Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

Клом, узнав об этом, долго молчал. Потом достал свою книжечку, нашёл страницу, где было написано «Убытки от рыбного мыла: 2 марки, 7 грошей и репутация всей улицы», — и аккуратно, старательно, одной тонкой чертой вычеркнул слово «убытки».

Сверху надписал: «Вложение».

А ниже, мелко:

«Репутация улицы — восстановлена. Хуго купил три бруска. Для жены. Говорит — после рыбного мыла ему теперь всё нравится».

* * *

Дети пришли в середине января.

Сначала — Флинт со своими пятерыми. Они и так приходили каждый вечер — за кашей, за теплом, за баней в сарайчике, где Гуннар, ворча, грел для них котёл воды. Но в середине января, когда ударили настоящие морозы — такие, что вороны падали с деревьев замёрзшими, а река Лиара встала до самого дна, — Флинт пришёл не с пятерыми.

С двенадцатью.

Потом — с двадцатью.

Они стояли у двери лавки, не решаясь войти. Сироты из-под моста. Дети нищих из Нижнего квартала. Двое маленьких оборванцев, которых, как выяснилось, мать оставила у собора ещё осенью и больше не вернулась. Девочка лет восьми, в одной рубашке и мужском кафтане до пят, — она держала на руках младенца, завёрнутого в тряпьё, и младенец не плакал, а только тихонько, жалобно скулил.

Алиса стояла в дверях и смотрела на них.

— Хозяйка, — тихо сказал Клом из-под прилавка. — Хозяйка, у нас каши — на шестерых. И дров — на два дня, если всю ночь топить.

— Знаю, — сказала Алиса.

Она отступила от двери.

— Заходите, — сказала она детям. — Все. Быстро. Тепло выпускаете.

Они зашли.

Двадцать детей в лавке размером с хорошую деревенскую избу. Они сидели на лавках, на полу, на прилавке, под прилавком (Клом в ужасе забился в самый дальний угол своего закутка), вокруг печки, жались друг к другу, как замёрзшие воробьи. Матильда металась с половником. Гуннар таскал дрова из сарая. Алиса резала хлеб — тонко-тонко, чтобы хватило всем.

Хватило. Еле-еле.

Потом их мыли. Партиями, по пятеро, в сарайчике за лавкой. Гуннар грел воду. Матильда тёрла. Алиса вычёсывала вшей густым гребнем — у всех были вши, у всех до одного, — и обрабатывала головы щёлоком с дёгтем. Потом одевала в то, что нашлось: старые рубахи, которые Хильда собрала по соседям, фланелевые обрезки от портянок, свои собственные шали.

Последней мыли девочку с младенцем. Её звали Вета. Младенец был её братом — без имени, мать умерла в родах в октябре. Вета кормила его жёваным хлебом, размоченным в воде. Из реки. Из Лиары. Из-под моста, где стекал кожевенный сток.

Алиса взяла младенца на руки. Он был лёгкий, как котёнок. Горячий. И пелёнки у него были...

— Тильда, — сказала она очень тихо. — Посмотри.

Матильда посмотрела. И побледнела.

— Понос, — сказала она. — Как у Пима весной.

— Как у Пима весной, — повторила Алиса.

Она подняла голову. Посмотрела на детей, сидевших вокруг печки. Двадцать лиц. Худых, бледных, грязных — и уже немного чистых. Она вглядывалась в них. В глаза — блестящие? Мутные? В губы — сухие? Потрескавшиеся?

Двое — нет, трое — держались за животы.

— Флинт, — сказала она. — Откуда вы берёте воду?

Флинт пожал плечами.

— Откуда все, — сказал он. — Из колодцев на Кожевенной. Два колодца. В конце улицы, у Хуговой мастерской. Там близко. А из Лиары — когда колодцы замёрзнут. Сейчас вот замёрзли. Сейчас — из Лиары.

Алиса медленно опустилась на лавку, прижимая к себе горячего младенца.

Кожевенная улица. Колодцы у кожевенной мастерской. Река, куда стекает кожевенный сток.

