Кровь и Корона

— Почему мы должны разделиться? — спросил Хелвард, и в его голосе слышалась тревога. — Это опасно. Мы не знаем, что ждет нас на каждом из этих путей.

— Это необходимо, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд. — Время уходит, и утекает, как песок сквозь пальцы. Мы должны найти всех героев как можно быстрее, пока тьма не набрала полную силу. И если мы будем действовать по отдельности, мы сможем покрыть больше территории и сэкономить драгоценные дни.

— Я не хочу оставлять тебя, — сказал я, чувствуя, как внутри меня закипает тревога, смешанная со странной, ледяной пустотой.

— Ты не оставляешь меня, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась мягкость, которой я не слышал раньше. — Ты идешь выполнять свою миссию. Я буду с вами в мыслях, в молитвах и в клятве, что связывает нас. И если все пойдет по плану, мы встретимся в Амерте через две недели.

Он протянул руку и положил ее на мое плечо. Его пальцы, сухие и холодные, дрожали едва заметно.

— Будь осторожен, Халлас. И помни — ты — ключ. Ты открываешь двери для других. Не забывай об этом. Что бы ни случилось.

Я кивнул, чувствуя, как его слова оседают в моей душе, как тяжелые камни на дне темного колодца.

— Я буду осторожен, — сказал я. — Я обещаю.

Мы разделились. Я смотрел, как карета Глеотхайна, медленно покачиваясь, уезжает на запад, исчезая в клубах дорожной пыли, и чувствовал, как в моей душе зарождается странная, тянущая пустота.

— Он будет в порядке, — сказала Роза, кладя руку на мое плечо. Ее пальцы были теплыми. — Он всегда в порядке.

— Я знаю, — ответил я. — Но я все равно волнуюсь. Это как будто часть меня уезжает вместе с ним.

Мы повернули на север, к рудникам, к новым приключениям, к новой тьме. Я смотрел вперед, и я знал, что мы не остановимся.

Мы продолжим. До самого конца.

Глава 7: Огонь с небес и цепи рабства

Северные рудники Мермаста встретили нас серым, безрадостным небом, которое давило на землю своей бесконечной тяжестью, и холодным, пронизывающим ветром, который пробирался под одежду и проникал в самые кости. Здесь, на самой границе с землями Королевы Демонов, даже воздух казался враждебным, пропитанным древней злобой и страданием. Мы оставили лошадей в ближайшем, изуродованном бурями лесу, привязав их к корявым, обожженным молниями деревьям, и двинулись дальше пешком, стараясь ступать бесшумно и не привлекать внимания.

Поселение рабов раскинулось у подножия черных, отвесных скал, как гнойник на теле земли. Жалкие, покосившиеся деревянные бараки, окруженные высоким частоколом с заостренными, окровавленными кольями, стояли тесной кучей. Над ними, как черный палец, указующий в небо, возвышалась шахта — темная, зияющая дыра в скале, из которой доносился глухой, монотонный стук кирок и звон тяжелых, железных цепей. В воздухе, смешиваясь с ледяным ветром, стоял запах угля, пота, старой крови и отчаяния, которое не выветривалось веками.

— Здесь, — прошептал Хелвард, вглядываясь в поселение сквозь щели в ржавом заборе. Его голос был тих и напряжен. — Гасмель должен быть здесь. Но где именно?

— Я вижу его, — сказал я, и мои звериные глаза, привыкшие к темноте, различили фигуру в центре поселения. — Он висит на столбе. В цепях. Они выставили его на всеобщее обозрение.

Роза стиснула зубы, и я услышал, как ее пальцы сжались на рукояти клинка с такой силой, что побелели суставы.

— Как предупреждение, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Чтобы другие даже не думали о побеге.

— Это наказание за попытку бежать, — сказал Алмерик, и в его голосе, обычно таком спокойном, появилась глубокая, скорбная нота. — Я видел такое раньше. Гномы — упрямый народ. Они не сдаются, даже когда их ломают. И за это их наказывают особенно жестоко.

— Тогда мы сделаем то, что должны, — сказал я, и мой голос стал тверже, чем я ожидал. — Мы вытащим его оттуда. Чего бы это ни стоило.

Мы начали пробираться к поселению, прячась за камнями и редкими, чахлыми кустами, когда с неба донесся странный, нарастающий звук. Глухой, низкий, вибрирующий, как раскат далекого грома. Я поднял голову, и у меня перехватило дыхание.

