Леди Алиса. Лавка чудес и северный детектив

— У нас есть поставщики мыла, — сказал Кляйн.

— Какие?

— Торговый дом братьев Фукс. Из Солмара. Через гильдию.

— Почём?

Кляйн поджал губы.

— Это служебная информация, — сказал он.

— Две с половиной марки за брусок, — весело сказал Лорн, глядя в потолок. — Я видел счета. Двести брусков в квартал. Это сорок крон. Каждые три месяца. А мыло, между прочим, дрянное. Щиплет, сушит, воняет салом. Мои ребята после него чешутся сильнее, чем до.

Кляйн побагровел.

— Капитан!

— Сержант, — ласково сказал Лорн. — У меня от вашего мыла руки трескаются. Хотите, покажу?

Кляйн открыл рот — и закрыл его. Посмотрел на Алису с ненавистью.

— Почём ваше? — спросил он сквозь зубы.

— Для армии — по гроше за брусок, — сказала Алиса. — Так договорено с его светлостью. Для Северной армии. На перевалах.

— По гроше? — Кляйн снял очки. Протёр. Надел. — По гроше? Вы смеётесь? Себестоимость мыла — не меньше полмарки!

— Себестоимость солмарского мыла, — сказала Алиса, — не меньше полмарки. Потому что его варят из привозного масла, везут через полкоролевства, платят пошлины, платят гильдии, платят посредникам. А моё варят здесь. Из местного жира. Из местной золы. Местные руки. Никаких пошлин. Никаких посредников. Никакой гильдии.

— Гильдия вам не позволит, — сказал Кляйн с мрачным удовлетворением.

— Гильдия, — сказал Лорн, доставая из-за пазухи свёрнутый в трубку пожелтевший пергамент, — не имеет к этому никакого отношения. Хартия тысяча сто девяносто восьмого года, статья четырнадцатая. «Поставки для нужд войска его величества, а равно и для нужд крепостей, гарнизонов и лагерей, осуществляются по распоряжению командующего войсками и не подлежат ведению торговых гильдий, цехов и корпораций». — Он свернул пергамент. — Мне эту копию сегодня утром принёс гонец. С перевала. С запиской от командира.

— С какой запиской? — подозрительно спросил Кляйн.

Лорн улыбнулся.

— «Лорн. Леди Лейн — поставщик гарнизона. Кляйну скажи, что, если будет спорить, я приеду сам. В.», — процитировал он. — Хотите, покажу, сержант?

Кляйн не хотел.

* * *

Договор подписывали в кабинете коменданта. На втором этаже главной башни, с видом на рыночную площадь, на реку, на город.

Кабинет Лорна был совсем не похож на кабинет Валериана в Грантхольме. Там — строгость, книги, отцовский стол, иней. Здесь — беспорядок, тепло и жизнь. Огромный камин, в котором трещали поленья. Медвежья шкура на полу. Карты на стенах — с пометками, стрелками и кофейными пятнами. Сабля на гвозде. Лютня в углу — старая, с треснувшей декой и одной оборванной струной. На подоконнике — горшок с геранью, единственной живой зеленью, которую Алиса видела в Ворне за всю зиму.

— Это моя мать прислала, — сказал Лорн, заметив её взгляд. — Из Солмара. Пишет, что без цветов я одичаю. Я ей не говорю, что уже давно одичал. Огорчится.

— Вы играете? — спросила Алиса, кивнув на лютню.

— Ужасно, — радостно сказал Лорн. — Мои солдаты говорят, что, когда я играю, горцы отступают за перевал. Хотите, сыграю?

— Нет, — сказала Алиса.

Лорн расхохотался.

Договор составил Клом. Конечно, Клом. Он трудился над ним два вечера, сидя в своём закутке под прилавком, высунув от усердия кончик языка, и исписал шесть листов, вычёркивая, исправляя и бормоча себе под нос что-то вроде: «А если сапоги... нет, сапоги не наши... а если штраф за просрочку... нет, просрочки не будет, я не допущу...» Алиса потом переписала его начисто своим ровным почерком. Клома, к сожалению, нельзя было взять в крепость — он едва держался в лавке, рядом с грантхольмским кирпичом, и любая прогулка за порог могла обернуться бедой.

