Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

Колокольчик, который звенел у неё в голове уже две недели, вдруг ударил в полную силу. Как набат.

— Тильда! — крикнула она через плечо. — Кипяти воду! Всю, какая есть! Все котлы! Гуннар — фонарь, плащ, сумку с бинтами и мазью! Соль! Мёд! Чистые тряпки! Клом...

— Да, хозяйка? — Кладовик уже стоял на прилавке, и уши его были прижаты к голове.

— Записывай, — сказала Алиса. — Всех. Каждого больного. Имя. Возраст. Где живёт. Откуда берёт воду. С сегодняшнего дня. Каждого.

Клом посмотрел на неё — и, ни слова не говоря, раскрыл чистую страницу.

Они ушли в Нижний квартал через пятнадцать минут. Алиса, Гуннар, Флинт. Матильда осталась кипятить.

Нижний квартал ночью был похож на преисподнюю. Узкие, кривые улочки, где два человека не разминутся. Покосившиеся дома, налезающие друг на друга, с выступающими верхними этажами, которые почти смыкались над головой, закрывая небо. Снег — грязный, бурый, с потёками помоев. Вонь — кожевенная, отхожая, гнилая. Темнота — только кое-где тлели в окнах лучины.

И звуки.

Из-за стен, из-за дверей, из-за ставен — отовсюду — доносились звуки, от которых у Алисы холодело в груди. Плач. Детский плач. Тонкий, слабый, бессильный. Стоны. Кашель. Чей-то голос, монотонно бормочущий молитву Пламени.

Под мостом, у костра, лежали дети. Флинтовы. Пятеро — на рогожах, на тряпье, на голой земле. Вета сидела у огня, держа на руках брата, и раскачивалась взад-вперёд, взад-вперёд, глядя в пламя пустыми глазами.

Младенец не шевелился.

Алиса опустилась на колени. Взяла его. Прижала ухо к крошечной груди.

Сердце билось. Слабо. Часто. Но билось.

— Живой, — сказала она. — Гуннар — воду. Кипячёную. Соль. Мёд. Ложку.

До рассвета она переходила от одного ребёнка к другому. Поила. Ложка за ложкой. Кипячёная вода с солью и мёдом — та самая, бабушкина, которой весной отпаивали Пима. Флинт держал фонарь. Гуннар носил воду — из лавки, где Матильда кипятила котёл за котлом, — бегом, по морозу, через весь город, туда и обратно.

К рассвету под мостом стало тише. Младенец Веты пискнул — слабо, жалобно, но пискнул — и проглотил ложку. Мышонок — самый маленький, пятилетний — уснул, и сон его был спокойнее. Ян и Яна, близнецы, лежали, обнявшись, и уже не стонали.

Алиса сидела у костра, обхватив колени руками. У неё дрожали руки. Не от холода — от усталости. Голова кружилась.

Рассвет поднимался над Лиарой — серый, мутный, морозный.

А потом из-за угла выбежал мальчишка. Не Флинтов. Чужой. Лет восьми. С Кожевенной.

— Тётенька! — крикнул он. — Тётенька, вы та, которая лечит? Из «Тёплого дома»? Пойдёмте! У сапожника Ганса — двое! И у Хуго! И у Брандтов! И у вдовы Кох!

Алиса медленно подняла голову.

— Сколько? — спросила она.

Мальчишка начал загибать пальцы. Сбился. Начал снова.

Клом в своей книжечке, которую Алиса потом прочитала, записал так:

«Первая ночь. Нижний квартал. Под мостом — пятеро. Кожевенная — сапожник Ганс, двое. Кожевник Хуго, младшая дочь. Брандты, трое. Вдова Кох, сын.

Итого к утру — двенадцать.

Воду берут — колодцы на Кожевенной. Оба. И Лиара — у стока.

Хозяйка не спала».

Глава 6. «Настойка от живота»

Клом: «Записывать нечего. Покупателей нет».

Через три дня больных было тридцать четыре.

Через пять — пятьдесят один.

Через неделю Клом перестал вести счёт в своей книжечке и завёл отдельную тетрадь — толстую, из настоящей бумаги, купленной у писаря при ратуше за целую марку. Клом отдал марку без единого слова. Это пугало больше, чем всё остальное.

Тетрадь называлась просто: «Больные». И в ней было три графы. Первая — «Кто». Вторая — «Где». Третья — «Вода».

Четвёртую графу Клом завёл на шестой день. Он не хотел. Он долго сидел над тетрадью, держа грифель в длинных пальцах, и не писал. Потом всё-таки провёл черту и надписал сверху мелкими дрожащими буквами:

«Ушли в Пламя».

Первым в эту графу попал младший Брандт. Три года. С Кожевенной улицы, из дома рядом с мастерской Хуго. Алиса пришла к Брандтам на второй день — и опоздала. Мать уже обмывала маленькое тельце в корыте, тихо, монотонно напевая что-то без слов, и даже не подняла головы, когда Алиса вошла.

Вторым — дед Шмуль, старый сапожник, который жил над своей мастерской на углу. Ему было за восемьдесят. Он не болел никогда в жизни. Заболел в понедельник. В среду его не стало.

Третьей — девочка из-под моста. Флинтова. Лиска, шести лет. Она лежала на рогоже у костра, такая маленькая и лёгкая, что казалось — ветер может унести её вместе с рогожей. Алиса поила её всю ночь. По ложке. Каждые несколько минут. А под утро Лиска открыла глаза, посмотрела на Алису ясно и спокойно, сказала: «Тётенька, а у вас камушки тёплые», — и закрыла их.

Флинт не плакал. Он сидел рядом, держал Лискину руку и смотрел на реку. А потом встал, ушёл куда-то под мост и вернулся через час с разбитыми костяшками на обеих руках. Ни Алиса, ни Гуннар не спросили, обо что.

Город заболел весь.

Не сразу — сначала только Кожевенная улица и Нижний квартал. Потом — улицы, прилегающие к рыночной площади. Потом — Ткацкая. Потом — дома у собора. Болезнь ползла по Ворну, как вода по трещинам в стене: медленно, неумолимо, находя каждую щель.

Аптекари торговали.

Алиса впервые увидела аптеку мастера Брюна на четвёртый день эпидемии. Она проходила мимо — бежала от сапожника Ганса к вдове Кох с сумкой, полной чистых тряпок и бутылей с кипячёной водой, — и остановилась, потому что не могла не остановиться.

Аптека стояла на углу соборной площади, в самом дорогом месте Ворна. Двухэтажный каменный дом с резными наличниками, с вывеской в виде золотой ступки с пестиком. В окнах — пузатые стеклянные сосуды с разноцветными жидкостями: красной, зелёной, синей, золотой. Они светились в морозном солнце, как драгоценные камни. Над дверью висел медный колокольчик — побольше и поважнее, чем у «Тёплого дома».

А у двери стояла очередь.

Длинная — человек сорок. Женщины в платках. Мужчины в тулупах. Старики. Все с бледными, испуганными лицами. Все с кошелями, узелками, медяками в кулаках.

На двери аптеки была приколочена дощечка. На ней — красивыми, витыми буквами, с завитушками:

«ЦЕЛЕБНЫЕ КАПЛИ МАСТЕРА БРЮНА ОТ ЖИВОТА, ЛИХОРАДКИ И МОРОВОЙ ПОРЧИ. ПРОВЕРЕНО. ОДНА МАРКА ЗА ФЛАКОН».