Где-то в самой глубине сознания, там, где хранились лекции по санитарии и бабушкины рассказы про холеру сорок девятого года, тихо, но отчётливо зазвенел тревожный колокольчик.

* * *

Письмо пришло через два дня.

Тот же солдатик-гонец. Та же шапка до бровей. Тот же вопрос, смущённый, у двери: «А камень можно?»

Алиса дала ему камень. И три бруска «Северного лесного» — для его невесты, о которой он, краснея, упомянул.

Письмо она читала прямо у прилавка. Не дождавшись, пока поднимется наверх. При всех — при Матильде, при Гуннаре, при двадцати детях у печки.

Это письмо было длиннее.

«Леди Лейн.

Слух о вашем мыле дошёл до перевала. Хаузер утверждает, что горцы на прошлой неделе отступили, учуяв запах с подветренной стороны. Мои солдаты интересуются, не новое ли это оружие.

Если да — пришлите бочку. Если нет — всё равно пришлите. Оно пахнет лесом.

Наверх в лавке выведите трубу от печи. Вдоль стены, под потолком, через обе комнаты. Тепло пойдёт. Так делают в казармах на перевале — иначе спящие наверху замерзают к утру.

Не спите в холоде.

В.».

Восемь строк.

Алиса прочитала их дважды. Потом — третий раз. Потом подняла глаза.

На неё смотрели все. Матильда — с половником в руке и с понимающей улыбкой. Гуннар — у двери, с непроницаемым лицом, но с очень довольными глазами. Двадцать детей у печки — с любопытством. И Клом — из-под прилавка, высунув ушастую голову и вытаращив жёлтые глаза.

— Сколько? — шёпотом спросил кладовик.

— Что — сколько?

— Строк. Сколько строк, хозяйка?

Алиса посмотрела на письмо.

— Восемь, — сказала она.

— Восемь! — Клом выскочил из-под прилавка целиком. — Восемь! Было три! Потом четыре! Потом — три и ещё одна, про меня! А теперь — восемь! — Он схватил свою книжечку и начал лихорадочно писать. — Растёт, хозяйка! Растёт! Это же прирост! Это же почти втрое за два месяца! Если так пойдёт и дальше — к весне будет... будет...

— Клом, — сказала Алиса.

— ...двадцать четыре строки! Целая страница!

— Клом!

Кладовик поднял голову.

— Это деловое письмо, — сказала Алиса как можно строже. — От владельца поместья. Управляющей. По договору.

Клом смотрел на неё. Долго. Его уши медленно опустились — не от огорчения, а от какого-то очень глубокого, очень старого, очень кладовичьего понимания.

— «Не спите в холоде», — процитировал он тихо. — Это — по договору, хозяйка?

Алиса не ответила.

Она сложила письмо. Положила за корсаж. Поднялась наверх — в свою холодную каморку под крышей.

И долго стояла у стены, глядя на то место под потолком, где можно было бы провести трубу от печки. Вдоль стены. Через обе комнаты.

Чтобы не спать в холоде.

Гуннар провёл её на следующий день. Без единого слова. Даже не спросив разрешения. Просто пришёл утром с мотком железных листов, молотком, заклёпками и глиной — и к вечеру под потолком обеих каморок тянулась чёрная гнутая труба, и от неё шло тепло. Ровное, мягкое, сухое тепло. Как от печи с корабликами.

В ту ночь Алиса впервые с ноября спала, не кутаясь в три одеяла.

Ей снился зимний лес. И кто-то шёл по нему — высокий, в тёмном плаще, — и там, где он ступал, снег не замерзал. Таял.

Глава 5. «Камень для бабушки»

Клом: «Старушки — лучшие покупатели. Платят медью, но каждый день».

Новый год в Ворне праздновали шумно, пьяно и недолго.

Колокола собора звонили всю ночь. На рыночной площади жгли костры, и вокруг них плясали подмастерья, перемазанные сажей. С крепостной стены палили из двух старых пушек — холостыми, для веселья, — и после каждого выстрела где-нибудь в городе вылетало стекло и раздавалась ругань. Пахло жареными колбасками, горячим вином с пряностями, порохом и снегом.

