Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

Матильда постучала в дверь, вошла и молча сунула Алисе под одеяло что-то тяжёлое, гладкое, завёрнутое в старую фланель.

Камень. Круглый речной голыш размером с два кулака. Горячий — не обжигающий, а именно горячий, ровно и глубоко, как бок хорошо протопленной печи.

— Это что? — спросила Алиса, прижимая камень к животу и чувствуя, как тепло растекается по всему телу.

— Камень, — сказала Матильда. — Мама так делает. Зимой. Берёт голыш с озера, кладёт в печку на вечер, потом в тряпку — и в постель. Только у мамы он к полуночи остывает. А я... — Она смутилась. — А я его подержала. Как вы печку держали. Как мыло. Чтобы тепло не убегало. Он теперь до утра будет горячий. Я на себе проверила. Вчера.

Алиса долго смотрела на неё. Потом на камень.

— Тильда, — сказала она, — а сколько на озере голышей?

Матильда моргнула.

— Много. Тыщи.

— А сколько в Ворне людей, которые мёрзнут по ночам?

Матильда снова моргнула. И вдруг поняла. Её светлые глаза стали круглыми, как у совы.

— Ой, — сказала она.

Так в лавке «Тёплый домъ» появились тёплые камни.

Голыши возили с озера — Гуннар раз в неделю ездил в Грантхольм на телеге и возвращался с мешком гладких серых камней, отобранных Пимом и Ганной на берегу. «Пим говорит, что самые лучшие — плоские, — передавал Гуннар без выражения. — Они лучше лежат. А Ганна говорит, что самые лучшие — круглые, их удобнее обнимать. Они подрались. Я привёз и тех, и других».

Камни мыли. Потом калили в печи. Потом Матильда — она оказалась в этом лучше Алисы, терпеливее и спокойнее — брала каждый в ладони и «держала». Минуту. Две. Чтобы тепло легло ровно, глубоко, во всю толщу камня, и не убегало. Потом камень заворачивали во фланель — серую, чистую, с вышитой Матильдой в уголке маленькой красной крышей. И он оставался горячим до утра.

Камень стоил два гроша. Если принести свой обратно — его снова калили за один грош.

Ещё в лавке были стельки. Валяные из грубой овечьей шерсти — их валяли в Нижних Порогах, Марта Брам с соседками, по вечерам, в тёплой детской у печи с корабликами. Стельки клали в сапоги, и ноги не мёрзли даже на самом лютом ветру. Гуннар испытал на себе: простоял полдня на крепостной стене с часовыми и вернулся с сухими, тёплыми ногами. Часовые потом весь день ходили за ним и спрашивали, где взял.

Были варежки — тоже валяные, тоже из Порогов. Толстые, неуклюжие, некрасивые, зато непродуваемые. Были носки — вязаные, грубые. Была мазь от обморожений — на гусином жире с календулой, бабка Ульна передала рецепт и мешок трав. Был бальзам для потрескавшихся губ — на пчелином воске с мёдом, его придумала Алиса, вспомнив гигиенические помады из прошлой жизни. Матильда назвала его «Медовые губки», и Клом долго отказывался записывать это название в книгу, говоря, что «это неприлично».

И было мыло. Конечно, мыло. Простое, с ромашкой, с мятой, дегтярное. И новое — с розой. Алиса сварила его специально, вспомнив горничную, которая весной просила «с розой, госпожа очень любит». Роз в ноябре на севере не было — были сушёные лепестки шиповника из запасов Берты и капля розового масла, купленная у аптекаря Брюна втридорога. Клом при виде счёта схватился за сердце. Но мыло получилось нежным, розовым, пахнущим летом — и разошлось за два дня.

Цены Клом назначал сам. Сидел в своём закутке под прилавком, пересчитывал, ворчал, вычёркивал, снова пересчитывал. А Алиса потом тихонько снижала их на четверть, когда он не видел.

Он, конечно, видел. Всегда.

