки, кто-то смеялся, кто-то кричал. Никто не обращал внимания на бой, который мог закончиться кровью.

— Ты веришь, что она победит? — спросил меня Хелвард, стоящий рядом. Его голос был едва слышен.

— Я верю, что она сделает все, чтобы победить, — ответил я, не отрывая взгляда от схватки. — Это самое главное.

— Ты прав, — сказал Хелвард, и в его голосе послышалась странная, почти уважительная нотка. — В этом есть настоящая сила.

Тельма атаковала снова, с яростным рыком. Ее удар был мощным, почти смертельным, но Роза, словно предвидев его, ушла в сторону и нанесла ответный, стремительный удар. Ее клинок прошел в опасной близости от горла Тельмы, оставляя на коже тонкую, почти невидимую царапину, из которой выступила алая капля крови.

Тельма отступила на шаг, и в ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

— Ты хорошо дерешься, — сказала она, тяжело дыша. — Но я все равно сильнее.

— Сила — не самое главное в бою, — ответила Роза, и ее голос был ровен. — Главное — техника и умение читать противника.

Они снова схлестнулись, и на этот раз бой был еще яростнее. Тельма нанесла удар, который должен был сбить Розу с ног и прижать к земле, но Роза снова ушла в сторону, и ее клинки сверкнули в ответном движении. Удар был быстрым, точным, и Тельма, не успевшая среагировать, почувствовала, как лезвие коснулось ее запястья — достаточно сильно, чтобы выбить меч из ослабевших пальцев.

Она упала на одно колено. Ее меч вылетел из рук и со звоном упал на землю.

Роза стояла над ней, и ее клинок был направлен прямо на горло Тельмы. Ее дыхание было ровным, лицо спокойным.

— Ты проиграла, — сказала она, и в ее голосе не было ни торжества, ни злорадства. — Ты сильна, Тельма, но ты слишком агрессивна. Ты не думаешь, когда атакуешь. Ты просто бьешь.

Тельма подняла голову, и в ее глазах, обычно холодных и непроницаемых, появилось уважение.

— Ты права, — сказала она, и ее голос звучал хрипло. — Ты — настоящий воин, Роза Фалеке. Я признаю твою победу.

Роза убрала клинок, и ее движение было плавным, без единого лишнего жеста. Она протянула Тельме руку, и в этом жесте было больше красноречия, чем в любых словах.

— Ты тоже сильна, — сказала она. — Я хотела бы сразиться с тобой снова, когда ты отдохнешь и соберешься с силами. Это было честно.

Тельма улыбнулась, и в этой улыбке, впервые за все время, не было вызова. Только искренность.

— Я бы хотела этого, Роза. Настоящий бой. Без обид.

Они пожали руки — крепко, как два воина, признающие друг друга. Сальет хлопнул в ладоши, и я услышал, как он сказал Вильет, улыбаясь в бороду:

— Видишь? Моя дочь — лучший воин в королевстве. Даже когда проигрывает, она остается королевой.

— Она проиграла, потому что недооценила противника, — ответила Вильет, но в ее голосе звучала гордость. — Она научится из этого урока.

— Я тоже так думаю, — кивнул Сальет, и в его глазах заплясали озорные искорки.

Я посмотрел на Розу. Она стояла в центре двора, и ее лицо было спокойным, но я видел, как ее грудь вздымается от быстрого, тяжелого дыхания. Она была уставшей, но в ее глазах светилась тихая, глубокая радость.

— Ты хорошо дралась, — сказал я, подходя к ней.

— Я всегда хорошо дерусь, — ответила она, и в ее голосе, несмотря на усталость, слышалась улыбка.

Я улыбнулся в ответ и обнял ее за плечи, чувствуя, как ее тело дрожит от напряжения, проходящего через нее волнами.

— Ты — лучший воин, которого я знаю, — сказал я, и это была чистая правда.

— Ты — лучший друг, которого я знаю, — ответила она, и ее голос дрогнул от неожиданной, теплой нежности.