Лорн читал договор долго. Брови его поднимались всё выше и выше.

— Миледи, — сказал он наконец, — кто это составлял?

— Мой казначей, — сказала Алиса.

— Ваш казначей, — повторил Лорн с уважением, — мог бы составлять договоры для королевской казны. Тут предусмотрено всё. Даже, — он ткнул пальцем в строчку, — «в случае, если гарнизон будет переведён в другое место, поставщик обязуется доставлять товар туда же, но за отдельную плату за каждую версту». Я двенадцать лет служу и ни разу не видел, чтобы кто-то подумал о такой мелочи.

— Он думает обо всём, — сказала Алиса. — Это его работа.

— Познакомьте меня с ним как-нибудь.

Алиса помолчала.

— Возможно, — сказала она. — Если он захочет.

Договор был простой. Лавка «Тёплый домъ» поставляет Ворнскому гарнизону мыло — по два бруска в месяц на человека, по гроше за брусок. Мазь от обморожений — по требованию, по два гроша за баночку. Портянки фланелевые — по две пары на человека, по три гроша пара. Тёплые камни для часовых — тридцать штук ежедневно, по гроше за калку. Оплата — ежемесячно, из гарнизонной казны, по ведомости, подписанной комендантом.

Триста человек. Шестьсот брусков в месяц. Шестьсот пар портянок — разово, на зиму. Тридцать камней — каждый день.

Алиса смотрела на цифры, и голова у неё кружилась.

Шестьсот брусков. Грантхольм варил двести в неделю. Из них сто уходило на перевал, в Северную армию, сто — в лавку. Если отдать гарнизону шестьсот в месяц — это сто пятьдесят в неделю. Надо было варить ещё. Больше. Быстрее. Найти ещё людей. Ещё котлы. Ещё жир.

Жир. Главное — жир.

— Подписываете, миледи? — спросил Лорн.

Алиса подписала.

Лорн подписал следом — размашисто, с завитушкой на конце. Поставил печать гарнизона. Посыпал песком. Сдул. Протянул ей один экземпляр.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы — первая женщина в истории Ворна, которая заключила подряд с королевской армией. — Он улыбнулся. — И, кажется, первая, кто заставил Кляйна замолчать.

— Это не я, — сказала Алиса. — Это его светлость.

— Его светлость, — согласился Лорн. И вдруг посмотрел на неё — внимательно, пристально, без улыбки. — Скажите, миледи. Простите мою дерзость. Вы с командиром... в каких отношениях?

Алиса почувствовала, как жар бросается в лицо. Опять. Проклятое двадцатилетнее тело.

— Он мой опекун, — сказала она ровно. — Я — его подопечная. И управляющая его поместьем. По договору.

— По договору, — повторил Лорн. Помолчал. — А он пишет вам письма?

— Раз в месяц. Тоже по договору.

— Длинные?

— Четыре строки, — сказала Алиса. — Иногда три.

Лорн смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом — неожиданно — рассмеялся. Легко, весело, без тени обиды.

— Четыре строки, — сказал он. — Мне он написал шесть писем за двенадцать лет. А вам — каждый месяц. По четыре строки. — Он покачал головой. — Простите, миледи. Не моё дело. — Он встал и поклонился. — Но если вам когда-нибудь захочется, чтобы вам писали письма длиннее четырёх строк, — я, знаете ли, очень многословный человек. И пишу без ошибок. Почти.

Алиса не нашлась, что ответить.

Она шла вниз по крутой каменной лестнице от крепостных ворот к рыночной площади, прижимая к груди договор, и думала: «Что это было?»

И ещё думала: «Почему я сразу подумала о другом? О письмах в четыре строки?»

И ещё — совсем тихо, почти неслышно для себя самой: «Почему мне не захотелось писем длиннее?»

* * *

Дросс узнал о подряде через два дня.

Алиса поняла это по тому, что утром в лавку не пришла ни одна торговка жиром.

