Кровь и Корона

Белая башня Терра возвышалась в самом центре, сияя белым, почти ослепительным мрамором, который, казалось, впитывал солнечный свет и излучал его обратно, превращаясь в путеводную звезду в сумерках. Она была не такой мрачной и угрюмой, как башня Глеотхайна. Она была светлой, почти воздушной, с большими, стрельчатыми окнами и балконами, где в изящных горшках росли яркие, благоухающие цветы.

— Как здесь красиво, — прошептала Роза, когда мы вышли из карет. Ее глаза, обычно холодные и настороженные, на мгновение потеплели.

— Это обманчиво, — тихо ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась древняя, горькая мудрость. — В красоте всегда прячется опасность, Роза. Никогда не забывай этого. Чем ярче свет, тем глубже тени.

Магистр башни, Альшер, встретил нас у входа. Он был высоким, стройным стариком с длинной, белоснежной бородой и удивительно добрыми, ясными голубыми глазами. Его белая мантия с зеленой, искусной вышивкой была такой же чистой и сияющей, как сама башня, и он улыбался, глядя на нас, как будто ждал этого визита всю свою жизнь.

— Архимаг Глеотхайн, — сказал он, низко кланяясь. — Вы почтили нас своим присутствием. Мы ждали вас. Дни и ночи мы всматривались в горизонт, зная, что вы придете.

— Ты знал, что мы придем? — спросил Глеотхайн, и его голос был ровным, но я уловил в нем напряжение.

— Я знал, что придет день, когда правда начнет открываться, — ответил Альшер, и его голос звучал мягко, но твердо. — И я знал, что ты будешь тем, кто ее найдет. Так было предопределено.

Он перевел взгляд на нас — на Хелварда, на Розу, на Рикуса, на меня. И когда его взгляд остановился на мне, в его глазах мелькнула искра узнавания, почти испуганная.

— Ты — Халлас Черный Кот, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тот, кто украл свиток судьбы из самого сердца храма.

— Я не крал его, — ответил я, чувствуя, как внутри включается привычная защита. — Я взял его. Это две совершенно разные вещи. Я его спас.

Альшер рассмеялся, и его смех был похож на звон маленьких, серебряных колокольчиков, разбивающих тишину.

— Ты мне нравишься, — сказал он, и в его глазах заплясали веселые искорки. — У тебя есть характер и острый язык. Ты будешь нужен нам. Ты будешь тем, кто откроет двери.

Он повернулся и повел нас внутрь башни, в ее светлые, просторные залы.

Гертеймах оказался совсем мальчишкой. Ему было не больше пятнадцати лет — худой, с вечно взъерошенными, темными, как вороново крыло, волосами и глубокими, черными кругами под глазами, как у человека, который не спал уже много ночей. Он сидел в своей комнате, заваленной книгами и странными, загадочными артефактами, и смотрел на нас сонными, но поразительно внимательными глазами.

— Я знал, что вы придете, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, похожим на шорох сухих листьев. — Я видел это во сне. Вы пришли за мной, чтобы я отправился с вами на север и победил тьму.

Мы переглянулись. Хелвард шагнул вперед, и его маска блеснула в свете свечей.

— Ты видишь сны? — спросил он, и в его голосе слышалась настороженность.

— Я вижу много чего, — ответил Гертеймах, и в его голосе послышалась усталость, совершенно не вязавшаяся с его юным возрастом. — Я вижу мертвых. Они приходят ко мне по ночам, когда луна прячется за тучами, и говорят со мной. Они не дают мне спать. Они шепчут мне на ухо, что я избранный. Что я должен идти.

Он поднял левую руку и медленно закатал рукав. На его предплечье, на бледной, почти прозрачной коже, пульсировала бледно-голубая свеча — знак Лильет, богини покоя и последнего пути. Она светилась слабым, но отчетливым, живым светом, и я чувствовал, как от нее исходит холод, проникающий в самые кости, заставляющий кожу покрываться мурашками.

— Я не хотел этого, — сказал он, и в его голосе послышалась мольба, похожая на крик раненой птицы. — Я просто хотел учиться. Хотел быть обычным. Но они не оставляют меня в покое. Ни днем, ни ночью.

— Ты не можешь быть обычным, — сказал Глеотхайн, и его голос был мягким, но твердым, как древний камень. — Ты избранный. Ты должен принять свою судьбу, Гертеймах. Как мы все приняли свою.