Мы стояли в центре двора, и я смотрел на закат, который окрашивал небо в багряные и золотые тона. Солнце медленно опускалось за горизонт, и я чувствовал, что мы не зря пришли сюда. Мы нашли не просто героя. Мы нашли воина.

— Теперь нам нужен еще один герой, — сказал я, обводя взглядом горизонт. — Еще один знак.

— Мы найдем его, — ответила Роза, и в ее голосе была уверенность. — Мы найдем всех. До последнего.

И я знал, что она права.

Глава 6: Гость, который пришел сам

Три дня мы провели в поместье Парье, и эти дни стали для нас чем-то вроде передышки — короткой, хрупкой остановки посреди бесконечного, изматывающего пути. Сальет оказался радушным, хлебосольным хозяином, который не позволял нам скучать ни минуты. Его добродушный, раскатистый смех сотрясал стены старого дома, а его рассказы о былых битвах и походах могли заворожить любого. Вильет, его жена, была мудрой и проницательной женщиной, которая, как мне казалось, видела нас насквозь, читая в наших душах, как в раскрытых книгах. Она редко говорила, но каждое ее слово было точным и весомым.

Тельма, после дуэли с Розой, заметно смягчилась. Она больше не смотрела на нас с ледяным вызовом, а скорее с любопытством, как на загадку, которую нужно было разгадать. Она часто подходила к Розе, чтобы обсудить техники боя, и между ними завязывалась та особая связь, которая бывает только у воинов, прошедших через испытание честью. Иногда я видел, как они вдвоем тренировались на рассвете, их клинки сверкали в утреннем тумане, а дыхание вырывалось облачками пара.

Но мы не могли оставаться долго. Тьма, о которой говорило пророчество, уже сгущалась на горизонте, и каждый потерянный день был на вес золота. Время работало против нас.

— Мы должны идти, — сказал Глеотхайн за завтраком на четвертый день. Его голос был ровным, но в нем слышалась та особая, тревожная нотка, которая появлялась, когда он принимал важное решение. — Следующий герой ждет нас в Гальтере, в северных рудниках.

— Кузнец, — кивнул Хелвард, отрывая взгляд от своей книги. — Гасмель. Гном, который работает в северных рудниках уже много лет. Говорят, он может выковать клинок, способный разрубить камень.

— Если он еще жив, — тихо добавила Роза, и в ее голосе послышалась тревога.

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Мы все знали, что северные рудники Мермаста — это не место, где люди живут долго и счастливо. Рабский труд, холод, пронизывающий до костей, вечный голод, жестокие надзиратели и постоянная угроза демонических набегов. Гасмель мог быть мертв уже много лет — сгнил в сырой земле или был сожран теми тварями, что охраняли шахты.

— Мы должны попытаться, — сказал я, нарушая молчание. — Если он жив, мы найдем его. Если нет... мы найдем того, кто сможет занять его место. У нас нет права сдаваться, не попробовав.

Глеотхайн посмотрел на меня, и в его единственном глазу мелькнула искра одобрения — редкая, почти неуловимая.

— Ты прав, Халлас. Мы должны попытаться. Это наш долг.

Мы начали собираться, когда у ворот поместья раздался странный, нарастающий шум. Крик стражи, звон металла, топот копыт — все смешалось в тревожную, нестройную какофонию.

— Что там происходит? — спросил Сальет, поднимаясь из-за стола с тяжелым, медвежьим вздохом.

— Не знаю, господин, — ответил один из его людей, вбегая в зал. Его лицо было взволнованным. — Но там кто-то есть. Один. Он требует встречи с архимагом. Говорит, что дело срочное и не терпит отлагательств.

Глеотхайн поднялся, и его лицо стало серьезным, почти мрачным.

— Он назвал свое имя?

— Нет, господин. Но он сказал, что вы ждали его. Что он пришел по велению богов.

Мы переглянулись. Я чувствовал, как внутри меня закипает странное, смешанное с тревогой любопытство. Гости, приходящие по велению богов, никогда не приносят простых вестей.

— Я выйду к нему, — сказал Глеотхайн. — Оставайтесь здесь.

Он вышел из зала, но мы, не в силах сдержать любопытства, последовали за ним, толпясь у входа.