Раньше они приходили каждое утро. Три-четыре женщины с рынка — мясничихи, колбасницы, жёны забойщиков. Приносили горшки с салом — говяжьим, свиным, — торговались с Матильдой, получали деньги или мыло, уходили. Это было удобно, недорого и надёжно. Жир был главным сырьём. Без жира — нет мыла.

В то утро не пришёл никто.

К полудню Гуннар сходил на рынок. Вернулся мрачнее тучи.

— Скупили, — сказал он.

— Что скупили?

— Весь жир. На рынке. У всех мясников. Говяжий, свиной, бараний — весь. Вчера вечером. Люди Дросса ходили по рядам с кошелями. Платили вдвое против обычного. Кто не продавал — тем грозили патент отобрать. — Он помолчал. — Мясник Грубер мне сказал. Он не хотел продавать. Ему Пельтц сказал: «Продашь пустышке хоть фунт — в следующем году патента не получишь».

Алиса стояла посреди лавки. Под ногами у неё, казалось, проваливался пол.

— А в Грантхольме? — спросила она. — Там свой жир. Деревенский.

— В Грантхольме — на свою мыльню хватает, — сказал Гуннар. — И на перевал. А на гарнизон — нет. Я Берту спрашивал. Деревенские уже всё, что было, отдали. Осенью, после пожара. Новый жир будет, когда скотину забьют. А забивают по весне.

— Сколько у нас в лавке?

Матильда заглянула в кладовку.

— Три горшка, — сказала она тихо. — На неделю. Если варить только для лавки.

— А гарнизону — первая поставка через две недели, — сказал Клом из-под прилавка. — Шестьсот брусков. На шестьсот брусков нужно... — Он заскрипел грифелем. — Двести сорок фунтов жира. Хозяйка, у нас — пятнадцать.

Тишина.

— Он это нарочно, — сказала Матильда. — Дросс. Он узнал про подряд. Подряд ему не запретить — там хартия. Так он решил — пусть не будет мыла. Не будет мыла — не будет поставки. Не будет поставки — гарнизон разорвёт договор.

— И вернётся к братьям Фукс, — закончил Клом. — По две с половиной марки. Через гильдию.

Алиса медленно опустилась на лавку у печки.

Вот так. Не через закон — закон был на её стороне. Не через силу — у неё был Гуннар и письмо герцога. А через жир. Простой, обычный, вонючий свиной жир.

Хитрый старый лис.

— Ладно, — сказала она. — Думаем.

Думали весь вечер.

Клом сидел на прилавке со своей книжечкой и перебирал варианты, как перебирают зёрна, — один за другим, вслух, с комментариями.

— Купить в Ольшанке? Ольшанка — герцогская, но мясника там нет, забивают по весне. Не годится. В Сухом Броде — то же самое. Купить в другом городе? Ближайший город — Хаммерталь, сорок вёрст. Туда — три дня, обратно — три дня. Плюс цена. Плюс там тоже гильдия, Дросс им напишет. Не годится.

— А растительное масло? — спросила Алиса. — Из семян? Конопляное, льняное?

— Льняное — дорогое, — сказал Клом. — В Ворне его продаёт аптекарь Брюн. Для красок и для ламп. По марке за кружку. Шестьсот брусков на льняном масле — это... — Он посчитал. — Это сто сорок крон. Хозяйка, у нас столько нет.

— А другой жир? — спросил Гуннар. — Не говяжий, не свиной. Охотники. Медведь, барсук. Я на перевалах у охотников покупал барсучий — для ран, для сапог.

— Барсучий — дорогой, — сказал Клом. — Его аптекари покупают. Он лечебный. Шестьсот брусков на барсучьем — это...

— Я поняла, — сказала Алиса. — Тоже дорого.

Флинт, который сидел в углу у печки и с набитым ртом доедал вторую миску каши — он теперь приходил каждый вечер, иногда один, иногда со всеми своими пятью, — вдруг поднял голову.

— А рыбий? — спросил он.

Все посмотрели на него.

— Чего? — спросил Клом.

