Кровь и Корона

Но она не обращала на это ни малейшего внимания. Она смеялась, кружилась, и ее глаза сияли.

— Вы удивительно неуклюжий, — сказала она, когда я в очередной раз споткнулся, едва не увлекая ее за собой на пол. — Для того, кто способен бегать по крышам и красть бесценные артефакты, это невероятно.

— Крыши и танцы — это принципиально разные вещи, — буркнул я, сосредоточенно глядя себе под ноги. — На крышах я знаю, куда ступать. Здесь я чувствую себя слепым котенком.

— Тогда доверьтесь мне, — прошептала она, сжимая мою руку. — Я поведу.

И она повела. Ее тело было легким, словно пушинка, и я чувствовал, как ее энергия, ее уверенность передаются мне, проникая сквозь страх и неуклюжесть. Я начал двигаться свободнее, шаг стал увереннее, и через несколько минут мы уже кружились в танце, как настоящие партнеры. Музыка захватила меня, и я забыл о том, что я вор, что я чужой в этом блестящем мире, что вокруг нас сотни глаз, готовых осудить каждый мой жест. Я просто танцевал, и в этом движении была свобода.

И в этот момент я почувствовал на себе тяжелый, ледяной взгляд, пронзивший меня до самых костей. Граф Гесингер стоял у своей колонны, скрестив руки на груди, и его янтарные глаза горели холодным, оценивающим светом. Он смотрел на меня, на свою внучку, на наши сплетенные руки, и его лицо оставалось каменным, непроницаемым, как лик статуи древнего бога. Но я чувствовал, что он видит меня насквозь. Он видел вора. Он видел полукровку. Он видел того, кто, по его мнению, не достоин даже дышать в одном зале с его внучкой, не то что держать ее за руку.

Лавия, почувствовав мое внезапное напряжение, слегка наклонилась ко мне, и ее дыхание коснулось моего уха:

— Не обращайте внимания, — прошептала она. — Он всегда такой. Он просто не доверяет чужакам, как все старики.

— Он прав, — ответил я, и мой голос, неожиданно для меня самого, прозвучал глухо, почти хрипло. — Я действительно чужак в этом мире. Я не принадлежу ни к знати, ни к тем, кто пьет с ними вино.

— Теперь вы герой, — сказала она, и в ее голосе была странная, уверенная твердость. — И вы здесь. Это уже начало. Все остальное — просто детали.

Танец закончился. Мы остановились в центре зала, и я почувствовал, как все взгляды устремлены на нас. Кто-то улыбался, кто-то шептался, чьи-то глаза метали молнии осуждения. Но я не обращал на них внимания. Я смотрел на Лавию, и в ее сапфировых глазах я видел отражение того, чего у меня никогда не было. Надежды. Возможности. Будущего.

— Спасибо, — сказал я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — За танец. За то, что не дали мне упасть на глазах у всей этой знати.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась она, и ее улыбка была похожа на луч света, прорезающий сумрак. — Если захотите повторить — я буду здесь. Или в том месте, где меня можно будет найти. Вы умный человек, Халлас. Вы найдете меня.

Она развернулась и ушла, оставляя меня одного, стоящего в самом центре зала, под сотнями любопытных взглядов. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как мои руки все еще дрожат, как в груди пульсирует странное, новое чувство. Музыка играла, пары кружились, а я стоял и чувствовал себя как никогда живым — как будто только что родился заново.

Но я знал, что эта ночь — лишь начало. И что тьма, которую мы победили вчера, была лишь тенью, предвестником того, что надвигалось с севера. Ветер перемен уже дул, принося с собой запах грядущей бури.

И когда я повернулся, чтобы найти своих спутников, я снова встретился взглядом с графом Гесингером. Он стоял там же, где и прежде, его руки были скрещены на груди, а янтарные глаза горели холодным, предупреждающим огнем. Он не произнес ни слова, но я отчетливо понял его послание, высеченное в самом воздухе:

«Осторожно, кот. Ты играешь с огнем. И этот огонь может сжечь тебя дотла».