— Я боюсь, — прошептал мальчик, и в этом шепоте слышались слезы.

— Мы все боимся, — ответил я, подходя ближе и опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Но мы идем вперед. Потому что если мы не пойдем, если мы останемся в страхе, кто-то другой заплатит за это. Те, кто слабее нас. Те, кто не может сражаться.

Гертеймах посмотрел на меня, и в его глазах, глубоких и темных, мелькнула искра надежды, как проблеск света в кромешной тьме.

— Ты тоже боишься? — спросил он, и в его голосе появилась детская, трогательная любознательность.

— Каждый день, — честно ответил я, чувствуя, как правда обжигает горло. — Но я все равно иду. Потому что нет другого выбора.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи, сгорбленные под тяжестью видений, медленно расправляются, как в его хрупком теле рождается новая, тихая решимость.

— Я пойду с вами, — сказал он, и голос его стал тверже. — Я сделаю то, что должен. Что бы ни случилось.

Альшер улыбнулся, и в его глазах, добрых и ясных, блеснули слезы.

— Ты станешь великим, — сказал он, и голос его дрогнул от гордости. — Я знаю это. Боги не ошибаются.

Мы покинули башню через час, взяв с собой Гертеймаха. Он шел рядом со мной, его глаза, настороженные и пытливые, смотрели вперед, и я чувствовал, как в его хрупкой, почти прозрачной фигуре скрывается сила, которую он сам еще не до конца осознавал.

— Куда теперь? — спросил он, оглядываясь на уходящую башню.

— Мы идем за следующим, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд. — В Зальмет, в сердце Святой Империи. Там ждет та, кто видит судьбы.

Я смотрел на запад, где солнце, кроваво-красное, опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-багряные, прощальные тона. Впереди ждал новый путь, новые испытания. И я знал, что мы готовы встретить их, какие бы они ни были.

Ночью мы остановились в небольшой деревне на самой границе с Дальхоком. Гостиница была простой, почти бедной, но это было лучше, чем снова спать в тряской карете. Я вышел на улицу, чтобы подышать свежим, чистым воздухом, и увидел Глеотхайна. Он стоял у старого, корявого дуба, его фигура, сгорбленная и древняя, казалась такой же старой, как само небо, усеянное звездами.

— Ты не спишь, — сказал я, подходя ближе. Мои шаги хрустели по сухой листве.

— Я редко сплю, — ответил он, не оборачиваясь. — Старость лишает тебя сна. Оставляет только воспоминания и сожаления.

— Или совесть.

Он повернулся ко мне, и в его единственном глазу, глубоком и темном, мелькнула странная, почти испуганная искра.

— Ты думаешь, что у меня есть тайны, Халлас.

— Я знаю, что у тебя есть тайны, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты не говоришь нам всего. Ты что-то скрываешь. Я чувствую это. Мы все чувствуем.

Глеотхайн долго молчал, глядя на звезды, мерцающие в бесконечной глубине неба. Потом он вздохнул, и этот вздох был похож на стон старого, больного дуба, у которого сгнили корни.

— Ты прав, — сказал он, и голос его был тих. — Я скрываю многое. Но я делаю это не потому, что хочу вам навредить, Халлас. Я делаю это потому, что знание может быть опасным. Иногда незнание — это единственная защита. Единственный щит от той правды, что может раздавить нас всех.

— Я всегда выбираю знание, — сказал я, и в моем голосе была твердость, которой я сам не ожидал. — Даже если оно может меня убить. Или изменить меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я увидел в нем что-то, чего не видел раньше. Глубокое, усталое уважение.

— Ты изменился, Халлас, — сказал он. — Ты уже не тот вор, который украл свиток в храме. Ты не тот, кто бежит от своей тени.

— Я не вор, — ответил я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Я просто человек, который пытается выжить.

— Ты больше, чем просто человек, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная, древняя нотка. — Ты — ключ. Ты открываешь двери для других. Ты — тот, кто ведет их к свету.

Я не знал, что ответить. Его слова осели в моей душе, как семена, брошенные в сухую, каменистую землю. Им нужно было время, чтобы прорасти.

— Иди спать, Халлас, — сказал он, отворачиваясь к звездам. — Завтра будет тяжелый день.