Из-за туч, черных и тяжелых, как свинец, спускался дракон.

Он был огромен — его широкие, перепончатые крылья заслоняли собой полнеба, а чешуя, багряная и золотая, переливалась в свете угасающего солнца, словно драгоценные камни. Он летел низко, почти касаясь крыльями верхушек скал, и его глаза, огромные, горящие красным, как раскаленные угли, смотрели на землю с хищным, жестоким любопытством.

— Он идет сюда, — прошептала Роза, и в ее голосе слышалась паника, смешанная с изумлением. Она пригнулась к земле, вжимаясь в холодный, влажный мох.

Дракон пролетел над поселением, и я услышал, как внизу началась суматоха. Крики, топот ног, звон цепей, лязг оружия. Надзиратели, люди в черных, промасленных плащах, пытались загнать рабов обратно в бараки, но было уже поздно. Паника охватила всех.

— Мне стало скучно! — прогремел голос дракона, разносясь над горами, как раскат грома. Он звучал странно — в нем слышалась почти детская радость, пугающая в своей беззаботности. — Я так давно не играл! Эти маленькие людишки такие смешные, когда бегают!

Он раскрыл огромную пасть, усеянную рядами острых, как кинжалы, зубов, и из нее вырвался поток ослепительного, обжигающего пламени.

Огонь обрушился на поселок, как апокалиптический ливень. Бараки вспыхнули мгновенно, как спички, превращаясь в пылающие факелы. Рабы кричали, пытаясь спастись, но огонь был повсюду, пожирая все на своем пути. Шахта задымилась, и из ее темной глубины вырвались густые, черные столбы дыма, застилая небо и превращая день в сумерки.

— Что он делает? — закричал Хелвард, пригибаясь от невыносимого жара. — Он сжигает все! И рабов, и надзирателей, и сами рудники!

— Он играет, — ответил я, чувствуя, как в груди закипает холодная, бессильная ярость. — Он просто развлекается, как ребенок, сжигающий муравейник.

Дракон пролетел прямо над нами, и его огромная тень накрыла нас, как могильная плита. Я увидел его глаза — красные, горящие, полные дикого, нечеловеческого веселья. Он смеялся, и его смех был похож на грохот камнепада, сотрясающий сами скалы.

— Маленькие людишки! — закричал он, и его голос звенел от удовольствия. — Вы такие забавные! Пытаетесь убежать, а я вас сожгу! Смотрите, как вы горите!

Я смотрел на горящий поселок, на кричащих людей, на стены, превращающиеся в пепел, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна ледяной, всепоглощающей ярости. Мы не могли позволить этому чудовищу убить всех. Мы должны были остановить его.

Но в этот момент из-за дальних, зубчатых гор появился второй дракон.

Он был крупнее первого, массивнее, с чешуей, отливающей глубоким, вороненым черным и синим, как ночное небо. Его глаза горели холодным золотом, и в его полете было величие, которого не было у первого — величие древней, мудрой силы.

— Каэль! — прогремел его голос, разносясь над горами, и он был подобен льду, разбивающемуся о скалы. — Остановись сейчас же!

Первый дракон, Каэль, обернулся на лету, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с досадой.

— Факлат? Что ты здесь делаешь? Это моя охота!

— Я наблюдаю за тобой, Каэль, — ответил второй, и в его голосе звучал ледяной, сдерживаемый гнев. — Ты нарушаешь древний договор. Ты не имеешь права вмешиваться в дела смертных. Это не твоя территория.

— Я развлекаюсь! — огрызнулся Каэль, и в его голосе послышалась капризная нотка. — Они такие забавные! Они бегают, кричат, горят! Это весело! Я не видел такого веселья уже сто лет!

— Это жестоко, — ответил Факлат, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты забываешь, кто мы такие, Каэль. Мы не боги. Мы не должны играть с жизнями смертных, как с игрушками. Это не наш мир.

— Ты слишком серьезен, как всегда, — усмехнулся Каэль, и в его смехе слышалось презрение. — Ты всегда был таким, Факлат. Но ты не остановишь меня.

Он снова раскрыл пасть, готовясь выпустить новый поток огня на догорающий поселок. Но Факлат был быстрее. Он ринулся вперед, и его массивные когти вцепились в крыло Каэля, разрывая перепонку.

— Я сказал: остановись! — рявкнул Факлат, и его голос прогремел над горами.