— Рыбий жир, — сказал Флинт. — У рыбаков. Под мостом. Там, где мы живём. Старый Ханнес и его сыновья. Они на Лиаре налима ловят. Зимой — подо льдом. Налим жирный. У него печёнка — во! — Он показал руками. — Ханнес печёнку вытапливает. В бочки. Целые бочки жира. Его никто не покупает — вонючий. Только кожевники берут, сапоги мазать. И то — мало. Ханнес на нём сидит, как на кладе. Бочек десять, не меньше. Продаст — за гроши. Лишь бы забрали.

Тишина в лавке стала совсем другой. Задумчивой.

— Рыбий жир, — медленно сказала Алиса.

— Вонючий, — сказал Клом. — Хозяйка. Это же вонь. Это же... это же рыбой будет пахнуть. Всё. Мыло. Лавка. Улица. Весь Ворн.

— Если перетопить с солью, — сказала Алиса, думая вслух, — запах уйдёт. Не весь, но большая часть. Как с прогорклым салом весной. Помнишь?

— Помню, — мрачно сказал Клом. — Тогда тоже воняло.

— А потом — не воняло.

— Потом вы два котла испортили!

— Испортили, — согласилась Алиса. — А потом — получилось.

Клом открыл рот. Закрыл. Посмотрел на книжечку. Посмотрел на Алису. Посмотрел на Флинта.

— Почём бочка? — спросил он у мальчишки — сухо, по-деловому.

Флинт подумал.

— Ханнес говорит — кто заберёт, тому даром, — сказал он. — Только бочку вернуть. Бочки ему нужны.

Клом поперхнулся.

— Даром?

— Ну.

— Даром, — повторил Клом. Его уши медленно, нерешительно, будто не веря сами себе, начали подниматься. — Десять бочек. Даром. Это... это... — Он зашевелил губами, пересчитывая. — Это четыреста фунтов жира. Это тысяча брусков. Даром.

Он посмотрел на Алису. В его жёлтых глазах боролись два чувства: ужас перед грядущей вонью и восторг перед словом «даром».

Восторг победил.

— Хозяйка, — сказал Клом торжественно. — Берём.

* * *

Наутро Флинт повёл их под мост.

Под мостом было темно, сыро и холодно, хотя дети говорили, что «тепло». Тепло было относительное: здесь в Лиару стекала вода из кожевенных мастерских, и от неё шёл пар — вонючий, едкий, бурый. Вдоль берега, у самой опоры моста, лепились лачуги из досок, рогожи и старых парусов. Пахло рыбой, дымом, кожевенной гнилью и нищетой.

Ханнес оказался древним стариком — сморщенным, как печёное яблоко, беззубым, с белой бородой до пояса и удивительно ясными голубыми глазами. Он сидел у костра перед своей лачугой и чинил сеть, ловко орудуя костяной иглой. Рядом с ним, в ряд, стояли бочки. Одиннадцать штук. Тёмные, просмолённые, с потёками чего-то жёлто-бурого на боках.

Алиса подошла к ближайшей. Подняла крышку.

Запах ударил ей в лицо — как кулаком.

Это был не просто запах рыбы. Это был запах рыбы, которая умерла, протухла, воскресла, снова умерла и была вытоплена в котле вместе со всеми своими грехами. Густой, жирный, тяжёлый, сладковато-тошнотворный. Он лез в нос, в рот, в глаза, в волосы, в самую душу.

Матильда, стоявшая рядом, позеленела и отвернулась.

Гуннар не дрогнул. Но Алиса видела, как у него дёрнулась щека.

Алиса заглянула в бочку. Жир был светлым — светлее, чем она ожидала. Желтоватым, почти прозрачным, густым, как мёд. Чистым — по крайней мере, на вид.

— Налимий? — спросила она у старика.

— Налимий, барышня, — прошамкал Ханнес. — Из печёнок. Зимний. Самый жирный. Я его сорок лет топлю. Мой дед топил. Его дед топил. Раньше брали — на лампы. Теперь лампы на сурепном жгут, а налимий никому не нужен. — Он махнул рукой. — Забирайте. Всё забирайте. Бочки только верните. И, если не жалко, — мыла кусочек. Внучке. Она слыхала про вашу лавку. Говорит — там камни тёплые.