Я кивнул и пошел обратно в гостиницу, оставляя архимага одного со звездами и тайнами, которые он носил в своей старой, усталой душе. Ветер шумел в ветвях дуба, и мне казалось, что он шепчет мне что-то важное, но слова уносились в ночь, оставаясь неразгаданными.

Мы въехали на территорию Святой Империи Дальхок на рассвете. Граница была отмечена старыми, покрытыми изумрудным мхом камнями, на которых были вырезаны символы пяти богов. Воздух здесь был холоднее, суше и чище, и я чувствовал, как вера — древняя, непоколебимая — пропитывает самую землю, каждый камень, каждую травинку.

— Здесь все иначе, — заметил Хелвард, и в его голосе слышалось напряжение. — Я чувствую это. Сама магия здесь другая.

— Это земля Святой Империи, — ответил Глеотхайн. — Здесь боги говорят громче. Здесь их воля — закон.

Зальмет встретил нас белыми, сияющими храмами и торжественной, почти звенящей тишиной. Здесь не было шумных рынков и веселых кабаков, как в Амерте. Только молитвы, звон колоколов и сладковатый, приторный запах ладана, плывущий по узким, мощеным улочкам.

Но даже в этом святом, казалось бы, защищенном месте, я чувствовал приближение тьмы. Она была здесь, в тени храмов, в шепоте молитв, в холодных, оценивающих взглядах жрецов.

И она приближалась с каждым нашим шагом, как тень, неотступно следующая за нами.

Глава 4: Сны о сапфирах и когти старого кота

Зальмет остался позади — белые храмы, звон колоколов и тяжелый, сладковатый запах ладана постепенно растворились в утренней дымке, превратившись в смутное, почти нереальное воспоминание. Мы покинули его так же тихо, как и вошли, увозя с собой не только Гертеймаха, но и тяжелое, липкое чувство, что за нами следят. Святая Империя не прощала чужаков, даже тех, кто приходил с миром. Особенно тех, кто приходил с миром. В этом мире древних верований и железных догм любое вторжение, даже благое, воспринималось как угроза их хрупкому, выстраданному равновесию.

Дорога на юг, обратно в Арман, была долгой и изнурительной. Мы ехали в каретах, медленно, с частыми остановками, и я смотрел на проплывающие за окном пейзажи, думая о том, как радикально изменилась моя жизнь за эти последние недели. Еще недавно я был вором, тенью, скрывающейся в темных подворотнях, беглецом с мешком золота за голову. Теперь я был тем, кто собирал героев. Тем, кто должен был спасти мир от надвигающейся тьмы. Ирония судьбы, жестокая и прекрасная.

Но мои мысли постоянно возвращались к одной фигуре, вытесняя все остальное. Ее смех, звонкий и беззаботный, звучал в моей голове, перекрывая скрип колес и голоса спутников. Ее глаза цвета сапфиров, глубокие и живые, смотрели на меня даже сквозь закрытые веки.

— Ты снова витаешь в облаках, — заметила Роза, сидя напротив меня. Она не поднимала глаз от своего вечного занятия — начищала клинок, и в этом ритмичном движении чувствовалась успокаивающая ее сосредоточенность. — Думаешь о черных волосах и сапфировых глазах, Халлас?

— Я думаю о том, как мы будем искать следующего героя, — соврал я, но даже я сам не поверил своей неуклюжей лжи.

— Конечно, — усмехнулась она, и в ее голосе звучала мягкая, почти добрая ирония. — Ты очень убедителен. Особенно когда краснеешь, как девица на выданье.

Я отвернулся к окну, чувствуя, как щеки заливает жар. Лавия Гесингер. Ее смех, ее глаза, ее танец. Я не мог выбросить ее из головы, и это было опасно до дрожи в коленях. Она была внучкой графа, наследницей богатого и могущественного рода, связанного с темными тайнами и древними богатствами. А я был вором. Полукровкой. Никем. Пылью под ногами ее мира.

«Осторожно, кот. Ты играешь с огнем».

Я слышал голос графа в своей голове, холодный и резкий, как лезвие старого, заточенного ножа. Он врезался в мое сознание, оставляя болезненные царапины. Я слышал его даже в шуме ветра за окном кареты.

— Остановимся в Амерте на три дня, — объявил Глеотхайн, когда мы въехали в знакомые, шумные ворота столицы. В его голосе слышалась усталость, смешанная с деловой решимостью. — Мне нужно встретиться с королем и обсудить дальнейшие планы. Хелвард, ты отправишься в архив башни — там могут быть записи о следующем герое. Рикус, иди на рынок, попробуй найти следы твоих братьев. Роза... отдохни.