А второго января, в семь утра, в дверь «Тёплого дома» постучал мастер Пельтц.

С ним было шестеро в зелёных кафтанах. С дубинками. С пустой телегой.

— По распоряжению главы ворнского отделения Гильдии торговцев, мастера Корвина Дросса, — проскрипел Пельтц, разворачивая бумагу, — срок, данный леди Алисе Лейн для получения торгового патента, истёк в последний день старого года. Патент не получен. Взнос не уплачен. Рекомендации не представлены. В силу чего весь товар, находящийся в данном помещении, а равно и орудия производства, а равно и...

— Мастер Пельтц, — сказал голос у него за спиной. — Доброе утро. С Новым годом.

Пельтц обернулся.

За его спиной, на ступеньках лавки, стоял капитан Эмрих Лорн. В парадном мундире, с саблей на боку, свежевыбритый, румяный с мороза, улыбающийся. А за Лорном, на площади, выстроившись в два ряда, стояли двенадцать солдат гарнизона. С алебардами. Пахнущие лесом.

— Капитан, — сказал Пельтц, и голос его дрогнул. — Это гильдейское дело. Это...

— Это армейский склад, мастер, — ласково сказал Лорн. — Лавка «Тёплый дом» с прошлого месяца — поставщик Ворнского гарнизона. По хартии тысяча сто девяносто восьмого года. Статья четырнадцатая. Всё, что находится в этом помещении, — армейское имущество. Предназначенное для нужд войска его величества. — Он широко улыбнулся. — Вы ведь не собираетесь конфисковать армейское имущество, мастер Пельтц? Это, знаете ли, называется по-другому. И карается — тоже по-другому. Кажется, виселицей. Но я могу уточнить.

Пельтц посмотрел на двенадцать алебард. На Лорна. На свою пустую телегу.

— Гильдия... — начал он.

— Гильдия, — сказал Лорн, — может подать жалобу. Командующему Северной армией. Его светлости герцогу фон Гранту. На перевал. — Он помолчал. — Я бы на месте Гильдии подумал. Его светлость не очень любит, когда его беспокоят на перевале. В прошлый раз, когда его побеспокоили, у одного интенданта замёрзли чернила. Вместе с пальцами.

Пельтц свернул бумагу. Очень медленно. Очень аккуратно.

— Я доложу мастеру Дроссу, — сказал он.

— Доложите, — согласился Лорн. — И передайте мои поздравления с Новым годом. И пожелания здоровья. Особенно — бороде.

Пельтц увёл своих людей. Пустая телега скрипела по замёрзшей площади.

Лорн обернулся к двери. Алиса стояла на пороге, кутаясь в шаль.

— С Новым годом, миледи, — сказал он и поклонился. — Простите, что разбудил.

— Вы не разбудили, — сказала Алиса. — Я уже два часа как встала. Камни калила. Капитан... спасибо.

— Не за что, — сказал Лорн. — Мне просто нравится видеть лицо Пельтца, когда он проигрывает. Это лучше любого новогоднего подарка. — Он улыбнулся. — Хотя, если вы настаиваете на благодарности, — я бы не отказался от чашки вашего травяного чая. И, может быть, от разговора. Минут на десять.

Из-под прилавка донеслось очень выразительное покашливание.

Январь был лютым.

Таких морозов, говорили старожилы, не было лет двадцать. Лиара промёрзла до дна, и по ней ездили телеги — прямо по льду, от моста до мельниц. Птицы падали с веток. В ратуше замёрзли чернила, и заседание городского совета пришлось отменить. У собора каждое утро находили замёрзших — нищих, пьяниц, бездомных.

И старух.

Старухи пришли в «Тёплый дом» сами. Не сразу — сначала одна, бабушка Грюн с Ткацкой улицы, сгорбленная, как вопросительный знак, с клюкой и в трёх платках. Купила тёплый камень. За два гроша. Отсчитала медяки дрожащими пальцами.