— Хозяйка, — говорил он трагическим шёпотом из-под прилавка, когда она отдавала бабушке Грюн тёплый камень за грош вместо двух. — Хозяйка, я всё вижу. Я всё записываю.

— Записывай, — шептала в ответ Алиса. — В графу «доброта».

— Графа «доброта» уже на третьей странице! — стонал Клом. — У меня бумага кончается!

* * *

Первыми покупателями были жёны солдат из гарнизона.

Это случилось само собой. Ворнская крепость стояла над рыночной площадью, на высоком берегу, и каждое утро по крутой каменной лестнице, ведущей от крепостных ворот вниз, к рынку, спускались женщины. Жёны унтер-офицеров, сержантов, рядовых — тех, кому разрешено было жить при гарнизоне с семьями. С корзинами, с детьми, с узлами белья для прачек. Они проходили мимо лавки каждый день. И однажды одна из них — молоденькая, круглолицая, с младенцем, примотанным платком к груди, — остановилась у окна. Посмотрела на вывеску с домиком. На бруски мыла в цветной холстине. На тёплые камни во фланели.

И зашла.

— Это правда, что у вас камни греют до утра? — спросила она с порога, недоверчиво.

— Правда, — сказала Алиса.

— Дайте один, — сказала женщина. — Муж в карауле ночью, а в казарме холодно, а у маленького ножки ледяные. Два гроша? Дайте.

Наутро она пришла снова. С тремя подругами. А к концу недели в лавку ходила половина гарнизонных жён — за камнями, за мылом, за мазью для мужниных обмороженных рук, за стельками в сапоги. И за разговорами. Лавка была тёплой, чистой, пахла травами — и женщины задерживались. Сидели на лавке у печи, грели руки, кормили детей, судачили. Матильда разливала им травяной чай из большого медного чайника — бесплатно, «за компанию». Клом под прилавком скрипел зубами и записывал.

Комендант пришёл в середине декабря.

Алиса стояла на стремянке, развешивая под потолком пучки сушёной мяты, когда колокольчик над дверью звякнул — весело, звонко, как будто входящий нарочно толкнул дверь посильнее, чтобы колокольчик запел.

— Добрый день! — сказал мужской голос. Молодой, звучный, с улыбкой в каждом слове. — Это и есть знаменитый «Тёплый дом», о котором у меня в крепости говорят даже часовые на стенах?

Алиса обернулась на стремянке — и чуть с неё не свалилась.

В дверях стоял офицер. Высокий — почти как Валериан, — широкоплечий, в тёмно-синем мундире с серебряными пуговицами и белой ледяной звездой на плече. Без шлема. Светлые волосы — пшеничные, вьющиеся, чуть длиннее, чем полагалось по уставу, — падали на лоб. Лицо — открытое, загорелое даже зимой, с ямочкой на подбородке и с весёлыми морщинками в уголках глаз. Глаза — синие, яркие, смеющиеся. Он улыбался — широко, белозубо, так, что сразу хотелось улыбнуться в ответ.

Ему было, наверное, лет тридцать пять. Он был красив той простой, ясной, солнечной красотой, которая бывает у героев старинных баллад. У рыцарей, побеждающих драконов. У принцев на белых конях.

Алиса так и стояла на стремянке с пучком мяты в руке и смотрела на него.

— Капитан Эмрих Лорн, — сказал офицер и поклонился — изящно, по-придворному, с лёгкой насмешкой над собственной изящностью. — Комендант Ворнского гарнизона. А вы, должно быть, леди Лейн. Знаменитая пустышка из Грантхольма, которая засадила Хольта.

— Не я, — машинально сказала Алиса. — Его светлость.

Лорн рассмеялся. Смех у него был такой же солнечный, как улыбка.

— Мне так и говорили, что вы это скажете, — сказал он. — Слово в слово. — Он подошёл к стремянке и протянул руку. — Позвольте помочь вам спуститься, миледи. А то, если вы упадёте, мои солдатские жёны меня со свету сживут. Они вас тут уже почти святой считают.