— А я? — спросил я, когда все кивнули, принимая свои поручения.

— Ты останешься в башне, — ответил Глеотхайн, и его взгляд был многозначительным. — Тебе нужен отдых. И... возможно, тебе стоит подумать.

Я не стал спорить. В башне я мог хотя бы на время забыть о придворных интригах и бесконечных взглядах, которые следили за каждым моим шагом. Но я не учел одного: когда у тебя есть время на размышления, мысли становятся только ярче и болезненнее.

Я вышел в город, надеясь, что прогулка поможет мне избавиться от навязчивых, липких образов, что преследовали меня. Но чем больше я бродил по знакомым, изъезженным вдоль и поперек улочкам Амерты, тем больше я замечал, что все здесь напоминает мне о ней. Ее глаза цвета сапфиров, отражающие свет уличных фонарей. Ее смех, похожий на звон серебряных колокольчиков. Ее рука в моей руке, теплая и мягкая. Маленькая, банальная лавка с бархатными лентами, мимо которой мы прошли после бала, напомнила мне, как она остановилась, чтобы поправить прядь волос. Я остановился как вкопанный, чувствуя, как сердце сжимается от странной, незнакомой боли.

«Она просто девочка, — сказал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она не твой мир. Твой мир — это тени, крыши и кражи. Ты не достоин даже смотреть на нее, не то что думать».

Но это была ложь, и я знал это. Или, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Потому что правда была слишком страшной. Я чувствовал что-то, чего никогда не чувствовал раньше. Что-то, что могло разрушить меня, если я позволю этому расти.

Тем временем, в старом, каменном поместье Гесингеров, на окраине Амерты, в башне, освещенной лишь неровным, трепещущим светом камина, Лавия сидела у высокого, стрельчатого окна и смотрела на звезды, мерцающие в холодном ночном небе.

Она не могла уснуть уже третью ночь подряд. С той самой ночи бала, когда она танцевала с Халласом, она не могла думать ни о чем другом. Его глаза, янтарные и проницательные, его ленивая, почти дерзкая улыбка, его неловкость, которая была такой искренней, что заставляла ее сердце биться быстрее всякий раз, когда она вспоминала о ней. Он был не похож ни на одного из тех надутых, самовлюбленных аристократов, которых ее дед прочил ей в мужья. В нем не было фальши.

— Глупая, — прошептала она себе, и ее голос прозвучал тихо и одиноко в пустой комнате. — Ты не должна думать о нем. Он вор. Он полукровка. Он не твой. Он из другого мира, и ты никогда не сможешь быть его частью.

Но она не могла перестать.

Она вспоминала его руки — мозолистые, покрытые старыми, белыми шрамами, но такие теплые, когда они касались ее. Его клыки, которые он приоткрывал в улыбке, словно стесняясь своей звериной природы. Его хвост, который он постоянно прятал, когда был среди людей, но который выдавал его эмоции с головой, когда он думал, что никто не видит. Она улыбнулась, и в этой улыбке была невыразимая, щемящая печаль, смешанная с мечтательной нежностью.

— Ты влюбилась, — сказала она себе, и это признание, произнесенное вслух, прозвучало как приговор. Она закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки изнутри.

Она знала, что ее судьба предопределена с самого рождения. Ее долг — выйти замуж за знатного человека, который усилит род Гесингеров, принесет новые земли и богатства. Ее долг — родить детей, которые продолжат их древнюю, благородную линию. Она должна быть послушной, тихой, идеальной, как на картинке. Но она не хотела этого. Она хотела свободы. Она хотела приключений. Она хотела его — вора с глазами, в которых горела опасность. Но она знала, что это невозможно. Мир, в котором она жила, не прощал таких желаний.

В своем кабинете, на противоположной стороне поместья, граф Фальтер Гесингер сидел в тяжелом, обитом темной кожей кресле и смотрел на огонь в камине. Его янтарные глаза, обычно холодные и расчетливые, как у хищника, сейчас отражали пляшущее пламя, и в них не было тепла — только ледяной, методичный расчет.

Рядом с ним, едва заметно отделившись от тени у стены, стоял Крос. Его слуга, его тень, его ассасин. Человек без лица — или, по крайней мере, без того лица, которое можно было бы запомнить. Он появлялся из тьмы и исчезал в ней же, как дым, как ночной кошмар, оставляя только легкий запах старой крови и сырого камня.