Во дворе, на фоне серого, хмурого неба, стоял мужчина. Он был высоким и худым, с темными, глубоко посаженными глазами, в которых отражалась бесконечная, вековая усталость. Его кожа была бледной, как у человека, который много лет не видел солнечного света, а одежда — простой и поношенной, но опрятной. На поясе у него висел меч — старый, но хорошо ухоженный, с рукоятью, украшенной древними, едва различимыми рунами, что мерцали тусклым серебряным светом.

Он смотрел на нас спокойно, без страха, и в его взгляде была та уверенность, которая бывает только у тех, кто знает свое предназначение.

— Ты — Халлас Черный Кот? — спросил он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине двора, как звон далекого колокола.

— Да, — ответил я, чувствуя, как внутри меня все напрягается. — А ты кто?

— Меня зовут Алмерик, — сказал он, и в его голосе послышалась глубокая, древняя печаль. — Я жрец Хитхел, богини урожая и плодородия. И я пришел, потому что вы искали меня. Я чувствовал ваш зов, как чувствуют зов крови.

Тишина повисла в воздухе, такая плотная, что можно было услышать, как капает вода с крыши. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри меня что-то щелкает, как замыкается невидимая цепь. Жрец Хитхел. Один из избранных. Тот, кто носит знак богини, дарующей жизнь и плодородие.

— Ты знал, что мы здесь? — спросил Глеотхайн, и его голос был напряженным, как натянутая струна.

— Я знал, что вы придете, — ответил Алмерик, и его голос был мягок, но тверд. — Хитхел показала мне это во сне, когда я молился в ее храме. Она сказала, что я должен идти на восток, в поместье Парье. Что там меня ждут те, кто нуждается в моей помощи. Те, кто собирает героев, чтобы противостоять тьме.

— И ты пришел, — сказал я, чувствуя, как в груди разливается странное, почти теплое чувство.

— Я пришел, — кивнул он. — Я не знаю, что именно вы хотите от меня. Я не воин, не маг, не стратег. Я всего лишь жрец, который умеет молиться и слушать голос своей богини. Но я готов служить. Так велит моя вера.

Он медленно опустился на одно колено и склонил голову, обнажая тонкую, бледную шею.

— Я буду следовать за вами, — сказал он, и в его голосе слышалась глубокая, непоколебимая преданность. — Я буду помогать вам, чем смогу. Молитвой, словом, а если понадобится — и мечом. Хитхел не оставляет своих детей.

Глеотхайн подошел к нему, и его лицо было серьезным, почти торжественным.

— Ты знаешь, что это не будет легким путем? — спросил он, и его голос звучал низко. — Ты знаешь, что нам придется идти на север, в самое сердце тьмы, которая ждет нас там?

— Я знаю, — ответил Алмерик, поднимая голову. В его темных глазах горел тот особый, внутренний свет, который бывает только у истинно верующих. — Я видел это во сне. Я видел тьму, которая приближается, черную и безжалостную. Но я также видел свет, который должен ее остановить. Свет, который зажгли вы.

— И ты веришь, что этот свет — мы? — спросил Хелвард, и в его голосе слышался скептицизм, смешанный с любопытством.

— Я верю, — ответил Алмерик, и его голос не дрогнул. — Хитхел не ошибается. Она никогда не ошибается. Если она привела меня к вам, значит, так должно быть.

Тишина снова повисла в воздухе. Я смотрел на этого человека, на его смирение и его внутреннюю силу, и чувствовал, как в моей душе зарождается глубокое, искреннее уважение. Он был не похож на воинов, которых я встречал. В нем не было агрессии, не было той холодной стали, что была в Розе или Тельме. Но была вера — чистая, как горный источник, и она делала его сильным.

— Встань, — сказал Глеотхайн, и его голос смягчился. — Мы принимаем твою помощь, Алмерик. Мы рады, что ты с нами.

Алмерик поднялся, и его взгляд встретился с моим. В его глазах было спокойствие, уверенность и та глубокая, древняя мудрость, которая не приходит с годами, а даруется свыше.

— Ты — Халлас, — сказал он, и в его голосе было утверждение, а не вопрос. — Тот, кто ведет нас. Кто открывает двери.