Алиса оперлась на его руку и спустилась. Рука была тёплой. Сухой, крепкой, горячей — как тёплый камень. Совсем не такой, как у...

Она отдёрнула руку чуть быстрее, чем следовало.

— Чем могу служить, капитан? — спросила она.

— Перчатками, — сказал Лорн. — Мне сказали, у вас есть валяные варежки, в которых не мёрзнут руки даже в карауле на северной стене. Мои мёрзнут. — Он показал свои ладони — крупные, загорелые, в мозолях от поводьев и рукояти сабли. Костяшки были красными, обветренными, в мелких трещинках. — Как видите, капитанский чин от мороза не спасает.

Алиса достала с полки варежки. Лучшие — из серой шерсти, с вышитой на запястье красной крышей. Лорн надел, сжал и разжал пальцы, прислушался к ощущениям — и лицо его стало удивлённым, как у ребёнка.

— Тепло, — сказал он. — Правда, тепло. Будто руки в печку сунул. — Он поднял глаза на Алису. — Сколько?

— Пять грошей.

— Пять? — Лорн рассмеялся. — Миледи, в Солмаре за такие просят полмарки. Нет-нет, я заплачу марку. И не спорьте.

— Пять грошей, — повторила Алиса.

Из-под прилавка донёсся сдавленный звук — будто кто-то подавился.

Лорн покосился на прилавок. Потом снова на Алису. Улыбнулся ещё шире.

— Тогда я возьму две пары, — сказал он. — И ещё одну — моему ординарцу. А потом приду снова. Завтра. За мылом. — Он помолчал. — Если позволите.

— Это лавка, капитан, — сказала Алиса. — Сюда может прийти кто угодно.

— Кто угодно, — согласился Лорн. — Но не кто угодно будет приходить только для того, чтобы посмотреть на хозяйку.

Алиса почувствовала, что краснеет. Это было глупо. Ей было сорок один год — внутри. Она была разведена. Она двадцать лет работала на производстве, где грузчики делали ей комплименты такого рода, что их не повторишь при детях. Она давно разучилась краснеть.

Оказалось, не разучилась. Двадцатилетнее тело Алисы Лейн краснело само, без спросу, мгновенно и до самых ушей.

— Капитан, — сказала она как можно суше, — у меня к вам письмо. От его светлости.

Она достала из-за прилавка сложенный лист — тот самый, который Валериан отдал ей на крыльце Грантхольма. Лорн взял его, сломал печать, развернул.

Прочитал. Две строки.

Его брови медленно поползли вверх. Он перечитал. Потом поднял глаза на Алису — и в синих глазах впервые не было смеха. Было что-то другое. Удивление. Любопытство. И — едва заметно — что-то вроде уважения.

— «Леди Алиса Лейн под моей защитой. Её дело — моё дело. В.», — прочитал он вслух. Медленно. — Вы знаете, миледи, сколько писем я получил от командира за двенадцать лет?

— Нет.

— Шесть, — сказал Лорн. — Одно — когда меня назначили комендантом. «Не напортачь. В.». Одно — когда у меня умер отец. «Держись. В.». И четыре — с приказами. — Он сложил письмо и бережно спрятал за пазуху. — Две строки, миледи. Для командира это — целая поэма.

Он поклонился. На этот раз — без насмешки.

— Если вам что-нибудь понадобится, — сказал он, — что угодно, в любой час дня и ночи, — я в крепости. Приходите. Или пришлите кого-нибудь. Я приду.

Он надел новые варежки, улыбнулся ей — снова той солнечной улыбкой — и вышел. Колокольчик весело звякнул.

Алиса стояла у прилавка.

— Хозяйка, — сказал Клом из-под прилавка очень многозначительным тоном.

— Что?

— Пять грошей. Он марку давал. Марку, хозяйка! Двенадцать грошей! А вы — пять!

— Клом...

— И ещё, — сказал кладовик, высунув из-под прилавка ушастую голову и глядя на неё снизу вверх с выражением, которого она раньше у него не видела. — Он на вас смотрел. Вот так. — Клом выпучил жёлтые глаза и сделал губы трубочкой. — Как Пим на Бертины пироги.

