Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

Александра Адаменко

Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

Глава 1. «Мыло дегтярное, 2 гроша»

Клом: «Аренда бондарни — 3 марки в месяц. Грабёж. Записал красным».

Бондарня вдовы Агаты Рёйш стояла на углу рыночной площади и Кожевенной улицы и пахла так, как пахнут только старые бондарни: дубовой стружкой, мокрым железом обручей, остывшим дёгтем и немножко — мышами.

Алиса стояла посреди неё, засунув озябшие руки в рукава, и пыталась представить себе лавку.

Получалось плохо.

Помещение было длинным и низким, с закопчёнными балками под потолком, с которых свисали ржавые крюки. Вдоль одной стены тянулся грубый верстак, изрезанный и прожжённый, вдоль другой громоздились рассохшиеся бочки без днищ — уродливые деревянные скелеты, которые вдова Рёйш наотрез отказалась выбрасывать: «Это мужнина работа, барышня. Сорок лет он их собирал. Пусть стоят». В дальнем углу горбилась печь — огромная, приземистая, сложенная из грубого бурого кирпича, с широким устьем, в котором когда-то разогревали клёпку. Окна были маленькими, мутными, затянутыми паутиной, и пропускали ровно столько света, чтобы можно было разглядеть, сколько здесь грязи.

Грязи было много.

— Ну? — спросила вдова Рёйш, маленькая, сухонькая, похожая на воробья в чёрном чепце. — Берёте?

— Сколько? — спросила Алиса.

— Три марки в месяц. И дрова ваши. И бочки не трогать. И кошку не гонять — она тут живёт.

Из-за ближайшей бочки высунулась огромная полосатая кошка, посмотрела на Алису жёлтыми глазами с откровенным презрением и снова скрылась.

Три марки, подумала Алиса. Матильда получает три марки в месяц. Целую марку стоит брусок мыла на рынке. А тут — три марки за сарай с пауками, бочками и кошкой, которая смотрит на тебя, как на таракана.

Она обернулась.

Матильда стояла у двери, обхватив себя руками, и разглядывала паутину на потолке с выражением глубокого ужаса. Гуннар стоял рядом, загородив собой половину дверного проёма, и смотрел на печь — внимательно, оценивающе, как смотрят на позицию, которую придётся держать. За их спинами, на улице, топтались лошади, запряжённые в телегу, на которой громоздились ящики с мылом, мешки с золой, горшки с жиром, два котла и одна большая плетёная корзина, накрытая старым одеялом.

Корзина сердито шевелилась.

— Беру, — сказала Алиса.

Вдова Рёйш просияла, как начищенный медяк.

— Вот и славно, барышня! Вот и ладненько! Деньги — вперёд, за два месяца. Ключ — вот. — Она сунула Алисе в руку тяжёлый железный ключ, тёплый от её ладони. — А я пойду. Мне к сестре в Ольховую слободу. Если что — я там.

Она засеменила к двери, протиснулась мимо Гуннара — и уже на улице, обернувшись, крикнула:

— Барышня! А правда, что вы того... Хольта-то в кандалы? Своими руками?

— Не своими, — сказала Алиса. — Его светлости.

— Ну всё равно! — Вдова Рёйш хихикнула, совсем по-девчоночьи. — Сорок лет его рожу терпела, как он мимо моего окна в свой дом на Ткацкой ходил. Нос задирал. А теперь — в кандалах! Ой, барышня, дай вам Пламя здоровья!

И убежала.

Алиса стояла с ключом в руке. Посмотрела на Гуннара.

— Вот видите, — сказала она. — У нас здесь уже есть доброжелатели.

— Одна, — сказал Гуннар. — Старая. И глухая на одно ухо.

— Это начало.

Корзину внесли последней.

Гуннар поставил её на верстак — осторожно, будто внутри было что-то хрупкое, — и откинул одеяло.

В корзине, свернувшись клубком вокруг большого бурого кирпича, лежал Клом.

