НЕ ОТВЕЧАЙ ПОД ЗЕМЛЁЙ

— Мы уходим.

Агент закрыл папку.

— Вы могли бы просто сказать, что передумали.

— Я сказала.

Они ушли.

Ольга осталась одна.

Лифт загудел.

Она посмотрела на индикатор.

1

Потом 2.

Потом 3.

Она вернулась в квартиру и закрыла дверь.

На кухне поставила три чашки в раковину. Разбила их одну за другой. Потом разбила третий стул. Топориком для мяса, сначала неумело, потом сильнее. Дерево трещало. Одна ножка отлетела под стол. Она почувствовала облегчение, почти радость.

Гул лифта приближался.

Она вытащила из стены телефонный провод. Сняла часы и попыталась разбить их, но стекло не треснуло. Ударила молотком ещё раз. Циферблат погнулся, стрелки продолжали двигаться.

Входная дверь задрожала.

Кто-то снаружи сказал голосом агента:

— Ольга Николаевна, вы ключи забыли.

Она молчала.

Потом голос женщины:

— Здесь девочка оставила игрушку.

Молчание.

Потом детский голос:

— Тётя, откройте. Мой заяц у вас.

Ольга присела на пол.

Она закрыла уши руками, но голоса проникали сквозь ладони.

— Тётя, он боится.

Лифт остановился на седьмом.

Двери открылись.

На лестничной площадке заскрипели шаги. Много шагов. Люди подходили к двери и вставали рядом.

Она узнавала голоса.

Мать, умершая двенадцать лет назад.

Школьная учительница.

Сосед по даче.

Погибший подследственный.

Каждый называл её по имени.

Каждый просил открыть.

Она сидела на полу, покачиваясь, повторяя:

— Это не вы. Это не вы. Это не вы.

Потом наступила тишина.

И Антон сказал:

— Ма, а если это я?

Она не выдержала.

— Тогда уйди.

За дверью вздохнули.

— Хорошо, — сказал он. — Только ты сама открой. Я не могу уйти, пока ты смотришь через дверь.

Ольга подняла голову.

— Я не смотрю, — сказала она.

— Тогда открой.

— Нет.

За дверью стало тихо.

Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене. В одной руке ещё оставался молоток, в другой — часы. Их стекло было разбито, циферблат погнут, но секундная стрелка продолжала двигаться. Маленькие рывки. Щелчок. Ещё рывок. Она следила за ней, потому что боялась услышать собственное дыхание.

— Ма, — снова позвал Антон. — Мне страшно.

Ольга закрыла глаза.

— Мне тоже.

— Ты меня бросишь?

— Нет.

— Тогда открой.

Она прижала часы к груди.

— Нет.

— Почему?

Ольга попыталась ответить, но горло перехватило. Пришлось сделать несколько медленных вдохов, прежде чем слова стали получаться.

— Потому что ты сам просил меня не открывать.

— Когда?

— Когда был собой.

За дверью кто-то тихо засмеялся.

Смех принадлежал не Антону. Он начался низко, почти беззвучно, потом разделился на несколько голосов. В одном слышалась старуха, в другом — ребёнок, в третьем — Геннадий. Последним засмеялся голос самой Ольги.

Она сидела неподвижно.

Смех оборвался.

— Ты не знаешь, какой он, — сказала женщина за дверью. — Ты его не видела.

— Не видела.

— Ты не пришла.

— Не пришла.

— Ты не взяла трубку.

Ольга открыла глаза. Перед ней на полу лежал разбитый стул. Между ножек виднелась тонкая полоса воды. Она медленно вытягивалась из-под входной двери, обходила коврик и приближалась к её сапогу.

— Да, — сказала Ольга.

Голос стал ближе.

— Ты виновата.

Вода коснулась носка сапога. Кожа сразу промокла. Холод проник в ступню, поднялся к голени. Ольга почувствовала, как немеют пальцы.

— Да, — повторила она. — Я виновата.

За дверью перестали смеяться.

— Но я не открою.

Секундная стрелка остановилась.

В квартире стало так тихо, что Ольга услышала шуршание собственной одежды. Потом из-под двери донеслось долгое, влажное дыхание. Кто-то стоял с другой стороны и принюхивался.

— Если он твой, — сказала женщина, — ты должна его впустить.

Ольга покачала головой.