— Клом!

— Я ничего не говорю, — невинно сказал кладовик. — Я записываю.

* * *

Беда случилась через три дня. На рынке.

Матильда вызвалась сама. В лавку ходили гарнизонные жёны и жители соседних улиц — но рынок, огромный, шумный, бурлящий, был в двух шагах, и там были сотни людей, которые про «Тёплый домъ» ещё не слышали. «Я с лотком пройдусь, — сказала Матильда. — Как разносчицы ходят. С подносом на шее. Покажу камни. Покажу мыло. Пусть знают».

— Дросс запретил торговать на рынке, — сказала Алиса.

— А я не буду торговать, — сказала Матильда. — Я буду показывать. Кто захочет — пусть приходит в лавку. А в лавке — до Нового года можно. Он сам сказал.

Это было разумно. Алиса согласилась.

Это была ошибка.

Матильда ушла с утра — в своём лучшем платье, в чистом переднике, с деревянным подносом на кожаном ремне через шею. На подносе лежали тёплые камни во фланели с красными крышами, бруски мыла в цветной холстине и маленькие глиняные баночки с «Медовыми губками». И вышитая Матильдой тряпичная вывесочка: «ТЁПЛЫЙ ДОМЪ. Угол Кожевенной».

Через час в лавку влетел мальчишка.

Рыжий. Тощий. Лет десяти. В рваной куртке не по росту, подпоясанной верёвкой, в разбитых башмаках, один из которых был перевязан тряпкой. Лицо — веснушчатое, перемазанное, с разбитой губой, из которой сочилась кровь. Глаза — зелёные, злые, отчаянные.

— Там вашу! — заорал он с порога, задыхаясь. — Там вашу девку — белую — гильдейские! Поднос отобрали! Камни отобрали! А её — толкнули! Она в грязь упала! А я им сказал — чего девку толкаете, гады, — а мне — по морде! Вот! — Он ткнул пальцем в разбитую губу. — Бегите! Они её к Пельтцу ведут!

Гуннар уже был у двери.

Алиса — за ним.

Они нашли её у гильдейского дома на краю рыночной площади. Двухэтажного, каменного, с зелёными ставнями и золочёными весами над дверью.

Матильда стояла у крыльца, растрёпанная, с разбитой коленкой, в изорванном, перемазанном грязью платье. Её держал за локоть один из здоровяков в зелёном кафтане. Второй держал поднос — пустой. Камни, мыло и баночки были свалены в кучу на крыльце. Мастер Пельтц стоял над кучей и с важным видом составлял опись.

— Незаконная торговля на рынке, — скрипел он, водя пером по бумаге. — Без патента. Камни — двенадцать штук. Мыло — восемнадцать брусков. Баночки неизвестного содержимого — девять. Конфисковано в пользу Гильдии...

— Я не торговала! — сказала Матильда звенящим голосом. В глазах у неё стояли слёзы, но голос не дрожал. — Я показывала! Я ни грошика не взяла!

— Показывала, — повторил Пельтц, не поднимая глаз. — Показ товара на рынке есть предложение к продаже. Предложение к продаже есть торговля. Статья седьмая гильдейского устава...

— Отпустите её, — сказал Гуннар.

Он остановился в трёх шагах от крыльца. Огромный, однорукий, в старой солдатской куртке. Не повышал голоса. Не делал резких движений. Просто стоял.

Здоровяк, державший Матильду, посмотрел на него. На его пустой рукав. Усмехнулся.

— А ты кто такой, обрубок?

Гуннар не ответил. Он просто сделал шаг вперёд.

И ещё один.

Здоровяк перестал усмехаться. Почему-то. Сам не понял почему. Что-то было в лице однорукого — тяжёлом, неподвижном, со шрамом через бровь, — что-то такое, что видят люди, которые никогда не были на войне, только один раз. Перед тем как пожалеть, что не убежали.