Он был бледным. Нет — не бледным: прозрачным. Почти таким же прозрачным, каким Алиса увидела его впервые, весной, в мансарде. Сквозь его тонкие руки, обхватившие кирпич, просвечивали прутья корзины. Уши обвисли. Жёлтые глаза — обычно яркие, как два фонаря, — светились тускло, словно в них не хватало масла.

— Клом, — тихо позвала Алиса.

Кладовик приоткрыл один глаз.

— Приехали? — спросил он слабым скрипучим шёпотом.

— Приехали.

— Где?

— В Ворне. В лавке. В нашей лавке.

Клом медленно, с усилием, приподнял голову над краем корзины. Огляделся. Паутина. Бочки-скелеты. Грязные окна. Кошка за бочкой, которая, завидев его, выгнула спину и зашипела.

Клом посмотрел на кошку. Кошка посмотрела на Клома.

— Хозяйка, — сказал кладовик тоном умирающего, — это не лавка. Это склеп. С кошкой.

— Это будет лавка, — сказала Алиса. — Через неделю. Вот увидишь.

— Я не доживу до недели, — пожаловался Клом и снова уронил голову на кирпич.

Идея с кирпичом была его собственная.

Две недели назад, когда Алиса объявила, что поедет в Ворн открывать лавку, Клом три дня не разговаривал. Он сидел на печи с корабликами, отвернувшись к стене, и только время от времени шмыгал носом. Кладовик не может покинуть свой дом — это был закон, старый, как сами дома. Корень не уходит от дерева. За воротами Грантхольма Клом начинал таять — сначала медленно, потом быстрее. Однажды, лет сорок назад, он попробовал проводить старую герцогиню до часовни в Нижних Порогах — и вернулся через час, прозрачный, как стёклышко, и неделю отлёживался в кладовой номер три.

А лавка в Ворне — это двенадцать вёрст. Полдня на телеге. И недели, месяцы без дома.

На четвёртый день Клом слез с печи, подошёл к Алисе и сказал:

— Кирпич.

— Что — кирпич?

— Из этой печи. — Он ткнул длинным пальцем в изразцы с корабликами. — Не изразец — нет, изразцы трогать нельзя, это красота. А кирпич изнутри. Из кладки. Дед Аксель, когда колено перекладывал, один старый кирпич в сторону отложил — треснутый, сказал, негодный. А я его подобрал. Он двести лет в этой печи стоял. Он тёплый. Он помнит. В нём — дом.

— И что?

— А то, — сказал Клом, и уши его медленно поднялись, — что, если этот кирпич вмуровать в печь в лавке, — может, у меня там будет... ну... привязка. Не дом. Но кусочек дома. Как отросток от корня. — Он помолчал. — Я не знаю, хозяйка. Никто никогда так не делал. Кладовики не путешествуют. Но вы ведь тоже — кто никогда так не делал. Мыло из золы. Печи на двадцать часов. Пустышка — управляющая. — Он вздохнул. — Может, и я попробую.

И вот теперь он лежал в корзине, обнимая треснутый двухсотлетний кирпич, и таял.

Гуннар молча снял куртку. Засучил единственный рукав. Подошёл к печи в углу бондарни, присел на корточки, заглянул в устье.

— Кладка старая, — сказал он. — Глина хорошая. Можно выбить один кирпич сбоку, у самой топки. И твой поставить. На свежую глину.

Через час кирпич из Грантхольма стоял в печи вдовы Рёйш. Бурый среди бурых, ничем не отличимый — только трещина наискосок, как морщинка. Гуннар замазал швы. Алиса развела огонь. Маленький, осторожный — чтобы глина схватилась.

А потом она положила ладони на печь — рядом с грантхольмским кирпичом — и дала ей немного тепла. Своего. Того, которое умела.

Клом в корзине вздрогнул.

Медленно, с трудом, он выбрался из-под одеяла. Перелез через край корзины. Спустился с верстака по ножке, как неуклюжий паук. Проковылял по грязному полу к печи. Сел рядом с треснутым кирпичом. Прислонился к нему спиной. Закрыл глаза.

Все молчали. Даже кошка за бочкой.