— Ты видел его, — сказал граф, и его голос был сухим и шершавым, как старая кора столетнего дуба. — Ты видел кота.

— Да, хозяин, — ответил Крос. Его голос был ровным, безжизненным, лишенным каких-либо эмоций, как у хорошо выдрессированной машины. — Он вернулся в столицу вместе с архимагом и его командой. Они остановились в башне. Он часто гуляет по городу один.

Граф медленно поднялся из своего кресла. Его фигура, сухая и жилистая, но все еще полная скрытой силы, отбрасывала длинную, изломанную тень на каменную стену, и она казалась больше, чем он сам.

— Он танцевал с моей внучкой, — сказал граф, и в его голосе послышалась сталь, звенящая под ударами кузнечного молота. — Он держал ее за руку. Он смотрел на нее так, будто она была его собственностью.

— Он вор, хозяин. Полукровка. Он не достоин даже смотреть в ее сторону.

— Я знаю, кто он, — перебил граф, и его голос стал резче, как удар хлыста. — Я знаю его историю лучше, чем он сам. Я знаю, что он был в гильдии «Черный павлин» с детства. Я знаю, что он украл свиток Салихат из святая святых храма. Я знаю, что он предал свою гильдию и спас столицу — но предательство не делает человека честным, оно лишь доказывает, что он способен на все ради своей выгоды.

Он повернулся к Кросу, и его янтарные глаза горели холодным, смертоносным огнем, отражая пламя камина.

— Он опасен, — сказал граф, и голос его стал тише, но от этого еще более угрожающим. — Он привлекает внимание, как лесной пожар. Он врывается в жизнь моей семьи и оставляет следы, которые невозможно стереть. Даже если он и не планирует этого.

— Прикажете убить его, хозяин? — спросил Крос, и в его голосе не было ни колебания, ни интереса — только тупая готовность выполнить приказ.

Граф покачал головой, и его жест был медленным, продуманным.

— Нет. Не сейчас. Сначала я должен понять, что он задумал на самом деле. Зачем он здесь? Что ему нужно от моей внучки? От моей семьи? Люди не делают ничего просто так, Крос. Каждое действие имеет цену и причину.

Он прошелся по комнате, и его шаги были мягкими, бесшумными, как у кошки, крадущейся за добычей. Он остановился у окна, глядя на спящий город.

— Я хочу, чтобы ты следил за ним, — сказал он, и голос его стал жестким. — Каждый его шаг. Каждый его взгляд. Каждое его слово. Я хочу знать, что он делает, с кем встречается, о чем говорит, где спит. Я хочу знать все.

— А если он угрожает семье, хозяин?

Граф остановился. Его глаза сверкнули в темноте, как две янтарные монеты, отражающие свет далекой свечи.

— Тогда убей его, — сказал он спокойно, ровно, словно речь шла о том, чтобы смахнуть пыль с книжной полки. — Медленно. Чтобы он понял, что значит вторгаться на чужую территорию и дышать одним воздухом с теми, кто ему не ровня.

Крос поклонился, не проронив ни звука.

— Я понял, хозяин. Я буду следить за котом.

Он исчез в тени, как будто его никогда и не существовало. Граф остался один в своем кабинете, глядя на угасающий огонь в камине, и его янтарные глаза были пусты и холодны, как зимнее небо.

— Осторожно, Халлас Черный Кот, — прошептал он в тишину, и голос его был похож на шелест листьев перед бурей. — Ты играешь с огнем, который старше тебя. И если ты обожжешь мою внучку... я сожгу тебя заживо. До последней косточки.

В башне Глеотхайна я спал беспокойно, ворочаясь на узкой, жесткой кровати. Мне снились сапфировые глаза, полные слез, смех, похожий на звон разбивающихся колокольчиков, и холодный, ледяной взгляд янтарных глаз, который проникал в самую душу, вырывая из нее самое сокровенное.

Я проснулся в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как в груди, и долго смотрел в высокий, темный потолок, пытаясь отдышаться и вернуть контроль над собой.

— Ты влип, Халлас, — прошептал я себе, и мой голос прозвучал хрипло и глухо в ночной тишине. — Ты влип по-настоящему, глубже, чем когда-либо прежде.