Глава 2: Кровь, что текла в жилах императоров

Ночной воздух столицы обрушился на меня, как ледяной поток горной реки, вырывающийся из ущелья. Он был свеж, почти обжигающе чист после душной, пропитанной ладаном и лестью атмосферы дворца. В нем чувствовались запахи влажного камня, уличной грязи и далеких полей — запахи настоящей жизни. Мы покинули дворец через боковой, неприметный проход, скрытый от глаз праздной публики, и там уже ждала карета архимага. Простая, без гербов, почти сливающаяся с тенями городских экипажей. Глеотхайн первым забрался внутрь, с трудом опираясь на свой неизменный посох, и я заметил, как его плечи, обычно гордые и прямые, слегка ссутулились, когда он опустился на жесткое сиденье. Праздник, даже триумфальный, высасывал из него силы, оставляя лишь пустоту и ту глубокую усталость, которую не скрыть ни за какой маской.

Хелвард сел напротив, его движения были скупы и точны, как у хорошо отлаженного механизма. Маска из закаленного стекла, тускло поблескивая, отражала огни ночного города, проплывающие за окном, и я не мог прочитать ни единой эмоции на его скрытом лице. Роза заняла место рядом со мной, и я чувствовал, как она напряжена, как ее пальцы то и дело касаются рукояти клинка — старая, въевшаяся в кровь привычка проверять оружие. Рикус, как всегда, молчал. Его массивная фигура занимала почти половину кареты, и даже воздух вокруг него, казалось, сгущался, становясь тяжелым от его присутствия. Когда он дышал, стекла едва заметно дребезжали.

— Ты впечатлил Гесингера, — сказала Роза, когда карета, покачиваясь на булыжниках, тронулась с места. Она говорила без насмешки, но в ее голосе слышалась настороженность. — Он смотрел на тебя так, будто ты уже украл его внучку прямо из-под его носа.

— Я не крал никого, — ответил я, откидываясь на мягкую, но уже продавленную подушку сиденья, и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость начинает забирать свое. — Я просто танцевал. Это была случайность.

— Случайность, которая может стать проблемой размером с это королевство, — заметил Хелвард, и его голос, искаженный стеклом маски, прозвучал ледяным предупреждением. — Гесингер — старый и опасный зверь. Он пережил три войны, двух королей и смену целых династий. Если он решит, что ты представляешь угрозу для его планов, он уничтожит тебя. Медленно, аккуратно и так, что никто не свяжет его смерть с его именем.

— Его планы — выдать Лавию замуж за какого-нибудь знатного идиота с толстым кошельком и пустой головой, — усмехнулся я, хотя внутри меня поселился холод. — Я не вхожу в их число. У меня нет ни титула, ни земель, ни даже приличной одежды, кроме той, что на мне.

— Но ты привлек его внимание, — тихо сказал Глеотхайн. Его голос звучал устало и мудро, как шум старого дуба на ветру. — А внимание — это оружие. Обоюдоострое. Им можно пользоваться, направляя его в нужную сторону. Но можно и получить удар в спину, когда ты его меньше всего ждешь. Особенно если это внимание старого кота, который привык охотиться в одиночку.

Я вздохнул, чувствуя, как усталость, копившаяся дни и ночи, наваливается на меня, как тяжелое одеяло, лишая сил. Битва в Водохранилище, где я смотрел в глаза демону, возвращение в столицу, прием у короля, бал, танец с Лавией... Это был вихрь, в котором я едва успевал дышать. Я чувствовал себя выжатым досуха, как лимон, из которого выжали каждую каплю сока.

— Что дальше? — спросил я, переводя разговор на более важные, насущные темы. — Мы нашли пророчество. Мы знаем, что нужны герои. Но с чего мы начнем? Где искать тех, кто носит знаки?

Глеотхайн не ответил сразу. Он смотрел в темное окно, на проплывающие мимо огни Амерты, и его лицо было непроницаемо, как каменная маска древнего бога. Тени от фонарей падали на его морщины, делая их глубже, и я видел, как он размышляет, взвешивая каждое слово.

— Сначала, — сказал он медленно, и голос его звучал тихо, почти задумчиво, — я должен кое-что проверить. Это займет совсем немного времени. Вы отдохнете в башне, наберетесь сил. А завтра, когда первые лучи солнца коснутся шпилей, мы обсудим план.

Я хотел спросить, что именно он собирается проверять, но что-то в его голосе, в его усталой, дрогнувшей интонации остановило меня. Это был не просто приказ архимага, привыкшего к повиновению. Это была просьба старого человека, который боялся того, что может найти. Боялся правды, спрятанной в глубине веков.