Прошла минута. Две. Пять.

— Ну? — не выдержала Матильда.

Клом открыл глаза.

— Пахнет, — сказал он хрипло. — Хозяйка. Он пахнет. Корабликами. Пирогами. Бертой. Домом. — Он поднял руку к огню.

Рука всё ещё была прозрачной. Но уже не такой, как в корзине. Сквозь неё больше не просвечивал огонь — только тень от огня.

— Жить буду, — сказал Клом. — Плохо. Но буду.

Он помолчал и добавил совсем другим голосом — сварливым, деловым, привычным:

— Три марки в месяц за этот склеп! Грабёж! Хозяйка, вы опять переплатили. Вдова Рёйш — она же хитрая, как лиса. Я по глазам видел. Записываю красным.

Алиса рассмеялась так, что кошка за бочкой подпрыгнула.

* * *

Через неделю бондарню было не узнать.

Паутину сняли. Окна отмыли — щёлоком, потом уксусом, потом снова щёлоком, — и оказалось, что стёкла в них не мутные, а просто грязные, и что сквозь них видна рыночная площадь, собор с медным языком пламени на шпиле и крепость на высоком берегу. Пол выскоблили до светлого дерева. Стены — побелили. Бочки-скелеты вдовы Рёйш Матильда, подумав, приспособила под стеллажи: положила на обручи доски, и на этих досках теперь стояли ровными рядами бруски мыла, завёрнутые в холстину и перевязанные бечёвкой. Простое — в серую холстину. С ромашкой — в жёлтую. С мятой — в зелёную. Дегтярное, для солдат и мастеровых, — в бурую.

Верстак отскоблили и превратили в прилавок. Под прилавком устроили закуток — для Клома. Клом обставил его по своему вкусу: подстилка из старого Бертиного одеяла, огарок свечи в плошке, глиняная кружка для молока, книжечка, грифель. И табличка, нацарапанная на щепке: «Касса. Посторонним не входить».

Печь в углу протопили, переложили дымоход — Гуннар лазил на крышу, как в Грантхольме, — и теперь она грела. Не двадцать часов — двенадцать. Но и это было больше, чем у любой печи в Ворне.

А в задней комнате, за дощатой перегородкой, стояли два котла. Маленькая мыльня. Чтобы варить на месте — то, что быстро кончается.

Наверху, по скрипучей лестнице, были две крошечные комнатки под самой крышей. В одной поселилась Алиса. В другой — Матильда. Гуннар спал внизу, на лавке у двери, — как всегда, у двери.

Вывеску рисовала Матильда.

Она три дня сидела над доской с кистью и красками, которые Алиса выменяла у маляра на четыре бруска мыла, и высунув от усердия кончик языка. Вывеска получилась немного кривой, немного наивной и бесконечно трогательной: на синем поле — белый домик с красной крышей, из трубы идёт кудрявый дымок, а в окошке — жёлтый огонёк. И надпись — большими, неровными буквами, которые Матильда выучила только этой осенью в часовне у брата Ансельма:

«ТЁПЛЫЙ ДОМЪ».

С твёрдым знаком на конце, потому что брат Ансельм учил по старым книгам.

Гуннар прибил вывеску над дверью. Отошёл. Посмотрел. Ничего не сказал. Но Алиса видела, как дрогнул уголок его сурового рта.

— Красиво, — сказала Алиса Матильде. — Тильда, это очень красиво.

— Правда? — Матильда покраснела до корней своих белых волос. — А буквы кривые...

— Буквы — живые, — сказала Алиса. — Это лучше, чем прямые.

Первой посетительницей лавки «Тёплый домъ» была Хильда Мельц.

Она ввалилась в дверь в первое же утро — огромная, красная, в необъятном синем платье, — оглядела стеллажи из бочек, прилавок, белые стены, печь, полосатую кошку на подоконнике — и всплеснула руками-окороками.

— Ох ты ж, батюшки! — пропела она. — Да тут прямо как у господ! Чистота! Бело! А пахнет-то, пахнет! Как в бане у моей бабки!