Я встал, подошел к окну и посмотрел на ночной город, раскинувшийся внизу, усыпанный огнями, как драгоценными камнями. Где-то там, в темноте, была она. И где-то там, в темноте, был он. Старый кот, который уже точил когти, готовясь к охоте.

Я не знал, что делать. Я не знал, как поступить. Я чувствовал себя как никогда одиноким — даже среди своих, даже в башне, которая стала моим временным домом. Это было новое, непривычное чувство, и оно было острее любого лезвия.

Но одно я знал точно: я не могу остановиться. Я должен идти вперед, несмотря на страх и сомнения. Я должен найти героев, собрать их под одним знаменем. Я должен спасти этот мир, который, возможно, даже не заслуживает спасения. И если это означает, что я должен оставить Лавию позади, забыть о ней, как о сне, который тает с рассветом — я сделаю это. Я не имею права выбора.

Я закрыл глаза и позволил ночи забрать меня в свои темные, прохладные объятия.

На следующее утро мы снова отправились в путь. Глеотхайн нашел информацию о следующем герое — Тельме Парье, дочери начальника стражи, носящей знак Стальгмира. Она была в Амерте, и мы должны были найти ее до того, как она уедет в свой родовой замок.

Я сидел в карете и смотрел на проплывающие за окном улицы, узнавая каждый уголок, каждый знакомый переулок. И когда мы проезжали мимо массивных, кованых ворот поместья Гесингеров, я увидел ее.

Лавия стояла у ворот, одетая в простое, темно-зеленое платье, без украшений, без той вычурной роскоши, что была на балу. Ее черные волосы развевались на утреннем ветру, и она смотрела на нашу карету, на меня. На мгновение наши взгляды встретились, и в ее глазах мелькнула та же искра, что и в ту ночь.

Она улыбнулась. Тихо, едва заметно, но я видел это.

Я отвернулся. Мое сердце сжалось от боли и нежности.

— Ты мог бы помахать ей, — сказала Роза, и в ее голосе слышалась мягкая, понимающая насмешка.

— Нет, — ответил я, и мой голос был глух, как звук камня, падающего в воду. — Это не мой мир. И никогда не будет.

Но даже когда карета завернула за угол и ворота скрылись из виду, я все еще чувствовал ее взгляд на своей спине. Он был теплым и тяжелым, как прикосновение судьбы.

И я знал, что это не конец. Это только начало. Начало истории, в которой я не знал своего места.

Глава 5: Два клинка и одна честь

Поместье Парье находилось в восточной части Амерты, где каменные, серые стены города постепенно переходили в мягкие, холмистые предместья, покрытые густыми, вековыми дубовыми рощами. Это была не крепость и не дворец — скорее укрепленная усадьба, которая служила домом для одной из самых древних и влиятельных семей в королевстве, семьями-столпами, на которых держалась вся аграрная мощь Армана.

Земли Парье кормили столицу. Их бескрайние поля, золотящиеся под осенним солнцем, простирались до самого горизонта, а огромные, каменные амбары ломились от зерна, которое шло на столы и знати, и простолюдинов. Сальет Парье, глава рода, был грузным, добродушным зверолюдом-медведем с густой, рыжеватой шерстью и ясными, добрыми глазами, в которых всегда плясали озорные искорки. Его жена, Вильет, была статной, мускулистой медведицей, которая носила кольчугу и боевой топор так же естественно, как другие женщины носили шелковые платья.

Мы въехали во внутренний двор поместья, вымощенный крупным, серым булыжником, и нас встретили не чопорные слуги, а сама семья во главе с Сальетом, который стоял в центре, широко улыбаясь, с распростертыми объятиями.

— Архимаг Глеотхайн! — прогремел Сальет, и его голос, глубокий и мощный, разнесся по всему двору. — Какой сюрприз! Вы почтили наш скромный дом своим присутствием! Мы и не надеялись увидеть вас так скоро!

— Сальет, — Глеотхайн слегка поклонился, и в его поклоне чувствовалась усталая, древняя вежливость. — Ты, как всегда, преувеличиваешь. Твой дом — не скромный. Он один из самых важных во всем королевстве.

— О, ты умеешь говорить, старый друг, — рассмеялся Сальет, и его смех был подобен раскатам далекого грома, сотрясающим воздух. — Проходите, проходите! Мы приготовили угощение! И, надеюсь, вы не против поговорить о делах?