Мы замолчали. Карета продолжала свой мерный ход, поскрипывая и покачиваясь на выщербленных булыжниках мостовой. Я смотрел на огни города, проплывающие за мутным стеклом, и думал о том, что ждет нас впереди. О героях, которых мы должны найти. О тьме, которая уже сгущается на горизонте. И о сапфировых глазах, которые, как мне казалось, я видел даже в темноте за окном.

Башня встретила нас привычной тишиной. Обычно здесь было шумно и людно — младшие маги бегали по коридорам, слуги суетились с подносами, кристаллы на стенах светились всеми оттенками магии, создавая вечный, неумолчный гул. Но сейчас, глубокой ночью, все спали. Только наши шаги, тяжелые и уставшие, отдавались гулким эхом в пустых, каменных коридорах, и свечи в настенных канделябрах отбрасывали длинные, пляшущие тени на стены, превращая башню в лабиринт из света и тьмы.

— Идите в свои комнаты, — сказал Глеотхайн, когда мы остановились в главном зале, у подножия винтовой лестницы. Его голос эхом прокатился под высокими сводами. — Отдыхайте. Завтра нас ждет тяжелый день. Нелегкий, возможно, решающий.

Я кивнул и направился к лестнице, ведущей на верхние этажи, где мне выделили скромную комнату. Но остановился, когда услышал голос архимага, остановивший меня, как приказ:

— Халлас, задержись на минуту.

Я обернулся. Глеотхайн стоял у входа в свою лабораторию, и его лицо, освещенное тусклым, мерцающим светом магических кристаллов, было серьезным, почти мрачным.

— Я должен взять у тебя кровь, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. — Для проверки. Чтобы убедиться, что демон полностью уничтожен и не оставил в тебе свою метку.

— Я чувствую себя прекрасно, — ответил я, слегка насторожившись. — Рикус вытащил его. Я видел, как он сгорел в священном огне.

— Я знаю, — кивнул Глеотхайн, но его взгляд оставался серьезным. — Но я хочу быть уверен до конца. Демоны — хитрые твари. Они умеют прятаться, оставлять следы, которые не видны даже самым искушенным жрецам. Это просто предосторожность, Халлас. Старая привычка проверять все, что может быть проверено.

Я пожал плечами. Звучало логично. Архимаг всегда был перестраховщиком, и это качество, возможно, спасло ему жизнь не раз. Я подошел к нему и протянул руку ладонью вверх, обнажив запястье.

— Делайте, что нужно.

Глеотхайн взял мою руку своими пальцами. Они были холодными и сухими, как кора старого, столетнего дуба, и от них исходила едва заметная, тревожная вибрация. Он достал из складок мантии тонкую, почти невесомую серебряную иглу — она казалась прозрачной в тусклом, мерцающем свете — и быстро, почти безболезненно, уколол мой палец. Капля крови выступила на поверхности, алая и пульсирующая, как живой рубин, и он аккуратно собрал ее в маленький стеклянный флакон с темным, древним налетом на донышке.

— Все, — сказал он, отпуская мою руку. — Иди отдыхай.

Я кивнул, чувствуя легкое головокружение, которое накатило внезапной волной. Не от потери крови — она была ничтожна — а от той всепоглощающей усталости, что навалилась на меня, как тяжелое шерстяное одеяло, не давая вздохнуть.

— Спокойной ночи, архимаг.

— Спокойной ночи, Халлас.

Я поднялся наверх, но на повороте лестницы остановился на мгновение. Я чувствовал, как его взгляд — тяжелый, изучающий, полный скрытой тревоги — провожает меня до самого поворота, пока я не скрылся в темноте верхнего коридора.

Глеотхайн стоял в своей лаборатории, держа в руке стеклянный флакон с кровью Халласа. Свет магических кристаллов, пульсируя глубоким синим светом, отражался от стекла, и капля крови внутри казалась рубином, застывшим в глубине времени. Он поставил флакон в специальное, замысловатое устройство — сложную конструкцию из серебра, кварца и древних рун, вырезанных на черном мраморе. Это был артефакт, который он создал много лет назад, еще во времена расцвета Империи Нетерас. Тогда он искал королевскую кровь для своих целей. Сейчас он боялся ее найти.

Устройство загудело низким, вибрирующим звуком, проникающим в самую суть костей. Серебряные нити, тонкие, как паутина, оплели флакон, и свет заструился по вырезанным рунам, создавая причудливый, мерцающий узор. Глеотхайн смотрел на него, затаив дыхание, его единственный глаз не мигая впивался в каждый всполох цвета.