Здоровяк отпустил Матильдин локоть.

Матильда шагнула к Алисе. Алиса обняла её. Матильда дрожала мелкой дрожью, всем телом, — как птица.

— Товар остаётся у Гильдии, — сказал Пельтц, по-прежнему не глядя на них. — По закону. Можете обжаловать. У мастера Дросса. До Нового года.

Алиса посмотрела на кучу на крыльце. Тёплые камни, которые Матильда держала в ладонях, чтобы тепло легло ровно. Мыло. «Медовые губки».

Потом на Пельтца.

— Мастер Пельтц, — сказала она тихо. — Эти камни остынут к вечеру. Если их не держать. А мыло на морозе потрескается. А в баночках — мёд и воск, он замёрзнет и испортится. Через день у вашей Гильдии будет куча мокрых булыжников и испорченного воска.

Пельтц поднял голову. Посмотрел на неё поверх бумаги.

— И что?

— И ничего, — сказала Алиса. — Просто подумала, что вам стоит это знать. Для описи.

Она повернулась и пошла прочь, обнимая Матильду за плечи. Гуннар — следом. Рыжий мальчишка, всё это время прятавшийся за углом гильдейского дома, — за ними, на расстоянии.

В лавке Алиса промыла Матильде коленку. Кипячёной водой, с мылом. Смазала мазью. Перевязала. Матильда сидела на лавке у печи, закутанная в Алисину шаль, с кружкой горячего чая в руках, и всё ещё дрожала.

— Простите, госпожа, — шептала она. — Простите. Это я виновата. Это я придумала с подносом. Я не думала, что они...

— Ты не виновата, Тильда, — сказала Алиса. — Виноват тот, кто толкает девушек в грязь. Всегда. Без исключений.

Рыжий мальчишка стоял у двери. Он не уходил — и не входил дальше порога. Смотрел на печь, на Матильду, на Алису, на стеллажи с мылом, на тёплые камни — жадно, голодно, отчаянно, как смотрят дети, которые давно не были в тепле.

Алиса подошла к нему.

— Как тебя зовут?

Мальчишка дёрнулся, будто она замахнулась.

— Флинт, — сказал он хрипло.

— Флинт, — повторила Алиса. — Это ты прибежал за нами?

— Ну я.

— И это тебе разбили губу? За то, что ты заступился?

Флинт мотнул головой — не то да, не то нет.

— Иди сюда, — сказала Алиса. — Сядь у печки.

— Не, — сказал Флинт. — Я грязный. Я тут всё запачкаю.

— Запачкаешь — помоем, — сказала Алиса. — Мы тут, знаешь ли, мыло варим.

Флинт посмотрел на неё долгим, недоверчивым, взрослым взглядом. Потом медленно — очень медленно, будто ожидая подвоха, — шагнул к печке. Сел на краешек лавки рядом с Матильдой. Вытянул к огню худые грязные руки.

Матильда, всё ещё всхлипывая, молча сунула ему свою кружку с чаем.

Алиса промыла и ему губу. Флинт морщился, шипел, но терпел. Потом Матильда принесла ему хлеба с салом. Он съел его так быстро, что Алиса испугалась — не подавится ли. Потом ещё один кусок. Потом — третий.

— У тебя есть дом? — спросила Алиса.

— Есть, — сказал Флинт с набитым ртом. — Под мостом. Там, где кожевенный сток. Там тепло — от стока. И нас там шестеро. Я старший.

— Шестеро?

— Ну. — Флинт пожал тощими плечами. — Сироты. Нас тут много. В Нижнем квартале — ещё больше.

Алиса молчала.

Под прилавком было тихо. Даже грифель не скрипел.

— Флинт, — сказала она наконец. — Приходи завтра. И приводи своих пятерых. У нас будет каша. И тёплые камни. И, если захотите, — баня. За лавкой есть сарайчик, мы там котлы поставим.

Флинт перестал жевать. Посмотрел на неё — и глаза у него стали совсем детскими.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что ты сегодня заступился за мою Тильду, — сказала Алиса. — А за своих не заступаются даром. Это первое правило.