Она бухнулась на лавку у печи, которая жалобно скрипнула.

— Ну, барышня, рассказывайте. Я ведь вам всё говорила — без патента не дадут. Мой лоток вон закрыли. Двадцать крон штрафа! Двадцать! Я столько за всю жизнь в руках не держала! А они...

— Хильда, — сказала Алиса, — ваш штраф я заплачу.

Хильда осеклась.

— Чего?

— Заплачу. Из своих. Вы закрылись из-за меня — значит, это мой долг.

Хильда смотрела на неё, открыв рот. Её три подбородка медленно задрожали.

— Барышня, — сказала она сипло. — Да вы... да как же...

Под прилавком кто-то громко, демонстративно кашлянул. Потом ещё раз. Потом заскрипел грифель — яростно, с нажимом, будто его владелец пытался проткнуть бумагу насквозь.

Хильда, не видевшая Клома, покосилась на прилавок с подозрением.

— Мыши у вас, что ли?

— Казначей, — сказала Алиса. — Он не одобряет.

* * *

Корвин Дросс пришёл на третий день.

Алиса знала, что он придёт. Ждала. И всё равно, когда дверь распахнулась и колокольчик над ней — медный, купленный на рынке за два гроша — звякнул тревожно и пронзительно, у неё ёкнуло сердце.

Он вошёл не один. С ним были двое — те же самые здоровяки в зелёных кафтанах с дубинками, которых Алиса видела весной на рынке. И мастер Пельтц — тощий, с медной бляхой и палкой с набалдашником. Пельтц держался на полшага позади и чуть сбоку, как держится собака у ноги хозяина.

А хозяин...

Корвину Дроссу было за шестьдесят. Он был невысок, плотен и широк, как дубовый пень. Лицо — красное, обветренное, с крупным носом в синих прожилках и маленькими глазками, глубоко посаженными под кустистыми седыми бровями. Глазки были умные. Очень умные. Хитрые, весёлые, цепкие — глазки старого лиса, который сорок лет таскал кур из чужих курятников и ни разу не попался. Борода — белая, густая, широкая, подстриженная лопатой, — лежала на груди поверх тёмно-зелёного бархатного кафтана, расшитого золотой нитью. На поясе — тяжёлая цепь с гильдейской бляхой: весы и ключ, но не медные, а золотые. На пальцах — перстни, и не два, как у Хольта, а пять.

Он остановился посреди лавки. Огляделся. Неторопливо, со вкусом, с выражением покупателя, который пришёл на ярмарку и ещё не решил, что купит.

Посмотрел на стеллажи из бочек. На бруски в цветной холстине. На прилавок. На вывеску, которая была видна через окно. На печь.

На Алису — последней.

— Так-так, — сказал он. Голос был низкий, густой, раскатистый, как у дьякона в соборе. — Так-так-так. Значит, вот она какая. Барышня Лейн. Пустышка из Грантхольма. Которая Хольта в кандалы засадила.

— Не я, — сказала Алиса. — Его светлость.

— Его светлость, — согласился Дросс. — Конечно, его светлость. Его светлость в кабинете сидел, книжки читал. А засадила — ты. Я знаю. Весь Ворн знает. — Он прищурился, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на насмешку. Или на то и другое сразу. — Хольт мне двадцать лет поперёк горла стоял. Жадный был, скользкий. Думал, он самый умный. А ты его — раз! — и в кандалы. За одно лето. — Он покачал головой. — Ловко. Очень ловко.

— Спасибо, — сказала Алиса.

— Это не похвала, — сказал Дросс, и голос его чуть изменился. Не стал жёстче — просто стал другим. Деловым. — Это предупреждение. Я — не Хольт.

Он прошёлся по лавке. Медленно, вразвалку, заложив руки с перстнями за спину. Остановился у стеллажа. Взял брусок мыла с ромашкой. Развернул холстину. Понюхал.