— Я просто человек, — ответил я, чувствуя неловкость под его пронизывающим взглядом.

— Нет, — сказал он, и в его голосе зазвучала твердость, которой я не ожидал. — Ты больше, чем просто человек. Ты — ключ. Ты открываешь двери для других, которые сами не могут их найти. Ты — тот, кто ведет нас к свету.

Я смотрел на него, и в его словах я слышал эхо того, что говорил Глеотхайн в ту ночь у дуба. Те же слова, та же уверенность.

— Мы должны идти дальше, — сказал я, чувствуя, как внутри меня, под слоями усталости и сомнений, зарождается новая, незнакомая сила. — Нам нужно найти остальных. Мы не можем останавливаться.

Алмерик кивнул, и в его жесте было столько уверенности, что я почувствовал, как мои собственные сомнения начинают рассеиваться, как туман под лучами утреннего солнца.

— Я готов идти с вами, — сказал он. — Куда бы вы ни направились.

Сальет хлопнул в ладоши, и его лицо, добродушное и румяное, сияло от радости, как у ребенка, получившего долгожданный подарок.

— Вот это я понимаю! — сказал он, и его голос прогремел по двору. — Герои собираются! Один за другим, как звезды на небе! Это будет великое приключение, достойное песен и легенд!

— Это будет опасное приключение, — поправила его Вильет, и в ее голосе слышалась та особая, материнская тревога, которую не скрыть ни за какой маской. — И я надеюсь, что все вы вернетесь живыми. Что бы ни случилось.

— Мы вернемся, — сказал я, и в моем голосе прозвучала уверенность, которой я сам не ожидал. — Мы вернемся все. Я обещаю это.

Но внутри меня, глубоко в душе, шевелилось сомнение. Я не знал, что ждет нас впереди. Я не знал, сможем ли мы справиться с той тьмой, что надвигалась с севера, с той древней, безжалостной силой, что уже поднималась из глубин времен. Но я знал, что мы должны попытаться. Мы должны спасти этот мир.

Мы покинули поместье Парье на следующее утро, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежные, розовые тона. Алмерик шел рядом со мной, и его присутствие, тихое и спокойное, дарило мне странное, почти забытое чувство умиротворения.

— Ты не боишься смерти? — спросил я его, когда мы выехали на дорогу, вьющуюся через золотые осенние поля.

— Боюсь, — честно ответил он, и в его голосе не было ни капли притворства. — Я боюсь боли, боюсь неизвестности, боюсь того, что останется после меня. Но я знаю, что Хитхел ведет меня. И я знаю, что моя смерть, если она наступит, будет иметь смысл. Она будет частью великого замысла.

— А если не будет? Если ты умрешь просто так, случайно, в грязи и крови, и никто не вспомнит твоего имени?

Он улыбнулся, и в этой улыбке была та тихая, глубокая мудрость, которая приходит только к тем, кто прошел через многие испытания.

— Тогда я умру, веря, что она была правильной, — сказал он. — Иногда вера важнее самой правды, Халлас. Иногда она — единственное, что у нас остается.

Я смотрел на него, и я чувствовал, как его слова оседают в моей душе, как зерна, брошенные в плодородную почву. Может быть, он был прав. Может быть, иногда вера действительно важнее холодного, циничного знания.

Мы ехали на север, к новым приключениям, к новым героям, к новой тьме. Я смотрел вперед, на дорогу, уходящую за горизонт, и я знал, что мы не остановимся. Мы продолжим. До самого конца.

Когда мы добрались до развилки, где старая, пыльная дорога разделялась на восток и запад, Глеотхайн остановил карету и вышел наружу. Он стоял у обочины, глядя на два пути, и его лицо было задумчивым и серьезным.

— Мы должны разделиться, — сказал он, когда мы собрались вокруг него. — Халлас, Хелвард, Роза и Алмерик поедут на север, к рудникам Мермаста, чтобы найти Гасмеля. Я, Рикус и Гертеймах отправимся на запад, в Зальмет, к храму Хитхел, чтобы найти Сириль.