Наутро она пришла снова. Принесла камень — холодный, — сказала, что спала, как в молодости. Попросила раскалить снова. За грош.

Через день пришла с подругой.

Через неделю — очередь стояла с семи утра.

Старухи. Десятки старух. В чёрных платках, в серых платках, в ветхих салопах, в чужих мужских тулупах. С клюками, с корзинками, с узелками, в которых лежали остывшие за ночь камни. Они стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу на морозе, — и разговаривали.

Боже, как они разговаривали.

Алиса стояла за прилавком, принимала холодные камни, отдавала горячие, — и слушала. Матильда калила. Гуннар таскал камни из печи. А старухи говорили. Обо всём. О ценах на хлеб — опять подорожал. О дровах — не достать. О бургомистре Штольце — растолстел, говорят, на казённых харчах так, что в карету не влезает. О Дроссе — злой как чёрт, весь январь орёт на своих гильдейских. О Хольте...

— А про Хольта-то слыхали? — сказала однажды бабушка Грюн, понизив голос, и все старухи в очереди тут же придвинулись ближе. — Суд-то над ним отложили!

Алиса замерла с камнем в руке.

— Как отложили? — спросила она.

— А вот так, милая. — Бабушка Грюн значительно поджала беззубые губы. — Приехал из столицы стряпчий. Важный такой. В бархате. С бумагами. Говорит — Хольта нельзя судить в Ворне. Говорит — он, мол, служил герцогу, а герцог — пэр королевства, значит, и судить должен королевский суд. В Солмаре. А до того — сидеть ему в крепости, а не в ратушной яме. Чтоб с почётом.

— Кто прислал стряпчего?

— А кто ж его знает, милая. — Бабушка Грюн пожала плечами. — Говорят — друзья. Из столицы. Высокие.

«У меня есть покровители в столице. Очень высоко. Выше, чем вы думаете».

Алиса отдала бабушке Грюн горячий камень. Механически. Не глядя.

— Грош, — сказала она.

— Ох, спасибо, милая. — Старуха спрятала камень за пазуху. — А то ведь как? Сноха моя дров жалеет. Говорит — бабка, ты и так своё отжила, нечего на тебя дрова переводить. А с камушком — я сплю. Как в молодости. И ноги не ломит.

Она заковыляла прочь. Следующая старуха протягивала холодный камень.

Алиса взяла его. Подумала: надо написать Валериану. Про стряпчего. Про отложенный суд. Он, наверное, уже знает — Лорн докладывает ему обо всём. Но всё равно надо.

И ещё подумала: старухи — лучшие покупатели. Не потому, что платят. Медью, гроши. А потому, что они знают всё.

Клом, как оказалось, думал то же самое.

— Хозяйка, — сказал он вечером, когда последняя старуха ушла и лавка опустела. — Я завёл новую книжку.

— Ещё одну?

— Ещё одну. — Клом с гордостью показал ей крошечную тетрадочку, сшитую из обрезков бумаги. — «Ведомость сплетен». Кто что сказал, про кого, когда. Сегодня — сорок семь записей. Вчера — тридцать девять. — Он помолчал. — Хозяйка, вы знаете, что жена бургомистра Штольца покупает у аптекаря Брюна ртутные белила? Для лица? А у неё потом зубы выпадают? А аптекарь Брюн за эти белила берёт марку за баночку? А Брюн — член Гильдии аптекарей, а Гильдия аптекарей — дружит с Гильдией торговцев? А Дросс по четвергам ужинает у Брюна?

Алиса смотрела на него.

— Это всё старухи сказали?

— Старухи, — кивнул Клом. — За две недели. По грошу за камень.

Он погладил свою новую тетрадочку длинными пальцами.

— Платят медью, хозяйка, — сказал он нежно. — Но каждый день.

* * *

Безумного стекольщика Алиса увидела в конце января. На рынке.