Алиса опустила крышку. Повернулась к Гуннару.

— Телегу, — сказала она. — Все одиннадцать.

Гуннар кивнул.

Матильда, всё ещё зелёная, посмотрела на неё с ужасом.

— Госпожа, — прошептала она. — Это же... это же весь Ворн будет...

— Будет, — сказала Алиса. — Наверное. Сначала.

Она посмотрела на мост над головой. На серые камни опор, на бурую воду, на лачуги, на Флинта и его пятерых сирот, которые выглядывали из-за ближайшей рогожи. На старого Ханнеса с сетью.

— Но лучше вонь, чем Дросс, — сказала она.

Старый Ханнес у костра хрипло, беззубо рассмеялся.

— Ох, барышня, — сказал он. — Это вы ещё нашего Дросса не нюхали. По сравнению с ним налимий жир — что твоя роза.

Глава 4. «Мыло рыбное, неудачное»

Клом: «Убытки от рыбного мыла: 2 марки, 7 грошей и репутация всей улицы».

Первым пришёл кожевник.

Это было, если вдуматься, высшей точкой абсурда. Человек, чья мастерская стояла в конце Кожевенной улицы и чьи чаны с дублёными шкурами наполняли полгорода таким смрадом, что приезжие, впервые попав в Ворн, зажимали носы и спрашивали, не сдохло ли где-нибудь стадо коров, — этот человек пришёл жаловаться на запах.

— Это что такое?! — ревел он с порога лавки, огромный, краснолицый, в кожаном фартуке до колен, с ручищами, покрытыми бурыми пятнами от дубильного раствора. — Это что, я спрашиваю, такое?! У меня жена в обморок упала! У меня подмастерье сбежал! У меня собаки воют! У меня... у меня... — Он задохнулся, зажал нос двумя пальцами и закончил гнусаво: — У бедя глаза слезятся!

— Это мыло, мастер Хуго, — сказала Алиса из-за прилавка. — Варится.

— Было?! — Хуго отнял руку от носа, вдохнул, побледнел и снова зажал. — Это де было! Это дохлая рыба! Это дохлая рыба, которую сварили в дохлой рыбе и полили дохлой рыбой!

Он был не так уж далёк от истины.

Первую партию из налимьего жира Алиса поставила на огонь ещё на рассвете. В большом котле, в сарайчике за лавкой, куда Гуннар провёл трубу от печи. Жир она перетопила с солью — дважды, как весной. Сняла чистый слой. Ей показалось, что запах стал меньше.

Ей показалось.

Когда в горячий налимий жир полился щёлок, запах не просто вернулся. Он воскрес. Он восстал из котла, как древнее чудовище из болота, — густой, сладкий, тошнотворный, всепроникающий. Он прошёл сквозь стены сарайчика, как сквозь бумагу. Он заполнил лавку, поднялся по лестнице в каморки под крышей, просочился в щели окон и выплыл на улицу. Там его подхватил ветер — как назло, северный, — и понёс вдоль Кожевенной улицы, через рыночную площадь, к собору.

К полудню весь квартал знал, что в «Тёплом доме» случилось что-то страшное.

К часу дня торговки на рынке вынесли из домов маленькие медные лампадки со священным огнём — такие стояли в каждом доме Асдерии под образом Единого Пламени — и поставили их на подоконники. Против нечистой силы. Против порчи. Против колдовства.

К двум часам дьякон из собора прошёлся по Кожевенной улице с кадилом, окуривая ладаном двери и бормоча молитвы очищения. Ладан против налимьего жира проиграл с разгромным счётом.

К трём часам пришёл кожевник Хуго.

— Если вы это де прекратите, — гнусавил он, — я пожалуюсь в ратушу! В гильдию! Бургомистру! Его светлости! Самому королю!

— Мастер Хуго, — сказала Алиса как можно спокойнее, — вы ведь сами дубите шкуры. У вас в чанах — настой коры и... ну... другие вещи. Весь Ворн это нюхает. Каждый день. Годами.