Драконы сцепились в воздухе, и их битва была страшной и величественной. Когти рвали чешую, оставляя глубокие борозды, пламя вырывалось из пастей, озаряя небо алым и золотым, и от их тяжелых ударов содрогались скалы, и вниз летели обломки камней.

Мы смотрели на это зрелище, затаив дыхание, и я чувствовал, как внутри меня, среди ужаса и восхищения, зарождается странное, почти священное чувство. Это был момент, когда два мира столкнулись — мир смертных и мир драконов, мир, который мы знали, и мир, о котором мы даже не подозревали.

— Мы должны использовать этот шанс, — сказал я, когда оглушительный рев драконов на мгновение стих. — Пока они заняты друг другом, мы должны вытащить гнома.

— Веди нас, — сказал Хелвард, и в его голосе слышалась стальная решимость.

Я рванул к поселку, не оглядываясь. Горели дома, кричали люди, падали горящие балки, но мы бежали к центру, к черному столбу, где висел Гасмель.

Он был прикован к столбу тяжелыми, ржавыми цепями, вделанными в камень. Его руки были заведены за спину и скованы вместе, голова опущена, седая, грязная борода касалась груди. Одежда превратилась в грязные, изодранные лохмотья, под которыми виднелись старые, зажившие шрамы и свежие, кровоточащие раны. Но я видел, что он жив — его грудь медленно вздымалась, и из горла вырывался хриплый, едва слышный стон. А на его правой руке, на ладони, сквозь грязь и кровь, пульсировал яркий, золотой свет, как маленькое солнце, запертое в темнице.

— Это знак, — прошептал Алмерик, и в его голосе слышалось благоговение. — Знак Дрихмаля, бога кузнецов и мастеров. Он избранный. Истинный избранный.

— Снимите с него цепи! — крикнул я, бросаясь к столбу.

Роза подбежала первой, и ее клинки сверкнули в полусвете. Она ударила по ржавым цепям с такой силой, что искры разлетелись во все стороны, и цепи разлетелись на куски, как сухие ветки. Гасмель, лишившись опоры, рухнул вниз, но я подхватил его, чувствуя, как его истощенное, дрожащее тело бьет крупная дрожь.

— Я... я не могу идти, — прохрипел он, поднимая голову. Его глаза, серые, как горный туман, смотрели на нас с удивлением и недоверием, смешанными со слабой, почти угасшей искрой надежды.

— Мы понесем тебя, — сказал я, чувствуя, как его тело, легкое, как у ребенка, лежит у меня на руках. — Мы не оставим тебя здесь, Гасмель. Мы пришли за тобой.

— Почему? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление. — Кто вы такие? Зачем вы рисковали своими жизнями ради старого, сломанного гнома?

— Мы те, кто ищет героев, — ответил Хелвард, и его голос, сквозь маску, звучал ровно и твердо. — Ты — избранный, Гасмель. Ты должен идти с нами. Мир нуждается в тебе.

Гасмель посмотрел на нас, и в его глазах, полных боли и усталости, зажглась та самая искра, которую я видел в глазах каждого, кого мы находили. Искра надежды.

— Я думал, что боги забыли обо мне, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я думал, что я умру здесь, в этой грязи, и никто не вспомнит моего имени.

— Боги не забывают, — сказал Алмерик, и его голос звучал мягко, но уверенно. — Они просто ждут правильного момента. Терпение — их главная добродетель.

Мы потащили Гасмеля к выходу из пылающего поселка, пробираясь сквозь дым и огонь. Вокруг нас горели дома, кричали раненые, падали горящие балки, и в воздухе стоял невыносимый жар. А над нами, в небе, все еще сражались драконы, их рев сотрясал воздух, и их тени метались по земле, как призраки древних битв.

Мы бежали, стараясь не оглядываться, и в этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня меняется. Что-то важное, глубинное. Мы не просто спасали героя. Мы спасали часть мира. Часть надежды.

Через час, изможденные и обожженные, мы добрались до крепости графа Варша Изельтара. Она стояла между двух высоких, черных утесов, на самой границе между землями Армана и Гальтера, и была похожа на каменного зверя, вцепившегося в скалу когтями. Это была суровая, военная крепость, где стены были сложены из темного, обожженного камня, а в воздухе пахло железом, снегом и старой, застывшей кровью.