Она шла от Хильды — та снова открыла свой лоток после того, как Алиса из первых гарнизонных денег заплатила её штраф, и теперь торговала у неё не только капустой, но и тёплыми камнями, «по-родственному», с армейской бумагой от Лорна, приколотой к лотку для острастки, — и услышала смех. Злой, визгливый, мальчишеский.

У колодца в конце рыночной площади, под голой липой, стояла кучка мальчишек. Пятеро. Лет по двенадцать-тринадцать. Не Флинтовы — Флинтовы были мельче и чумазее. Эти были из мастеровых: в тёплых куртках, в крепких сапогах, румяные, сытые. Они кидали снежки.

В старика.

Старик стоял у самой липы, прижавшись к ней спиной, и закрывался руками. Он был высокий, но такой худой, что казалось — ветер вот-вот переломит его пополам. Седые волосы торчали во все стороны, как у одуванчика, — длинные, спутанные, ни разу, видимо, не знавшие гребня. Борода — такая же, клочьями. Одет он был в длинный, до пят, балахон неопределённого цвета — когда-то, наверное, коричневый, — весь в пятнах, прожжённых дырах и заплатах. А к балахону, по всей груди, были пришиты — Алиса не поверила глазам — кусочки стекла. Разноцветные. Зелёные, синие, жёлтые, мутно-белые. Они звякали при каждом его движении, как бубенчики.

У ног старика валялся опрокинутый лоток. Деревянный, самодельный. И вокруг, в грязном снегу, рассыпанное — стекло. Флаконы, пузырьки, какие-то кругляши, треугольнички, призмы. Некоторые — разбитые.

— Безумный Олдос! — орали мальчишки. — Безумный Олдос! Покажи, как ты стекло ешь! Покажи, как ты с песком разговариваешь!

Снежок ударил старика в плечо. Стёклышки на балахоне жалобно звякнули. Второй — в голову, в седые волосы. Третий...

— А ну, прекратите! — Алиса сама не узнала свой голос.

Мальчишки обернулись. Увидели девицу в старом плаще, с корзинкой. Переглянулись. Один — самый рослый, с румяной наглой мордой — ухмыльнулся.

— А ты кто такая? Его бабка? — И слепил новый снежок.

Он не успел его бросить.

Потому что из-за спины Алисы, неизвестно откуда, вылетела рыжая молния. Флинт. Он, оказывается, шёл за ней — он теперь часто ходил за ней по городу, «на всякий случай». Рыжая молния врезалась в рослого мальчишку, сбила его с ног, и они покатились по снегу, молотя друг друга кулаками.

— Флинт! — закричала Алиса.

А потом рядом с ней, словно из-под земли, выросли ещё трое. Потом пятеро. Флинтова армия — мелкая, тощая, чумазая, в обносках — но злая, как стая воробьёв, защищающих гнездо.

Мастеровые мальчишки удрали через минуту. Рослый — последним, с разбитым носом, придерживая порванную куртку.

Флинт поднялся из снега. Губа у него опять была разбита. Под глазом наливался синяк. Он вытер нос рукавом и посмотрел на Алису с гордостью.

— Это Курт Мюллер, — сказал он. — Мясников сын. Он всегда к старому Олдосу пристаёт. Он и к нам пристаёт. Я давно хотел ему вмазать.

— Флинт, — сказала Алиса, — нельзя драться.

— Почему? — искренне удивился Флинт. — Вы же сами сказали — за своих заступаются.

Алиса открыла рот. И закрыла.

Флинт, довольный, повернулся к старику:

— Дед, ты живой?

* * *

Старик был живой.

Он сидел на корточках в снегу и собирал своё стекло. Медленно, бережно, дрожащими пальцами — красными, обмороженными, в старых белых рубцах от ожогов. Поднимал каждый осколок, каждый флакончик, подносил к глазам, разглядывал на свет — и что-то бормотал. Целые клал на лоток. Разбитые — в карман балахона. Тоже бережно.

Алиса опустилась рядом с ним на колени. В снег. Начала собирать.

Старик поднял голову. Глаза у него были неожиданно яркие — светло-голубые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. И острые. Совсем не безумные.