Хуго побагровел ещё сильнее, хотя казалось — уже некуда.

— Это другое! — заорал он. — Это ремесло! Это честный запах! А это... это... это колдовство!

Из-под прилавка донёсся тихий, но отчётливый голос:

— Убытки от рыбного мыла: две марки, семь грошей. И репутация всей улицы.

Хуго дёрнулся, покосился на прилавок, ничего не увидел, перекрестился знаком Пламени — и вылетел из лавки, хлопнув дверью так, что колокольчик сорвался с гвоздя и с жалобным звяком покатился по полу.

Мыло, кстати, не получилось.

Это выяснилось к вечеру, когда масса в котле наконец загустела и Алиса, обмотав лицо мокрой тряпкой, сняла пробу. Масса была мягкой — слишком мягкой, жирной, скользкой, как густая сметана. Она не застывала. Она расползалась. А запах... запах никуда не делся. Высолка солью не помогла. Перетопка не помогла. Мыло пахло ровно тем, чем было: печенью налима, умершего в муках.

— Брак, — сказала Алиса, глядя в котёл. — Полный брак.

Она знала почему. Знала ещё до того, как начала — но надеялась, что обойдётся. Рыбий жир — жидкий. В нём другие жирные кислоты, ненасыщенные, мягкие, текучие. Из такого жира получается жидкое мыло, а не твёрдое. А ещё он окисляется — быстро, жадно, на воздухе, — и вот это окисление и даёт тот самый запах. Чем дольше греешь, тем сильнее воняет.

На производстве такое мыло не варили бы никогда. А если бы и варили — то в закрытых реакторах, с антиоксидантами, с отдушками, с дезодорирующими добавками, о которых здесь никто не слыхал.

Две марки и семь грошей. Дрова, щёлок, соль, время. И одиннадцать бочек вонючего жира в сарае, который теперь никто не купит даже даром.

Алиса стояла над котлом, и ей хотелось сесть прямо на пол и разреветься.

— Госпожа, — сказала Матильда у неё за спиной. — Госпожа, можно я попробую?

* * *

Матильда работала всю ночь.

Алиса не мешала. Она сидела в лавке, у печки, вместе с Гуннаром и Кломом, и смотрела сквозь приоткрытую дверь сарайчика, как её ученица — тоненькая, белобрысая, в кожаном фартуке кузнеца, с волосами, убранными под платок, — колдует над маленьким котлом.

Не над большим — над маленьким. Пробным. Матильда сказала: «Я сначала чуть-чуть. Если не выйдет — не жалко».

Она взяла налимий жир — немного, с пару фунтов. Перетопила. Но не с солью — с солью Алиса уже пробовала, — а с чем-то другим. Алиса видела, как она бросает в котёл пригоршни чего-то тёмного, сухого, мелкого. Потом — куски чего-то янтарного, блестящего, как застывший мёд. Потом — снова тёмное.

— Что это? — тихо спросила Алиса у Гуннара.

— Можжевельник, — сказал Гуннар, принюхиваясь. — Ягоды. Сушёные. Она вчера у Хильды целый мешок выменяла. А янтарное — смола. Сосновая. Живица. Я сам ей нёс из леса, она просила. Сказала — для пробы.

— Вчера? — удивилась Алиса. — Она уже вчера знала, что первый котёл не выйдет?

Гуннар пожал плечом.

— Она тебя полгода слушает, — сказал он. — Учится.

Запах из сарайчика менялся.

Медленно, очень медленно — час за часом — рыбная вонь отступала. Не исчезала — нет. Но в неё вплетались другие ноты. Сначала — резкая, острая, хвойная: можжевельник. Потом — тёплая, смолистая, медовая: живица. Потом — что-то ещё, дымное, горьковатое, похожее на дёготь. Запахи боролись друг с другом, сплетались, переплетались. Как будто в котле шла маленькая война — и рыба её проигрывала.

Матильда стояла у котла, положив ладони на его бока. Глаза её были закрыты. Губы шевелились.