— Если он мой, он уйдёт.

— А если не сможет?

— Значит, я останусь здесь. Но дверь не открою.

Она говорила и сама понимала: это не спасение. Не победа. Она не узнала главного, не получила доказательства, не вернула сына. Она лишь выбрала место, за пределы которого не могла выйти.

Впервые за много лет следователь Ольга Ветрова прекратила расследование, не установив истины.

Минуту или две ничего не происходило.

Потом за дверью три раза стукнули.

Пауза.

Четыре.

Вода на полу начала отступать.

Она собиралась в тонкие ручейки, ползла обратно к порогу, поднималась по щели, словно втягиваемая чьим-то дыханием. Сапог Ольги остался мокрым, но пол под ним высыхал на глазах.

Последней исчезла влага под дверью.

Голос Антона сказал уже издалека:

— Не смотри в зеркало.

Ольга не ответила.

— Ма, ты слышишь?

Она сжала губы.

— Не смотри, пока я не…

Голос оборвался.

Лифт загудел.

Кабина пошла вниз.

Ольга просидела у двери до рассвета. В пять часов за окнами начал светлеть сырой серый двор. В шесть на лестнице хлопнула дверь соседней квартиры. Кто-то вышел выбросить мусор, поздоровался с уборщицей, спросил, не было ли ночью отключения света. Жизнь продолжалась осторожно, не зная, что делать с собой после темноты.

В семь Ольга встала.

Ноги не слушались. Она добралась до ванной, ополоснула лицо и только потом вспомнила последние слова сына.

Зеркало висело перед ней.

Она успела увидеть своё отражение.

Оно улыбалось.

Ольга не улыбалась.

Она отшатнулась и ударилась спиной о полотенцесушитель. Отражение продолжало стоять неподвижно. Уголки его губ медленно опускались, словно улыбка требовала усилия.

Потом оно подняло руку и прижало палец к губам.

Ольга сорвала с крючка полотенце и закрыла стекло.

Под тканью что-то стукнуло.

Один раз.

Она вышла из ванной, закрыла дверь и долго стояла в коридоре, ожидая продолжения. Но стук не повторился.

На кухне часы показывали 7:03.

Они шли вперёд.

10

Краснов появился через три дня.

Ольга увидела его из окна. Он шёл через двор, сутулясь под мелким снегом, с тяжёлой сумкой в руке. На нём было то же пальто, что и раньше, но правая штанина задралась, обнажив голую лодыжку. Носка на ней не было. Кожа казалась белой, почти прозрачной.

Он поднялся в лифте.

Ольга услышала, как кабина остановилась на седьмом. Двери открылись. Потом раздались его шаги.

В дверь он не постучал.

— Это я, — сказал он из-за двери.

Ольга сидела за кухонным столом.

— Кто — вы?

— Не начинайте.

— Назовите имя.

— Матвей Савельевич.

— Полное.

— Краснов Матвей Савельевич.

— Когда вы родились?

Он помолчал.

— В тысяча восемьсот девяносто восьмом.

Ольга взяла со стола нож.

— В домовой книге написано — в семьдесят втором.

— Это для тех, кто проверяет.

— А вы когда проверяете?

— Когда могу.

Он кашлянул.

— Не открывайте. Я сам войду.

Замок повернулся без звука. Дверь приоткрылась, хотя Ольга запирала её на два оборота. Краснов вошёл боком, держа сумку перед собой. На пороге он остановился и внимательно посмотрел на пол.

— Вода была?

— Да.

— Далеко зашла?

Она показала на сапоги.

Краснов кивнул.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— До вас не дошла.

Он закрыл дверь, но запирать не стал. Прошёл на кухню, поставил сумку на стул. Внутри что-то мягко звякнуло.

Ольга указала ножом на стул.

— Не садитесь.

— Не собираюсь.

Он достал из сумки керосиновую лампу, жестянку с маслом, моток чёрной нити и тонкую тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Возьмите.

Ольга не двинулась.

— Что это?

— Правила.

— У меня своих достаточно.

— Ваши здесь не работают.

Он положил тетрадь на стол.

Обложка была тёмно-зелёной, с белыми потёртостями по краям. На первой странице кто-то вывел:

«Для сменного. Не передавать по наследству».

Ниже шли записи разными почерками. Одни строки выцвели, другие были написаны поверх старых. Несколько страниц слиплись.