— Не трогайте, — сказал он. Голос был хриплым, надтреснутым, но не злым. — Порежетесь. Тут острое.

— Я осторожно, — сказала Алиса.

Он посмотрел на неё внимательнее. Потом на её руки — с красными полосками старых ожогов от щёлока.

— Обжигались, — сказал он. Не вопрос.

— Щёлок, — сказала Алиса. — Я мыло варю.

— А. — Он кивнул, будто это объясняло всё на свете. — А я — стекло. Варил. Когда-то. Олдос Фенн. Мастер-стекольщик. — Он криво усмехнулся. — Бывший мастер. Бывший стекольщик. Нынче — безумный Олдос. Слыхали?

— Слыхала, — сказала Алиса.

— Все слыхали. — Он поднял из снега маленький круглый кусочек стекла — размером с медную монету, гладкий, прозрачный, выпуклый с обеих сторон. Подул на него. Протёр рукавом. — Сорок лет слышат. Сорок лет как безумный.

— Почему? — спросила Алиса.

Олдос Фенн посмотрел на неё. Долго. Пристально. Как будто решал — стоит ли отвечать.

Потом поднялся. Тяжело, опираясь на липу. Стёклышки на балахоне звякнули.

— Потому что я сказал им, — проговорил он, глядя куда-то поверх её головы, на крыши, на шпиль собора, на серое небо, — что стекло не должно быть мутным. Что мутное стекло — это грязное стекло. Что, если очистить песок — промыть, прокалить, просеять, убрать железо, — стекло будет прозрачным. Как вода. Как воздух. Как ничто. Что сквозь такое стекло будет видно всё. — Он помолчал. — Я сварил такое. Один раз. Сорок лет назад. Маленький кусочек. С ладонь. Прозрачный, как утро. Показал Гильдии стекольщиков. Думал — обрадуются.

— А они?

— А они забрали. — Олдос усмехнулся — горько, беззубо. — Сказали — подделка. Сказали — колдовство. Сказали — я украл у кого-то секрет. Мастер Ведекинд сказал — старый, он тогда был ещё молодой. Выгнали из Гильдии. Сломали печь. Запретили варить. А через три года, — он вдруг рассмеялся, хрипло, страшно, — через три года у Ведекинда в мастерской появилось стекло почище, чем у всех. Не такое, как моё. Но почище. Ведекинд разбогател. А я...

Он не договорил. Махнул рукой.

— А я — безумный Олдос, — сказал он. — Продаю на рынке пузырьки. Шлифую линзы. Для часовщиков. Для ювелиров. Для тех, кто плохо видит. Кому они нужны, мои линзы?

Он протянул Алисе маленький круглый кругляш, который только что поднял из снега.

— Вот. Хотите? Даром. За то, что не смеялись.

Алиса взяла линзу. Повертела в пальцах. Холодная. Гладкая. Чистая.

Посмотрела сквозь неё на свою ладонь.

И замерла.

Ладонь выросла. Не в два раза — во много раз. Она видела каждую линию на коже, каждую морщинку, каждую пору. Красные полоски старых ожогов стали широкими, как дороги. Крошечная заноза, которую она не замечала с утра, превратилась в бревно. Под ногтем — она даже не знала, что там грязь, — темнела целая гора.

— Это... — Голос у неё сорвался. — Мастер Олдос, это сколько? Во сколько раз увеличивает?

Олдос посмотрел на неё с удивлением. Впервые, кажется, кто-то спросил его о деле.

— Раз в двадцать, — сказал он. — Может, больше. Я сам шлифовал. Полгода. Песком, потом войлоком, потом — пеплом с маслом. Хорошая линза. Лучшая моя. Только кому она? Часовщику — слишком сильная. Ювелиру — тоже. А больше... — Он пожал плечами.

Двадцать раз. Алиса смотрела сквозь линзу на свою ладонь — и сердце у неё колотилось так, что больно было в груди.