Результат появился через несколько мучительно долгих мгновений. Внутри флакона засветился тусклый, серый свет — блеклый, как утренние сумерки. Отрицательный.

Глеотхайн выдохнул, и его плечи дрогнули от облегчения. Он не знал, чего ожидал — облегчения или разочарования. Но он понимал, что это лишь первая проверка, и она ничего не решает.

Он открыл шкаф, где хранились другие флаконы, аккуратно расставленные на полках, словно драгоценные реликвии. Они были помечены именами: Хелвард, Роза, Рикус. И один, самый старый, с выцветшей от времени пометкой «Велиш». Он взял флакон с кровью Хелварда. Это была еще одна предосторожность. Он должен был знать правду. Должен был убедиться в том, во что боялся поверить.

Устройство загудело снова, и Глеотхайн затаил дыхание. Серебряные нити оплели новый флакон, и свет потек по рунам. Он смотрел, как внутри, в глубине темной жидкости, начинает разгораться золотистое сияние. Яркое, пульсирующее, как сердце древнего, умирающего дракона, как последний всплеск жизни перед вечной тьмой.

Он замер. Его рука, сжимающая флакон, дрогнула.

— Это невозможно... — прошептал он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Этого не может быть...

Он взял флакон с кровью Велиша. Дрожащими пальцами повторил ту же процедуру. И снова — тот же золотой свет, яркий, ослепительный, пульсирующий в такт с его собственным сердцем. Положительный.

Он опустился на стул, стоящий у лабораторного стола, чувствуя, как земля, казавшаяся такой твердой и надежной, уходит из-под его ног. Кровь текла в жилах Хелварда и Велиша. Та самая кровь, которую искал безумный император Нетераса, та самая кровь, что могла разрушить мир или спасти его.

Глеотхайн смотрел на флаконы, на золотое сияние, все еще мерцающее в их глубине, и чувствовал, как в его старой душе поднимается волна ледяного, всепоглощающего страха. Если кто-то узнает правду — Святая Ашера, Дарин Магерш, или, что хуже, сама Королева Демонов — Хелварда убьют. Так же, как когда-то убили Велиша. Только хуже, страшнее. Без суда, без права голоса, без малейшей возможности оправдаться. Его просто сотрут, словно его никогда и не было.

Глеотхайн медленно поднялся. Его руки дрожали, но он знал, что должен это сделать. У него не было выбора.

Он взял флакон с кровью Халласа — отрицательный результат, серый и тусклый, как пепел. Затем флаконы Хелварда и Велиша — положительные, золотые и пульсирующие, живые. Он подошел к камину. Огонь, тлеющий в глубине, вспыхнул ярче, когда он поднес к нему флаконы, словно пламя узнавало ту древнюю, запретную магию, что была в них заключена. Стекло треснуло под воздействием жара, кровь зашипела, превращаясь в пепел и едкий, сизый дым, который поднимался вверх и растворялся в ночи.

Глеотхайн смотрел, как исчезают доказательства. Как тайна, которую он носил в себе так долго, сгорает в огне, как ложь становится единственной правдой. Он чувствовал себя предателем. И в то же время — спасителем.

— Я клянусь, — прошептал он, обращаясь к пустой комнате, к теням прошлого, к богам, которые, возможно, смотрели на него с осуждением. — Я буду молчать. Я буду защищать их. Я не позволю им повторить судьбу Велиша. Никогда.

Он затушил камин и повернулся к столу. Устройство было пустым, его серебряные нити угасли, и артефакт остывал, издавая едва слышное шипение. Никто не узнает. Никто не должен знать.

Глеотхайн стоял в своей лаборатории, среди книг и древних артефактов, и чувствовал, как груз этой тайны, тяжелый, как все мироздание, ложится на его сгорбленные плечи. Это была еще одна ноша, которую он должен был нести. Еще одна цена, которую он должен был заплатить за свои прошлые грехи.

Он знал, что это не конец. Что правда выйдет наружу рано или поздно, как вода пробивает скалу. Но когда это случится, он должен быть готов. Он должен быть сильным. Сильнее, чем когда-либо.

Он смотрел на пепел в камине, на остатки золотого света, который все еще мерцал в темноте, словно призрак угасшей надежды.

— Прости меня, Хелвард, — прошептал он, и голос его был полон боли и сожаления. — Прости меня, Велиш. Но я должен был это сделать. Я должен был защитить вас. Ценой любой лжи.

Он повернулся и вышел из лаборатории, оставляя позади тайну, которая могла изменить мир. Которая уже изменила его.