Ольга прочитала вслух:

— «Не считать голоса. Если начал считать — не останавливаться до рассвета».

— Это не моё, — сказал Краснов. — Старое.

— Что значит — не останавливаться?

— Если остановитесь, оно продолжит за вас.

Она перевернула страницу.

— «Не оставлять лампу без огня». «Не принимать ключи из рук ребёнка». «Если кабина пришла без вызова, проверить, стоишь ли на полу». Что это значит?

Краснов посмотрел на её ноги.

— Иногда пол только кажется полом.

Ольга закрыла тетрадь.

— Я не буду этим заниматься.

— Уже занимаетесь.

— Я остаюсь в квартире. Это всё.

— Она придёт снова.

— Пусть.

— Не только к вам.

Ольга посмотрела на него.

Краснов стоял у окна, положив руку на подоконник. За его спиной виднелись крыши, трамвайные провода, чёрные ветки. В сером дневном свете он выглядел почти обычным человеком. Только тень от него ложилась не на пол, а на стену — вертикально, будто источник света находился под его ногами.

— Что она такое? — спросила Ольга.

— Не знаю.

— Вы уже отвечали. Мне нужно другое.

— Другого нет.

— Люди называли её как-нибудь?

— Называли.

— Как?

Он пожал плечами.

— Хозяйка площадки. Средняя. Лифтёрша. Та, что провожает. В старых бумагах — Приёмщица.

— Приёмщица чего?

Краснов не ответил.

Ольга открыла тетрадь на последней странице. Там был список фамилий. Больше сорока. У некоторых стояли даты. У других — только адреса.

Последней значилась фамилия Ветрова.

Рядом написали три имени: Антон, Геннадий, Ольга.

Против Антона стояла отметка: «Открыл».

Против Геннадия: «Сел».

Против Ольги место оставалось пустым.

Она положила тетрадь на стол.

— Кто это написал?

— Я.

— Когда?

— После вашего ухода.

— Почему мой сын открыл?

Краснов опустил голову.

— Не спрашивайте.

— Отвечайте.

— Нет.

Она ударила ладонью по столу. Лампа подпрыгнула, чёрная нить скатилась на пол.

— Вы заставляете меня жить рядом с этим и не хотите отвечать?

Краснов медленно поднял нить и начал наматывать её на палец.

— Он слышал вас.

Ольга перестала дышать.

— Меня?

— В лифте. Ещё до аварии. Кабина остановилась между этажами. За дверью кто-то плакал вашим голосом. Просил помочь. Он открыл.

Ольга села.

Комната качнулась, потом выровнялась. Она почувствовала, что не может удержать спину прямо, и опёрлась локтями о стол.

— Он мне говорил, — прошептала она. — За неделю. «Лифт странно работает». Я не спросила.

— Он не рассказал бы.

— Рассказал бы.

— Нет.

— Вы его не знали!

— А вы не знали, что он слышал.

Ольга схватила чашку и швырнула её в стену. Краснов даже не вздрогнул. Фарфор разлетелся, осколок упал возле его ботинка.

— Значит, это из-за меня, — сказала она.

— Нет.

— Он услышал меня.

— Не вас.

— Откуда вы знаете? Вы там были?

Краснов намотал нить до конца и завязал её узлом.

— Я был на площадке. Видел его.

Ольга подняла глаза.

— И не остановили?

— Не успел.

— Почему?

— Потому что он уже смотрел на неё.

Она закрыла лицо руками.

Краснов стоял молча. Возможно, ему было жаль её. Возможно, он просто ждал, когда она снова сможет слушать.

Через некоторое время Ольга спросила:

— Он мучился? В августе. Когда звонил.

— Не знаю.

— Не лгите.

— Я не лгу. Не знаю.

— А что было на кухне? Там, внизу? Это он?

Краснов посмотрел на тетрадь.

— Иногда.

— Что значит — иногда?

— То, что помнит вас, может быть им. То, что зовёт вас, обычно нет.

— Он меня звал.

— Да.

— Значит, это была не он.

— Не всегда.

Ольга рассмеялась. Смех получился сухой, отрывистый.

— Вы понимаете, что из вас невозможно сделать свидетеля?

— Я не свидетель.

— А кто?

Он подумал.

— Дверной проём.