Двадцать раз — это не микроскоп. Даже близко нет. Но если взять две линзы. Если поставить их одну над другой, в трубке, на правильном расстоянии... Как Левенгук. Как Галилей. Как в школьном учебнике физики, на картинке, которую она разглядывала в седьмом классе.

Тогда можно увидеть...

— Мастер Олдос, — сказала она, — вы можете сделать ещё одну такую? Или сильнее?

Олдос смотрел на неё. Его ярко-голубые глаза вдруг стали очень внимательными. Очень острыми.

— Зачем вам? — спросил он медленно.

Алиса помолчала.

— Затем, что в мире есть вещи, которые слишком маленькие, чтобы их увидеть, — сказала она. — А они есть. И от них болеют. И умирают. И если бы их можно было показать — людям, которые не верят, — может быть, они бы поверили.

Олдос Фенн смотрел на неё. Очень долго. Его худое лицо, заросшее седой щетиной, медленно менялось.

— Сорок лет, — сказал он наконец хрипло, — сорок лет никто не спрашивал меня ни о чём, кроме цены на пузырьки.

Он нагнулся. Поднял свой лоток. Поставил его на руку. Стёклышки на балахоне звякнули.

— Приходите, — сказал он. — В Стекольный тупик. За собором. Последний дом. Там... там не убрано. Но приходите.

Он повернулся и пошёл прочь — высокий, худой, сгорбленный, в звенящем балахоне, — не оборачиваясь.

Алиса стояла у липы, сжимая в ладони холодную линзу.

— Хозяйка, — сказал Флинт, вытирая разбитый нос. — Он правда безумный?

— Нет, — сказала Алиса. — Он просто сорок лет опережал всех остальных.

Вечером в лавке Клом долго разглядывал линзу. Сквозь неё — свою книжечку. Буквы росли, как горы. Клом ахал, охал, подносил линзу к глазу, отодвигал, снова подносил.

— Хозяйка, — сказал он наконец благоговейно. — Тут же видно, где я помарку сделал. Четыре года назад. На странице сорок два. Я думал, никто не заметит.

Потом он посмотрел сквозь линзу на крошку хлеба на прилавке. На каплю воды в кружке. На свою собственную руку.

И вдруг отложил линзу.

— Хозяйка, — сказал он тихо. — А что вы хотите в неё увидеть?

Алиса смотрела в окно. На тёмную рыночную площадь. На Кожевенную улицу, уходящую вниз, к реке. На огоньки в окнах. На тёмную громаду Нижнего квартала за мостом.

— Не знаю, — сказала она. — Пока не знаю, Клом. Но, кажется, скоро узнаю.

* * *

Флинт прибежал в полночь.

Алиса не спала — сидела наверху, в каморке, где теперь было тепло от железной трубы под потолком, и писала письмо Валериану. Про стряпчего из столицы. Про отложенный суд. Про Олдоса и линзу. Про старух. Письмо получалось длинным — она уже исписала полтора листа и с ужасом думала, что Клом устроит ей сцену из-за перерасхода бумаги.

Внизу заколотили в дверь. Отчаянно, кулаками, ногами.

Гуннар открыл раньше, чем она успела спуститься.

На пороге стоял Флинт. Без шапки. Без куртки — в одной рубахе, на лютом январском морозе. Губы у него были синие. Глаза — огромные.

— Вета, — выдохнул он. — Ветин братик. Он... он не дышит почти. И Вета сама... и ещё Мышонок... и Ян с Яной... Они все... они все...

— Что — все? — Алиса схватила его за плечи.

— Животы! — закричал Флинт и вдруг разревелся, по-детски, взахлёб, совсем не как десятилетний вожак уличной банды, а как маленький испуганный мальчик. — Животы у всех! И кровь! Кровью ходят! Под мостом — все! И у Кожевенной — у сапожниковых детей! И у Хуго — младшая! Хозяйка, они все помрут! Все!

Алиса стояла в дверях лавки, держа за плечи плачущего ребёнка.

Кровавый понос. Дети. Зима. Кожевенная улица. Колодцы у мастерской. Река, куда стекает кожевенный сток.