На следующее утро я проснулся с чувством странной, почти забытой легкости. Сон был глубоким, лишенным сновидений — темным и спокойным, как омут. Я чувствовал себя отдохнувшим, почти счастливым. Это было непривычно до дрожи. Я привык просыпаться в липком страхе, с колотящимся сердцем, с мыслью о том, что моя бывшая гильдия найдет меня и убьет, перерезав горло во сне. Теперь этой угрозы не было. Впервые за много лет я мог дышать свободно.

Я спустился в главный зал, где уже собрались остальные. Хелвард стоял у высокого, стрельчатого окна, вглядываясь в серое утро города, его руки были скрещены на груди, и в его позе чувствовалась скрытая, глубокая тревога. Роза сидела за столом, начищая свои клинки с механической, почти медитативной тщательностью. Рикус, как всегда, стоял в углу, его огромная фигура казалась неотъемлемой частью самой башни, ее грубой, каменной души.

Глеотхайн вошел, когда мы уже начали завтрак. Он выглядел уставшим, как будто не спал всю ночь, но его единственный глаз горел холодной, стальной решимостью.

— Сегодня мы начинаем наш путь, — сказал он, садясь во главе длинного дубового стола. — Мы должны найти пятерых избранных героев, чтобы собрать их под одним знаменем.

— И с чего мы начнем? — спросил Хелвард, отрывая взгляд от окна. В его голосе слышалась та же стальная решимость, что и у архимага.

— С востока, — ответил Глеотхайн, разворачивая на столе старую, выцветшую карту. — В Белой башне Терра, что стоит в городе Мельбус. Там учится тот, кто носит знак Лильет. Его зовут Гертеймах.

— Мальчик, который видит мертвых? — переспросила Роза, поднимая бровь. — Я слышала о нем. Он считается странным даже для своих. Некоторые говорят, что он проклят.

— Он и есть странный, — кивнул Глеотхайн, и в его голосе не было сомнения. — Но он избранный. Он нужен нам, чтобы видеть то, что другие не замечают.

Я смотрел на архимага, и в его усталых глазах я чувствовал что-то, что он тщательно скрывал. Что-то изменилось в нем с прошлой ночи. Я не знал, что именно, но я знал, что это важно.

— Мы отправляемся сегодня, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Соберитесь. Путь будет долгим и трудным.

Я кивнул, чувствуя, как внутри меня закипает знакомое, пьянящее волнение. Новое приключение. Новая игра, в которой ставки — жизнь и смерть. И я был готов в нее играть.

Но я не знал, что этот путь приведет нас к правде, которая изменит все. Которая уже начала менять нас.

Глава 3: Следы в пыли веков

Мы выехали из столицы на рассвете, когда первые лучи солнца, еще робкие и прохладные, только начинали золотить шпили и купола Амерты. Город просыпался неохотно, как древний зверь: торговцы открывали ставни лавок, слышался звон первых подков о булыжник, стража, уставшая за ночь, менялась на постах, где-то вдалеке кричали петухи, возвещая новый день. Мы покидали его как герои, под приветственные крики проснувшихся горожан, но я чувствовал себя беглецом. Вором, который в очередной раз уносит ноги от правосудия.

Королевский караван, который Глеотхайн предусмотрительно попросил у короля, вез нас на восток. Пять карет, обитых темным деревом и железом, дюжина всадников в латных доспехах с гербом Армана, сверкающим начищенной сталью, и мы — в центре, как драгоценности в шкатулке, которые везут в неизвестность, подальше от любопытных глаз.

— Я ненавижу кареты, — пробормотал Рикус, сидя на полу, потому что просто не помещался на сиденье. Его массивные плечи касались стен, и каждое движение великана заставляло карету опасно скрипеть. — В них слишком мало места. И слишком много тряски. Эти дороги созданы для гномов, а не для людей моего роста.

— Ты мог бы идти пешком, — ответил Хелвард, не поднимая глаз от старой, потрепанной книги, которую он читал с самого отъезда. Его голос был равнодушен, но в нем чувствовалась легкая, едва заметная насмешка. — Твои ноги созданы для земли, а не для мягких подушек, Рикус.

— Я мог бы, — согласился великан, и его усы дернулись в улыбке. — Но тогда бы я не видел лица Халласа, когда мы проезжали мимо дома Гесингера.