Краснов подошёл к разбитому стулу, поднял отлетевшую ножку и поставил её вертикально на пол.

— Не надо было ломать.

— Она хотела, чтобы я села.

— Теперь она сможет предложить вам место на полу.

— Вы шутите?

— Нет.

Он собрал остатки стула и сложил их у двери.

— До вечера сделайте новый. Или принесите такой же. Три предмета должны стоять.

— Зачем?

— Пока есть три места, она ждёт третьего. Если мест два, она начинает считать заново.

— И кто будет первым?

Краснов посмотрел на неё.

Ольга кивнула.

— Понятно.

Он достал из кармана ключ и положил на стол. Ключ был длинный, старинный, с тремя бородками.

— Это от технической двери на первом этаже. За мусоропроводом. Там лестница в шахту. Лампу заправлять каждую неделю. Не в одно и то же время. Не по расписанию.

— Вы передаёте мне смену?

— У меня кончается масло.

— А у вас?

Он закатал рукав.

Чёрные линии под кожей стали шире. Между ними виднелись бледные просветы. На мгновение Ольге показалось, что под кожей нет мышц, а только пустота, через которую просвечивает кирпичная стена.

— Я остаюсь всё реже, — сказал Краснов. — Однажды войду в кабину и не выйду. Кто-то должен знать, где лежит ключ.

— Почему я?

— Потому что вы не сели.

— Я могу уехать.

— Можете.

— И оставить всё это вам.

— Можете.

— Вы не будете меня удерживать?

Он покачал головой.

— Дверь не держат за рукав.

Ольга посмотрела на ключ.

Потом взяла его.

11

Весной она снова начала выходить на улицу.

Не сразу. Сначала спускалась только до мусоропровода, потом до магазина, потом до трамвайной остановки. Возвращалась до темноты. Сестра звонила каждый вечер. Ольга отвечала, что всё хорошо, что в доме тихо, что работа помогает.

Она не сказала, что работа теперь заключалась в другом.

По ночам она проверяла лампу в техническом тоннеле.

Тоннель начинался за железной дверью у мусоропровода и шёл вдоль фундамента. В нём пахло керосином, землёй и старой известью. На кирпичах виднелись белые отметки: кресты, стрелки, иногда человеческие имена. Некоторые были вычеркнуты. Ольга не трогала их.

Лампа стояла в нише на глубине двадцати шагов. Она никогда не гасла при Ольге, хотя однажды фитиль догорел почти до основания. Если в лампе плясал огонь, из шахты доносились только обычные звуки. Если пламя становилось неподвижным, за стеной начинали ходить.

Однажды Ольга услышала там детские шаги.

Босые ноги бежали по воде. Ребёнок смеялся. Затем остановился прямо за кирпичной кладкой и сказал:

— Я знаю, что ты тут.

Она молчала.

— У тебя лампа.

Она проверила фитиль.

— Дай посмотреть.

Ольга подняла лампу и пошла дальше.

Ребёнок заплакал.

Плач был такой жалобный, что она остановилась. Внутренний голос, ещё остававшийся голосом следователя, потребовал проверить: вдруг за стеной действительно ребёнок, вдруг кто-то попал в шахту, вдруг правила лишь мешают спасти человека.

Она положила ладонь на кирпич.

Стена была тёплой.

— Тётя, — сказал ребёнок. — У меня нет мамы.

Ольга закрыла глаза.

— И у меня нет, — ответила она и тут же поняла, что нарушила запрет.

За стеной перестали плакать.

— Значит, ты можешь быть моей.

Она отдёрнула руку.

Пламя лампы наклонилось к стене, будто его потянули в щель.

Ольга побежала.

Детский смех следовал за ней по тоннелю. Не отставал и не приближался. Когда она выскочила к мусоропроводу и захлопнула железную дверь, смех оборвался.

На следующий день в двери обнаружилась маленькая вмятина.

С внутренней стороны.

После этого она стала носить с собой моток чёрной нити. Краснов научил её обвязывать ручку технической двери тремя узлами. Если утром один узел оказывался развязан, в доме кто-нибудь слышал родственника. Если два — открывал дверь. Если три — нужно было идти в квартиру и смотреть, сколько там стульев.

Летом пропал жилец с двенадцатого этажа.