— Хорошее, — сказал он. — Очень хорошее. Лучше заморского. Хильда Мельц на рынке за неделю продала сто брусков. По марке. Моим поставщикам — тем, что привозят мыло из Солмара по три марки, — ни одного брусочка за ту неделю не продали. Ни одного. Они ко мне приходили. Жаловались.

Он положил брусок обратно. Аккуратно. Даже завернул.

— Барышня, — сказал он, поворачиваясь к ней, — ты знаешь, что такое Гильдия торговцев?

— Знаю, — сказала Алиса. — Монополия на торговлю в городе. По хартии короля. Каждый, кто торгует, платит взнос и получает патент.

— Умница. — Дросс улыбнулся. Улыбка у него была широкой, белозубой и совершенно не тёплой. — А знаешь, зачем это нужно?

— Чтобы гильдия получала деньги.

— Чтобы был порядок, — поправил Дросс. — Чтобы на рынке не толкались сто торговок с одним и тем же товаром. Чтобы цены не прыгали. Чтобы купец, который везёт мыло из Солмара через полкоролевства, — по плохим дорогам, через разбойников, через пошлины, — знал, что его товар здесь купят. По честной цене. А не так, что приедет какая-то пустышка из Грантхольма, наварит в котле из свиного сала с золой и будет продавать втрое дешевле.

— Мыло из Солмара, — сказала Алиса, — стоит три марки. Брусок. Месячное жалованье прачки. Вы знаете, сколько прачек в Ворне могут позволить себе такое мыло?

— Это не моё дело.

— А сколько детей в Нижнем квартале никогда в жизни не мылись мылом?

— И это не моё дело, — сказал Дросс спокойно. — Моё дело — порядок. Торговый. А дети пусть моются в реке. Как их родители. Как деды. Как все.

Алиса смотрела на него. Он смотрел на неё. Лис и... кто? Курица? Нет. Не курица.

— Сколько? — спросила она.

Дросс снова улыбнулся.

— Вот это деловой разговор, — сказал он одобрительно. — Мастер Пельтц, огласите.

Пельтц выступил вперёд. Достал из-за пазухи бумагу. Развернул. Откашлялся.

— Патент на мелкую торговлю в пределах городских стен, — прочитал он скрипучим голосом, — десять крон в год. Вступительный взнос в Гильдию — пять крон. Штраф за незаконную торговлю через лоток Хильды Мельц в течение лета и осени сего года — двадцать крон. Пеня за нарушение порядка и беспокойство гильдии — пять крон. Итого — сорок крон.

— И рекомендации, — добавил Дросс. — Двух полноправных членов Гильдии. Это не деньги, это честь. Без рекомендаций патент не выдаётся.

— А кто даст мне рекомендации? — спросила Алиса.

Дросс развёл руками с перстнями. Широко, огорчённо, как разводят руками над чужой бедой.

— А вот этого, барышня, я не знаю, — сказал он. — Это уж ты сама ищи. Члены Гильдии — люди занятые. Солидные. Им недосуг рекомендовать кого попало.

Значит, никто не даст, перевела Алиса. Никто. Ни за какие деньги. Потому что Дросс скажет — не давать.

Сорок крон. И невозможные рекомендации.

У неё было шестьдесят две кроны — всё, что осталось от первой осенней выручки после крыши, зерна и жернова. Треть из этого — поместью, по договору. Сорок — это почти всё. И даже если заплатить — патента не будет. Потому что рекомендаций не будет.

Это была не цена. Это была стена.

Под прилавком что-то зашуршало.

Потом — громко, отчётливо, на всю лавку — раздался скрипучий, возмущённый, до глубины души оскорблённый голос:

— Сорок крон?! СОРОК?! Да за сорок крон я саму вашу гильдию куплю! Вместе с Дроссом! И с его бородой! И с его пятью перстнями! И с этим тощим, с палкой! И ещё сдачи попрошу!

Повисла тишина.

Двое здоровяков в зелёном переглянулись. Мастер Пельтц побледнел и быстро перекрестился знаком Пламени. Матильда, стоявшая у двери в мыльню, зажала рот обеими руками. Гуннар у входной двери даже не шевельнулся — только глаза его стали очень-очень довольными.