Я вздрогнул и уставился на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ты заметил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Я все замечаю, кот, — усмехнулся Рикус, и в его смехе слышалась глубокая, добродушная мудрость. — Ты смотрел на ворота так, будто надеялся увидеть там черные волосы и сапфировые глаза. Будто они могли выбежать к тебе, чтобы помахать рукой на прощание.

— Я просто... — я запнулся, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я смотрел на архитектуру. У них очень интересный балкон. Резной. И водосточные трубы. Красивые.

Роза фыркнула, не поднимая головы от клинка, который она начищала до зеркального блеска. Лезвие металось в ее руках, отражая свет утреннего солнца.

— Балкон, — повторила она с ледяной иронией. — Конечно. У тебя профессиональный интерес к их водосточным трубам, Халлас. Ты же вор, в конце концов. Ты изучаешь архитектуру, чтобы знать, куда лучше залезть.

— Вы все невыносимы, — буркнул я и демонстративно отвернулся к окну, пряча смущение за стеклом.

За мутным стеклом проплывали поля, сжатые осенним солнцем, покрытые золотистой стерней. Вдалеке, на фоне темного леса, двигались крошечные фигурки крестьян, и они казались такими маленькими и беззащитными в этом бескрайнем, суровом просторе. Я смотрел на них и думал о том, как легко рушится мир, когда ты даже не замечаешь этого. Они не знали о пророчестве, о демонах, о черной тьме, которая собиралась на севере. Они жили своей жизнью — заботились о детях, сеяли и собирали урожай, молились своим богам и надеялись на лучшее, как люди делали испокон веков. И от этого их беззаботная жизнь казалась мне почти святой, недосягаемой.

Глеотхайн сидел напротив меня, и его глаза были закрыты. Он казался спящим, но я знал, что он не спит. Он никогда не спал в дороге. Это была старая, въевшаяся привычка: всегда быть настороже, всегда готовым к удару. Вчерашняя ночь оставила на нем свой след — я видел это по тому, как он сжимал свой посох, как его пальцы, покрытые старческой пигментацией, едва заметно дрожали, когда он думал, что никто не смотрит.

Что он скрывал? Что за тайна сжигала его изнутри?

Я хотел спросить, но что-то внутри, какой-то древний инстинкт самосохранения останавливал меня. Может быть, страх узнать правду. Может быть, интуиция, которая всегда помогала мне выживать.

Карета покачивалась и скрипела на ухабах проселочных дорог, а я смотрел на проплывающий пейзаж, чувствуя, как прошлое и будущее переплетаются в этом бесконечном, ускользающем настоящем. Золотая осень умирала, и земля готовилась к долгой, холодной зиме — как и мы, как весь этот мир, стоящий на пороге великой битвы.

Дорога до Мельбуса заняла пять долгих, изнурительных дней. Мы останавливались только раз, в небольшом, затерянном среди холмов городе на самой границе Армана, где Глеотхайн встретился с местным магистром и долго о чем-то говорил на древнем языке, которого я не понимал — низкие, гортанные звуки, полные скрытого смысла. Остальное время мы провели в пути, ночевали на постоялых дворах с продавленными кроватями, ели простую, грубую пищу и почти не разговаривали, погруженные в свои мысли.

Я чувствовал, как наша разношерстная команда постепенно становится единым организмом. Хелвард больше не смотрел на меня с тем ледяным презрением, что было в его глазах сначала. Роза иногда улыбалась моим неуклюжим шуткам, и в этих улыбках было тепло. Рикус даже предложил мне кусок своего черствого хлеба однажды вечером, что было знаком великого доверия для человека, который не доверял никому, кроме своего оружия.

Но я не мог избавиться от смутного, тревожного чувства, что мы движемся к чему-то, что изменит нас всех. Что-то древнее, что-то скрытое в пыли веков. Я чувствовал это в каждом взгляде Глеотхайна, в каждом его тяжелом, многозначительном молчании.

Наконец, на шестой день, когда солнце уже клонилось к закату, мы прибыли в Мельбус.

Город встретил нас мягким, золотистым светом осеннего заката. Он был не похож на шумную, пеструю Амерту — здесь не было величественных дворцов и оглушительных рынков. Мельбус был городом ремесленников и ученых, городом, где воздух пах хлебом, свежеструганным деревом и старой, пожелтевшей бумагой. Узкие, мощеные булыжником улочки вились между аккуратными домами с черепичными крышами, и на каждом углу стояли фонтаны с чистой, ключевой водой, журчащей в каменных чашах.