Его звали Валерий Сомов, сорок лет, бывший моряк, пил по неделям. Соседи считали, что он уехал к брату. Ольга знала: брата у него не было. За три дня до исчезновения Сомов постучал к ней и спросил, не она ли зовёт его по ночам.

— Я сплю, — сказала Ольга.

— Ну да. Спите.

Он стоял в одной майке, с красным лицом. В руке держал пустую бутылку за горлышко.

— А голос ваш.

— Что голос говорит?

— Просит воды.

— Вы открывали?

Сомов отвёл глаза.

— Один раз.

Ольга почувствовала холод в ладонях.

— Кого увидели?

— Вас.

— Что я делала?

— Стояли у лифта. Говорили: «Валера, дай воды, я сейчас уйду».

— И вы дали?

Он кивнул.

— А потом?

— А потом вы вошли в лифт.

— Одна?

Сомов посмотрел на неё с внезапным страхом.

— С вашим мужем.

Ольга попросила его показать квартиру.

На кухне Сомова стояли два стула. На одном лежала одежда. На другом — мокрое полотенце. Третий он вынес на лестницу неделю назад, потому что сломалась спинка.

— Верните, — сказала Ольга.

— Зачем?

— Нужно.

— Да вы что, все тут с ума посходили?

Он начал кричать, вытолкал её за дверь. Она не стала спорить. Вечером принесла из своей квартиры табурет и поставила у его порога. Утром табурет исчез.

Ещё через два дня исчез Сомов.

В квартире нашли три чашки. Все пустые. На столе лежала бутылка с водой. В ней плавал седой человеческий волос длиной почти в метр.

Ольга сама вызвала милицию, сама дала показания. О Сомове рассказала правду, насколько могла. О голосе умолчала. Участковый записал, что пропавший злоупотреблял алкоголем и мог уехать без документов.

— Такое бывает, — сказал он.

— Бывает, — согласилась Ольга.

После его ухода она села на табурет у двери Сомова и просидела до ночи.

В 2:17 внутри квартиры зажёгся свет.

Послышались шаги.

Сомов сказал:

— Ольга Николаевна, я же знал, что вы придёте.

Она не ответила.

— Принесите воды.

Она взяла лампу и спустилась вниз.

В тот вечер она впервые поняла, что ненавидит не женщину в платке. Она ненавидит собственную готовность каждый раз подойти к двери. Даже зная. Даже после всего. Часть её по-прежнему хотела услышать голос, открыть и убедиться.

Эта часть не уменьшалась.

Она только училась молчать.

12

Аркадий Северин пришёл к ней в тёплый дождь.

Он был высоким, узким в плечах, с внимательными глазами человека, который привык искать не предмет, а его отсутствие. Под мышкой держал папку, в руке — мокрый зонт. Пальто на нём было слишком тёплым для погоды.

— Ольга Николаевна Ветрова? — спросил он.

— Кто спрашивает?

— Северин Аркадий Валерьевич. Научный архив.

Он протянул удостоверение.

Ольга не взяла.

— Что вам нужно?

— Вы запрашивали документы по дому. Прораб Нина Павловна… то есть дочь прораба… дала мне ваш адрес.

— Зачем?

— Я занимаюсь городскими легендами.

Ольга посмотрела на него поверх очков.

— Плохо занимаетесь.

Северин чуть улыбнулся.

— Почему?

— Настоящий собиратель не называет это легендами при свидетеле.

Улыбка исчезла.

Он достал из папки фотокопию схемы шахты.

— Откуда у вас это? — спросила Ольга.

— Из другого архива.

— Там не должно быть этой отметки.

— Знаю.

На схеме между шестым и седьмым этажами стояло «6½». Под отметкой другой рукой было написано:

«Северин — смотрел».

Ольга отступила от двери.

— Убирайтесь.

— Подождите.

— Уходите.

— Я не писал это.

— Мне всё равно.

— Я слышал лифт в здании, где нет лифта.

Она остановилась.

Северин говорил тихо, но пальцы его сжимали папку так, что картон согнулся.

— В архиве. Несколько раз. Потом я нашёл эту схему. Нина Павловна сказала, что вы приходили к её отцу. Точнее, к ней. Что вы знаете про Краснова.

Ольга оглядела площадку.

Лифт стоял на первом этаже. За дверью соседки играл телевизор. Из квартиры пахло керосином.

— Вы записываете? — спросила она.

— Нет.