А Корвин Дросс медленно повернулся к прилавку.

— Это кто? — спросил он.

Алиса посмотрела на прилавок. Потом на Дросса.

Дросс смотрел на прилавок — и не видел. Это было ясно по его лицу. Он видел только доски, холстину, кассовый ящик. А Клом, маленький, полупрозрачный, сидел прямо на краю прилавка, уперев длинные руки в бока, топорща уши, и смотрел Дроссу прямо в глаза — с яростью, на которую способен только бухгалтер, увидевший грабительскую смету.

— Мыши, — сказала Алиса. — У нас тут мыши. Очень крупные. Очень сердитые.

Дросс прищурился. Посмотрел на прилавок ещё раз. Долго. Подозрительно.

— Говорящие мыши? — спросил он.

— Это Ворн, мастер Дросс, — сказала Алиса невинно. — Тут чего только не бывает. Вы сами знаете.

Дросс молчал. Его маленькие умные глазки перебегали с прилавка на Алису, с Алисы на прилавок. Потом — к удивлению всех — он вдруг рассмеялся. Громко, раскатисто, от души, запрокинув голову так, что белая борода задралась вверх.

— Ох, барышня, — сказал он, отсмеявшись и вытирая глаза. — Ох, барышня. А ты мне нравишься. Честно. Жаль, что ты мне поперёк дороги встала. — Он повернулся к двери. — Сорок крон. И две рекомендации. До Нового года. А нет — после Нового года мастер Пельтц придёт с людьми. И конфискует всё, что на полках. И котлы. И, может, печку. Печку тоже можно конфисковать. Я узнавал.

Он пошёл к выходу. На пороге остановился. Обернулся.

— И мышей своих, барышня, корми получше, — сказал он. — А то они у тебя какие-то злые.

Колокольчик над дверью звякнул.

Дросс ушёл.

Клом сидел на прилавке, всё ещё уперев руки в бока, и тяжело дышал. От возмущения он, казалось, стал ещё прозрачнее.

— Хозяйка, — сказал он, — он меня мышью назвал.

— Я тебя мышью назвала, — сказала Алиса. — Чтобы он не догадался.

— Он и так догадался, — мрачно сказал Клом. — Он хитрый. Старый лис. Он не поверил ни на грош.

— Знаю.

Матильда отлепилась от двери.

— Госпожа, — сказала она дрожащим голосом. — А что мы будем делать? Сорок крон... Это ведь почти всё, что у нас есть.

Алиса подошла к окну. За стеклом была рыночная площадь — серая, слякотная, ноябрьская. Торговки у лотков. Телеги. Собаки. Прохожие, кутающиеся в плащи. Над площадью, на высоком берегу, — крепость с синим флагом. Белая ледяная звезда на синем поле трепетала на ветру.

— Не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю.

Она постояла у окна. Потом повернулась.

— Но знаю, кто может знать, — сказала она.

* * *

Письмо она писала вечером.

Наверху, в крошечной комнатке под самой крышей. При свече. За столом, который Гуннар сколотил из досок от бочки вдовы Рёйш. В комнате было холодно — печь внизу, а наверх тепло поднималось плохо. Алиса сидела, закутавшись в шаль, и смотрела на чистый лист.

Это было второе письмо по договору. Раз в месяц. Лично. Через гарнизон Ворна.

Первое она написала в октябре — пятнадцать строк о крыше, о продухах, о мельнице, о школе брата Ансельма. С той самой припиской в конце, которую не стала зачёркивать. Ответа не было — да и не могло ещё быть, гонец с перевала шёл неделю туда, неделю обратно, а у герцога, наверное, были дела поважнее.

Нет, не так. Ответ был. Первое письмо — четыре строки, «солдаты перестали чесаться», — пришло до её письма. А на её письмо ответа ещё не было.

Она не ждала. Совсем не ждала. Просто иногда, проходя мимо крепости, смотрела на ворота — не идёт ли гонец.

Алиса обмакнула перо в чернила.