— Что она шепчет? — спросил Клом из-под прилавка.

Алиса прислушалась.

— Кажется... — Она улыбнулась. — Кажется, она уговаривает злючек. Чтобы они не трогали лес. А трогали только рыбу.

Клом хмыкнул. Потом подумал и тоже хмыкнул — но уже иначе. Уважительно.

К рассвету Матильда вышла из сарайчика. Шатаясь. Бледная, мокрая от пота, с запавшими глазами. В руках у неё была деревянная форма — маленькая, на шесть брусков. Она поставила её на прилавок перед Алисой и рухнула на лавку у печки.

— Попробуйте, — прошептала она. — Пожалуйста. Я больше не могу. У меня искра кончилась.

Гуннар молча сунул ей кусок хлеба с салом. Матильда начала жевать, не открывая глаз.

Алиса посмотрела на форму.

Мыло было тёмным. Не жёлтым, как обычное, и не серым — тёмно-янтарным, почти медовым, с крошечными чёрными точками раздавленных можжевеловых ягод. Оно было твёрдым. Алиса нажала пальцем — палец не продавил. Смола сделала своё дело: канифоль из живицы, как она вспомнила, делает мыло твёрже. Её добавляли в мыло веками — и в бабушкином хозяйственном, и в солдатском.

Она наклонилась и понюхала.

Лес.

Не рыба. Лес. Зимний северный лес — хвоя, смола, дым костра, снег. Где-то очень-очень глубоко, на самом донышке, если специально искать, угадывалось что-то солоноватое, морское — как запах реки. Но это было уже не противно. Это было даже... интересно. Как будто лес стоял на берегу.

Алиса вынула один брусок из формы. Намочила в кружке с водой. Потёрла руки.

Пена была густой, кремовой, плотной. Руки стали гладкими — гладче, чем от обычного мыла. Рыбий жир, оказывается, хорошо смягчал кожу. И пахли руки — лесом.

— Тильда, — сказала Алиса. Голос у неё был хриплым. — Тильда, ты понимаешь, что ты сделала?

Матильда открыла один глаз.

— Получилось? — спросила она слабо.

— Получилось. — Алиса поднесла руки к её лицу. — Понюхай.

Матильда понюхала. И её бледное, измученное лицо вдруг расцвело такой улыбкой, что, казалось, в лавке взошло солнце.

— Лес, — прошептала она.

— Лес, — сказала Алиса. — Тильда, это твой рецепт. Твой. Не мой. Я бы не додумалась до можжевельника со смолой. Я бы опять солью высаливала. Как назовём?

Матильда подумала. Потом ещё подумала. Потом посмотрела на окно, за которым светало, — на крепость над площадью, на синий флаг с белой звездой.

— Северное, — сказала она. — «Северное лесное». Для солдат.

Через три дня первая партия «Северного лесного» — шестьсот брусков — ушла в крепость.

Сержант-интендант Кляйн принимал её лично. Он открыл первый ящик, вынул брусок, понюхал — и его бакенбарды, кажется, встали дыбом. Он понюхал ещё раз. Потом позвал солдата из караульной, велел вымыть руки этим мылом и дать понюхать. Солдат вымыл, дал. Кляйн понюхал. Потом понюхал руки ещё троих солдат. Потом свои.

— Хм, — сказал сержант Кляйн. Это было, как сообщил потом Лорн, первое «хм» в его жизни, которое не означало отказ.

Через неделю солдаты Ворнского гарнизона пахли лесом. Все триста. Капитан Лорн сказал, что, когда весь гарнизон выстраивается на утреннюю поверку, кажется, будто стоишь посреди бора. «Мои ребята теперь ходят в "Тёплый дом" только за тем, чтобы спросить, нельзя ли купить ещё для невест, — смеялся он. — Им невесты говорят, что от них пахнет, как от лесничих. Им нравится».

А одиннадцать бочек налимьего жира в сарайчике за лавкой — бочек, которые Клом записал в убытки ещё до того, как их привезли, — превратились в самое ценное, что было у «Тёплого дома».