— Диктофон при вас?

Он показал карманы.

— Могу оставить всё у двери.

— Зонт тоже.

— Зонт?

— Он мокрый.

Северин положил зонт на лестнице.

Ольга впустила его.

В прихожей он хотел разуться, но она не разрешила.

— Не снимайте обувь. Вы ненадолго.

Он кивнул, не спросил почему.

На кухне стояли три новых стула. Ольга села на один. Северин остался у стола.

— Садиться нельзя? — спросил он.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Можно. На крайний.

Он сел на крайний слева. Центральный остался пустым.

— Что вы хотите знать?

— Всё.

— Это не ответ.

— Тогда начнём с Краснова.

Ольга достала тетрадь, положила перед собой. Рассказывала долго. Сначала сухо, почти по протоколу. Потом начала останавливаться. Некоторые слова приходилось произносить заново: «шахта», «платок», «кухня», «сын».

Северин не перебивал.

Он записывал от руки. Карандаш часто ломался, хотя был остро заточен. Когда Ольга рассказала о женщине, лицо которой стало её лицом, Северин перестал писать.

— Вы видели её глаза? — спросил он.

— Не было глаз.

— Потом?

Ольга вспомнила отражение в ванной.

— Не знаю.

— А в зеркале?

Она подняла голову.

— Вы уже видели её?

Северин медленно закрыл блокнот.

— Нет.

— Не лгите.

— Я видел человека, который смотрел на меня из окна архива. Архив на четвёртом этаже. Подоконник с улицы недоступен.

— Какой человек?

— Женщина.

— В платке?

Он кивнул.

Ольга встала, подошла к окну и задёрнула штору.

— Что она делала?

— Стояла.

— Смотрела на вас?

— Нет.

— Куда?

Северин посмотрел на пустой стул.

— На моё отражение в стекле.

Ольга почувствовала тошноту. Она налила воду, выпила залпом. Вкус был металлический.

— Вам нельзя здесь находиться.

— Почему?

— Потому что вы начали её проверять.

— Это моя работа.

— Уходите.

— Ольга Николаевна, если это распространяется, молчание опаснее.

— Нет. Молчание — единственное, что работает.

— Но вы говорите со мной.

— Потому что поздно молчать.

Северин достал из папки плёнку.

Ольга узнала её.

— Где вы это взяли?

— Нина Павловна отдала.

— Я вернула ей.

— Она сказала, что вы оставили плёнку на столе.

— Я отдала в руки.

— Она показала мне коробку. Плёнка лежала внутри.

Ольга села.

Северин положил кассету между ними.

— На ней ваш голос.

— Знаю.

— И голос Антона.

— Знаю.

— Запись шестьдесят третьего года.

— Да.

— Но есть ещё кое-что.

Он перевернул кассету. На обратной стороне карандашом было написано: «А. В. Северин. Слушать одному».

— Это не мой почерк, — сказал он.

Ольга посмотрела на надпись.

— И не мой.

— Я слушал.

Она быстро накрыла кассету ладонью.

— Не рассказывайте.

— Там тишина.

— Тем более не надо.

— Восемнадцать минут.

— Вы считали?

— По счётчику.

Ольга убрала кассету в ящик.

— Больше не слушайте тишину. Никогда.

Северин хотел что-то спросить, но передумал.

В этот момент в подъезде ожил лифт.

Они оба замолчали.

Кабина поднялась с первого этажа. На третьем остановилась. Потом на четвёртом. На пятом не остановилась. На шестом индикатор щёлкнул.

Ольга встала.

Северин тоже.

— Сидите, — сказала она.

Лифт остановился.

Гудение тросов прекратилось.

Из подъезда донесся голос Северина:

— Аркадий Валерьевич, вы оставили зонт.

Настоящий Северин побледнел.

Ольга приложила палец к губам.

Голос повторил:

— Аркадий Валерьевич, зонт мокрый. Он протекает.

Северин посмотрел на дверь.

Его зонт стоял в прихожей, хотя он оставлял его на лестнице. С острия капала вода. Лужа под ним была тёмной, почти чёрной.

— Не отвечайте, — прошептала Ольга.

— Я не…

— Молчите.

За дверью помолчали.

Потом голос Ольги сказал:

— Аркадий Валерьевич, не верьте ей. Она уже сидела на среднем стуле.