Писать надо было по делу. Это был договор. Деловое письмо. Отчёт управляющей владельцу поместья.

Она писала долго. Зачёркивала. Переписывала. Наконец — к полуночи — получилось так:

«Ваша светлость.

Отчёт за ноябрь.

Грантхольм. Крыша северного крыла держит. Продухи работают — плесени в северных комнатах нет. Мастер Бертольд прислал письмо, спрашивает, не сделать ли продухи и в восточном крыле. Я ответила — без вашего разрешения восточное крыло не трогаем. Амбар полон наполовину. Мельница мелет. Мельник Отто приносит десятину каждую пятницу; Клом встречает его у амбара, оба получают от этого необъяснимое удовольствие. Школа брата Ансельма — двадцать два ученика. Мыльня в Грантхольме — Эльке и Хедвиг, двести брусков в неделю. Берта следит. Йорн — конюх, исправен, ни разу не опоздал. Его сестра Лизхен больше не кашляет.

Ворн. Открыла лавку на рыночной площади, в бывшей бондарне вдовы Рёйш. Аренда — три марки в месяц. Клом считает, что это грабёж. Гильдия торговцев, в лице мастера Корвина Дросса, требует сорок крон за патент и две рекомендации от членов гильдии, которых мне никто не даст. Срок — до Нового года. После — конфискация. Мастер Дросс уточнил, что конфисковать можно и печку.

Цены на рынке: говяжий жир — три гроша фунт, свиной — четыре, зола — даром, если сама собираешь. Мыло солмарское — три марки. Наше — марка.

Армейские поставки: отправлены две партии, третья в пути. Подробности — в отдельном листе, у капитана Лорна.

Клом передаёт почтительный поклон и просит уведомить вас, что Дросс назвал его мышью.

А. Лейн».

Она перечитала. Сухо. Деловито. Как надо.

Потом посмотрела на свечу. На тёмное окно, за которым падал первый в этом году ворнский снег — мелкий, редкий, тихо оседавший на подоконнике.

И внизу, после подписи, сама того не желая, приписала:

«Здесь очень холодно. Печь не греет наверх. Я почти скучаю по вашему инею — с ним хотя бы было понятно, откуда холод».

Перечитала. Покраснела до ушей. Схватила перо и зачеркнула. Одной чертой. Решительно.

Посмотрела.

Зачёркнутое читалось. Всё. До последнего слова.

Можно было переписать письмо заново. На чистом листе. Без приписки.

Она посмотрела на часы — часов не было. Посмотрела на свечу — свеча догорала. Посмотрела на чистые листы — их оставалось два, бумага в Ворне стоила грош за лист, а Клом выдавал её поштучно и под расписку.

— Ладно, — сказала Алиса вслух. — Пусть.

Она сложила письмо. Запечатала каплей воска. Подумала — и прижала к воску не палец, как раньше, а головку медного ключа. Еловую ветку.

Отпечаток получился чёткий. Маленькая ёлочка в красном воске.

— Пусть, — повторила она шёпотом и задула свечу.

Внизу, у печи, у треснутого грантхольмского кирпича, Клом записывал в свою книжечку при свете тлеющих углей:

«Письмо — одно. Бумаги — один лист. Чернил — немного. Воска — капля. Зачёркнуто — одна строка.

Прочитать её можно.

Хозяйка знает».

Глава 2. «Варежки на тёплом камне»

Клом: «Продано варежек — 14. Подарено варежек — 9. Хозяйка, вы разорите нас добротой».

Тёплые камни придумала Матильда.

Вернее, не придумала — вспомнила. Это было в конце ноября, в тот вечер, когда мороз впервые ударил по-настоящему и окна в лавке за ночь затянуло ледяными папоротниками. Алиса сидела наверху, в своей каморке под крышей, завернувшись в два одеяла и шаль, и всё равно не могла согреться. Печь внизу честно грела двенадцать часов — но тепло, как назло, оставалось внизу, у прилавка и у грантхольмского кирпича, а наверх поднималось нехотя, по крохам.