Варш встретил нас у массивных, кованых ворот. Он был высоким, жилистым, с хищным, волевым лицом и раскосыми, темными глазами, в которых горел холодный, расчетливый огонь. Его фигура, подтянутая и опасная, как у человека, который привык сражаться каждый день, излучала силу и угрозу.

— Халлас Черный Кот, — сказал он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал в вечерней тишине. — Я слышал о тебе. Ты — тот, кто уничтожил «Черный павлин» и спас столицу от демонов.

— Да, — ответил я, чувствуя, как его взгляд пронзает меня насквозь. — Я тот самый.

— И ты привел ко мне героев, — сказал он, окидывая взглядом нашу уставшую, обожженную группу. — Интересно. Я думал, что герои — это миф, выдумка старых сказителей.

— Мы не миф, — сказала Роза, и в ее голосе зазвенела сталь. — Мы реальны. И мы здесь.

— И вы нуждаетесь в убежище, — сказал он, и в его голосе появилась странная, почти циничная улыбка. — Я могу вам его предоставить. Но я хочу знать, что вы сделаете для меня в ответ.

— Что ты хочешь, Варш? — спросил Хелвард, и в его голосе слышалась настороженность.

— Я хочу знать, — сказал Варш, и его глаза сузились, — что вы будете сражаться на моей стороне, когда тьма придет с севера. Что вы защитите эти земли, которые я клялся охранять. Что вы не оставите нас на растерзание демонам.

— Мы будем сражаться, — ответил я, и мой голос был тверд. — Мы обещаем. Мы сражаемся за всех.

Варш кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он махнул рукой, и тяжелые ворота, скрипя, начали открываться.

— Тогда проходите, — сказал он. — Вы в безопасности.

Мы вошли в крепость, и я почувствовал, как за нами закрываются тяжелые, окованные железом двери, отрезая нас от внешнего мира.

Мы поместили Гасмеля в комнате у большого, пылающего камина. Он лежал на грубой, шерстяной постели, укрытый толстыми одеялами, и его дыхание, сначала хриплое и неровное, постепенно становилось ровнее. Алмерик сидел рядом с ним на низкой скамье, и его руки, сложенные в жесте молитвы, светились мягким, золотистым светом, который окутывал тело гнома, словно кокон. Я видел, как силы, по капле, возвращаются к Гасмелю, как уходят из его тела боль и усталость.

— Он будет жить, — сказал Алмерик, когда закончил исцеление, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с удовлетворением. — Он слаб, истощен до предела, но он выживет. Ему нужно время и отдых.

— И он будет сражаться, — сказал я, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Это самое главное.

Гасмель открыл глаза и посмотрел на меня. В его серых, проницательных глазах горел тот огонь, которого я не видел раньше — огонь возрождения, огонь надежды.

— Я буду сражаться, — сказал он, и его голос, хотя и слабый, звучал твердо. — Я клянусь Дрихмалем, богом кузнецов. Я помогу вам. Я выкую оружие, которое сломает тьму. Это мой долг.

Я кивнул, чувствуя, как его слова оседают в моей душе.

— Мы нашли еще одного, — сказал я, обводя взглядом своих спутников. — Осталось двое.

Мы стояли у высокого, узкого окна, смотря на север, где за черными горами уже сгущалась тьма. Там, за горами, ждала Королева Демонов и ее армии. Но мы были готовы встретить ее. Мы были сильны. Мы были вместе.

Ночью я вышел на стену крепости. Ветер, холодный и пронизывающий, играл с моими волосами, и звезды, бесчисленные и далекие, сияли над головой, как россыпи алмазов. Я смотрел на них и думал о том, как изменилась моя жизнь. Я больше не был просто вором, скрывающимся от прошлого. Я был тем, кто вел героев. Тем, кто нес надежду.

— Не спится? — раздался тихий голос за моей спиной.

Я обернулся. Роза стояла рядом со мной, ее лицо было бледным в свете звезд, но глаза, обычно холодные и настороженные, сейчас были мягкими и задумчивыми.

— Я думаю о том, что будет дальше, — сказал я, не отводя взгляда от звезд. — Мы нашли четырех героев. Осталось два. И тьма уже здесь, на пороге. Я чувствую ее дыхание.

— Мы справимся, — сказала она, и в ее голосе была та уверенность, которую я так часто искал в себе и не находил.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Она улыбнулась, и в этой улыбке, редкой и искренней, была вся теплота мира.