— Чьё правило?

Алиса подумала.

— Одного однорукого сержанта, — сказала она.

Гуннар у двери кашлянул. Отвернулся. Очень сосредоточенно начал разглядывать дверной косяк.

А под прилавком тихонько заскрипел грифель.

* * *

Ответ пришёл в предпоследний день декабря. С гарнизонным гонцом.

Это был тот же солдатик, что приносил первое письмо осенью, — молоденький, раскрасневшийся с мороза, в шапке, натянутой до бровей. Он вошёл в лавку, отряхнул снег с плеч, огляделся — увидел шестерых чумазых сирот на лавке у печки, уплетающих кашу из глиняных мисок, увидел Матильду с половником, увидел Флинта, который командовал младшими, как сержант новобранцами, — и растерянно моргнул.

— Леди Лейн? — спросил он неуверенно.

— Я, — сказала Алиса из-за прилавка.

— Вам. — Солдатик протянул ей письмо. — Лично в руки. От его светлости. С перевала. — Он помялся. — А можно... это... мне тоже камень? Тёплый? Я на часах ночью стою, а там ветер...

Алиса дала ему камень. Даром. Клом под прилавком даже не пикнул.

Она унесла письмо наверх. В свою каморку под крышей. Закрыла дверь. Села на кровать. Посмотрела на печать.

Ель и звезда. Ровная «В». Тот же красный воск.

Сломала.

Внутри был один лист. Грубая солдатская бумага. Острый, резкий, нетерпеливый почерк.

Три строки. И ещё одна — отдельно, ниже.

«Леди Лейн.

Иней в наличии. В избытке. Выслать не могу — тает в дороге.

Армейский подряд гильдейским уставом не охватывается. Хартия 1198 года, статья 14, — у Лорна есть копия. Станьте поставщиком гарнизона Ворна. Лорну я написал.

В.

Клому: мыши не торгуются. Пусть торгуется».

Алиса прочитала. Один раз. Второй. Третий.

«Иней в наличии. В избытке. Выслать не могу — тает в дороге».

Он прочитал. Зачёркнутую строчку. Он её прочитал. И ответил.

Не на отчёт о крыше, о мельнице, о Дроссе и о сорока кронах. На это он тоже ответил — коротко, точно, по-военному, одной строкой с номером статьи. Но первым, самым первым, он ответил на то, что она зачеркнула.

«Я почти скучаю по вашему инею».

«Иней в наличии. Выслать не могу».

Алиса сидела на кровати в холодной каморке под крышей, сжимая в руках грубый солдатский лист, и чувствовала, как к щекам приливает жар. Как губы сами собой растягиваются в улыбку — глупую, неудержимую, совсем девчоночью.

— Дура, — сказала она себе вслух. — Сорок один год. Дура.

Улыбка не уходила.

Она перечитала письмо в четвёртый раз. Потом в пятый. Потом сложила и положила в бархатную шкатулку из-под маминых серёжек. К первому письму. Шкатулка, кажется, начинала становиться тесноватой.

Потом спустилась вниз.

Клом сидел в своём закутке под прилавком. Увидел её лицо — и уши его медленно поползли вверх.

— Хозяйка, — сказал он, — вы чего такая... розовая?

— Клом, — сказала Алиса. — Тебе привет. От его светлости.

— Мне? — Клом вытаращил жёлтые глаза. — Лично мне?

Алиса протянула ему письмо, прикрыв ладонью первые строки. Показала только последнюю.

«Клому: мыши не торгуются. Пусть торгуется».

Клом читал долго. Шевелил губами. Потом поднял голову. Его лицо медленно расцветало — от ушей к носу, от носа к широкому рту.

— Хозяйка, — сказал он торжественно. — Его светлость. Признал. Что я. Не мышь.

— Признал.

— Письменно.

— Письменно.

— С печатью!

— С печатью.