— Потому что мы вместе, Халлас. Это все, что имеет значение.

Я смотрел на нее, и я чувствовал, как в моей душе, среди страха и сомнений, зарождается покой.

— Ты права, — сказал я. — Этого достаточно.

Мы стояли на стене и смотрели на звезды, и я знал, что мы не остановимся, пока не закончим то, что начали. До самого конца.

Глава 8: Венец империи

Крепость графа Варша Изельтара стала нашим временным домом на семь долгих, но ценных дней. Этого времени хватило, чтобы Гасмель пришел в себя, набрался сил и снова смог держать в руках кузнечный молот, а мы — чтобы обсудить дальнейшие планы, взвесить каждый шаг и подготовиться к тому, что ждало нас впереди. Гном оказался не только искусным кузнецом, чьи руки помнили древние секреты ковки, но и мудрым, терпеливым собеседником, который умел слушать и говорить редко, но метко. Он рассказывал о рудниках, о рабстве, о том, как знак Дрихмаля проявился на его руке, когда он, будучи в цепях, выковал клинок, способный убить демона, используя лишь обломки старого металла и свою веру.

— Я думал, что это проклятие, — сказал он однажды вечером, сидя у камина и глядя на свою светящуюся ладонь. Золотой свет, пульсирующий на его коже, отбрасывал теплые, мерцающие блики на его изможденное, но уже посветлевшее лицо. — Я думал, что боги наказали меня за гордыню, за то, что я считал себя выше других. Я молился, чтобы этот свет погас, чтобы я мог быть просто старым, уставшим гномом, который доживает свой век в тишине.

— Это не проклятие, — ответил Алмерик, и его голос был мягок, как шелест листьев. — Это благословение, Гасмель. Ты избран, чтобы создавать оружие для борьбы с тьмой. Твои руки — инструмент богов.

Гасмель усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, смешанная с усталой мудростью.

— Я создавал оружие для своих поработителей, — сказал он, и его голос стал глубже, тяжелее. — Я ковал цепи и кандалы, в которые заковывали моих братьев. Я делал мечи для надзирателей, которые избивали нас плетьми. А теперь я должен ковать мечи для героев. — Он покачал головой, и в этом жесте была вековая усталость. — Боги любят иронию, Алмерик. Они любят ставить нас на колени, чтобы потом поднять выше, чем мы были.

Мы сидели в главном зале крепости, где горел камин, отбрасывая теплые, янтарные блики на каменные стены, когда в дверь вошел запыхавшийся гонец. Он был весь в дорожной пыли, его лицо раскраснелось от быстрой езды, а плащ был покрыт грязью и мелкими камешками. В руках он держал запечатанный сургучом свиток с гербом башни Глеотхайна — старый дуб, пронзенный молнией.

— Послание от архимага, — сказал он, прерывисто дыша, передавая свиток Хелварду. — Срочное. Он велел доставить его любой ценой.

Хелвард развернул пергамент, и его лицо, скрытое маской, стало еще более непроницаемым. Он прочитал вслух, и голос его звучал ровно, но я уловил в нем скрытую тревогу:

— «Возвращайтесь в Амерту как можно быстрее. Делегация Святой Империи Дальхок прибыла в столицу. Святая Ашера Факот привезла пророчество, которое может изменить все. Собирайте всех и спешите. Время истекает. Глеотхайн».

Мы переглянулись. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом.

— Что за пророчество? — спросила Роза, и ее пальцы сами собой сжались на рукояти клинка.

— Не знаю, — ответил Хелвард, сворачивая свиток с резким, сухим шелестом. — Но Глеотхайн не стал бы нас вызывать, если бы это не было важнее всего. Он знает цену каждому слову.

— Тогда мы выступаем немедленно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Гасмель, ты сможешь ехать?

Гном встал, и его фигура, хотя и была еще истощена, держалась прямо, с той особой, гордой осанкой, которая бывает только у тех, кто прошел через ад и выжил.

— Я ковал оружие в цепях, Халлас, — ответил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я смогу проехать в седле хоть до края земли. Боги дали мне вторую жизнь, и я не собираюсь тратить ее на слабость.

— Тогда собирайтесь, — сказал Варш, подходя к нам. Его темные глаза были серьезны. — Я дам вам лучших лошадей из моих конюшен и эскорт до самой границы. Путь будет долгим, но вы должны успеть. Чувствую, что грядут большие события.