Клом медленно, с достоинством, выпрямился во весь свой кошачий рост. Поправил лоскутную жилетку. Пригладил уши.

— Так, — сказал он. — Где этот Лорн? Где его хартия? Статья четырнадцать? Хозяйка, несите бумагу. Две. Нет — три! Будем торговаться! Его светлость велели!

Шестеро сирот на лавке у печки перестали жевать и уставились на прилавок, из-за которого доносился скрипучий воинственный голос.

— Ой, — сказал самый младший, лет пяти. — Там кто-то есть.

— Это Клом, — сказал Флинт со знанием дела. — Он казначей. Он сердитый. Но не злой. Мне тётя Тильда сказала.

Самый младший подумал.

— А он кашу ест?

Из-под прилавка высунулась ушастая голова. Жёлтые глаза уставились на малыша.

— Ем, — сказал Клом. — Но только по записи.

Малыш взвизгнул от восторга и полез под прилавок смотреть.

Глава 3. «Подряд на портянки»

Клом: «Подряд на 300 солдат. Впервые за девять лет мне хочется петь».

Ворнская крепость изнутри оказалась совсем не такой, как снаружи.

Снаружи — с рыночной площади, снизу вверх — она выглядела грозно и неприступно: серые стены, квадратные башни, узкие бойницы, синий флаг над главной башней. Казалось, что внутри должны быть пушки, мрачные коридоры, лязг оружия и суровые воины с каменными лицами.

Внутри было бельё.

Бельё висело везде. На верёвках между башнями. На перилах галерей. На зубцах стен — прямо над бойницами, под которыми скучали часовые. Рубахи, портки, портянки, нательное — серое, бурое, застиранное, линялое. Оно трепетало на ветру, как флаги какой-то странной, очень бедной армии. Между верёвками бегали дети. Где-то кудахтали куры. Где-то ругались женщины. Пахло дымом, кашей, конским навозом и мокрой шерстью.

— Добро пожаловать в Ворнский гарнизон, — сказал капитан Лорн, распахивая перед Алисой ворота во внутренний двор и улыбаясь своей солнечной улыбкой. — Оплот Северной марки. Щит королевства. Гроза горцев. И самая большая прачечная в Асдерии.

— Это же не по уставу, — сказала Алиса, оглядываясь.

— Совершенно не по уставу, — весело согласился Лорн. — Устав велит, чтобы в крепости не было ничего, кроме гарнизона, оружия и провианта. Но в гарнизоне триста человек. Сорок из них — с жёнами. Тридцать — с детьми. А жёнам надо где-то стирать. А детям — где-то бегать. А курам — где-то нестись. — Он развёл руками. — Устав писали в столице. Люди, которые ни разу в жизни не зимовали на севере.

Он провёл её через двор, мимо колодца, у которого женщины полоскали бельё в ледяной воде, растирая красные руки, — Алиса отметила про себя: колодец, надо проверить воду, — мимо казарм, из окон которых доносился храп и кашель, мимо конюшни, мимо кузницы, где молотом гремел здоровенный бородач, — к низкому каменному зданию у дальней стены.

— Интендантская, — сказал Лорн. — Здесь сидит наш главный враг. Страшнее горцев.

— Кто?

— Сержант-интендант Бруно Кляйн, — сказал Лорн и понизил голос до драматического шёпота. — Человек, который знает цену каждой нитке в этой крепости. И который считает, что любая нитка, купленная не у его поставщиков, — это личное оскорбление.

Сержант Бруно Кляйн оказался маленьким, круглым, лысым, с огромными пушистыми бакенбардами, придававшими ему сходство с рассерженным филином. Он сидел за столом, заваленным бумагами, счётами, образцами сукна и мешочками с крупой, и смотрел на Алису поверх очков так, будто она была крысой, забравшейся в его амбар.

— Мыло, — сказал он, когда Лорн объяснил, зачем они пришли. — Мыло. Для гарнизона.

— Мыло, — подтвердила Алиса. — И мазь от обморожений. И портянки. И тёплые камни для часовых.