Я посмотрел на графа, и в его хищных, проницательных глазах я увидел странную искру уважения — ту, которую мужчины дарят только тем, кто прошел через огонь.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос был искренен. — Я не забуду твоей помощи, Варш.

— Не забывай своего обещания, — ответил он, и его голос стал тверже. — Когда тьма придет, ты будешь сражаться на моей стороне. Это наш уговор.

— Я буду, — пообещал я, и в этом обещании была вся моя решимость.

Мы выехали из крепости на рассвете, когда первые, робкие лучи солнца только начали золотить вершины черных гор. Дорога назад, в Амерту, заняла долгих десять дней. Мы скакали через поля, уже укрытые первым, тонким снегом, через леса, где ветер пел свои холодные песни, через города и деревни, где люди выходили на дорогу, чтобы посмотреть на нас. И везде нас встречали с радостью и надеждой. Весть о том, что герои возвращаются, разнеслась по всему королевству, как лесной пожар.

На пятый день пути мы въехали в Гальтер, и я понял, что мы попали в самый центр праздника, который, казалось, охватил весь город.

Праздник пива.

Город был неузнаваем. Узкие, кривые улочки были украшены гирляндами из засушенных цветов и разноцветных флагов, которые трепетали на ветру. В воздухе, смешиваясь с холодным дыханием осени, стоял плотный, хмельной запах солода, свежесваренного пива и жареного мяса. Люди — ремесленники, торговцы, крестьяне, даже знатные господа в своих лучших одеждах — пели, танцевали на площадях, пили из огромных, деревянных кружек, и их смех, звонкий и беззаботный, разносился по улицам, заглушая даже шум ветра. Праздник пива был самым веселым и шумным праздником во всем королевстве, и он длился целых тринадцать дней, пока цвело сусло в подвалах пивоваров.

— Мы не можем останавливаться, — сказал Хелвард, глядя на празднующую толпу. В его голосе слышалась стальная решимость, но я заметил, как он на мгновение задержал взгляд на танцующих детях. — Мы должны спешить.

— Нам нужно хотя бы поесть, — возразила Роза, и в ее голосе была усталость. — И дать лошадям отдых. Они не железные.

Мы остановились на постоялом дворе, где нас встретили с распростертыми объятиями, узнав героев. Я стоял у окна, глядя на людей, которые танцевали на улице под звуки волынок и барабанов. Их лица были счастливыми, беззаботными, словно не было никакой тьмы на горизонте, словно мир был вечен и безопасен. Они не знали о пророчестве, о героях, о войне, которая уже стояла на пороге. Они просто жили своей жизнью, наслаждались моментом, и в этом была их сила.

Я чувствовал себя чужим в этом мире. Я был частью чего-то большего, чего-то, что лежало за пределами их понимания, и я не мог присоединиться к их радости. Это было как смотреть на картину через мутное стекло.

— Ты думаешь о том, что будет дальше, — сказал Алмерик, садясь рядом со мной и протягивая мне кружку с горячим, травяным чаем. Его голос был мягок и спокоен.

— Да, — признался я, принимая кружку. Тепло разлилось по пальцам. — Я думаю о том, что мы можем не успеть. Что тьма настигнет нас раньше, чем мы соберем всех.

— Мы успеем, — ответил он с той тихой, непоколебимой уверенностью, которая была его главной силой. — Хитхел ведет нас. Она не оставит своих детей.

Я хотел ответить, но в этот момент я услышал, как кто-то запел на площади. Голос был чистым, сильным, и он пел о героях, о битвах, о любви — старую, древнюю балладу, которую я слышал в детстве, в те времена, когда мир казался проще. Я смотрел на певца — старого, седого менестреля с потрепанной лютней в руках — и я чувствовал, как в моей душе зарождается странное, почти забытое чувство. Надежда.

Мы отдохнули несколько часов, накормили лошадей и снова продолжили путь. Праздник остался позади, но его эхо, его радость и его надежда все еще звучали в моей душе, как далекая, прекрасная мелодия.

Мы прибыли в Амерту на двенадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные и золотые тона. Город был неузнаваем. Улицы были украшены белыми полотнищами с изображением пяти богов — символами Святой Империи Дальхок. Люди стояли вдоль дорог, и они приветствовали нас криками и аплодисментами, бросая под ноги цветы, которые тут же превращались в кашу под копытами лошадей.