НЕ ОТВЕЧАЙ ПОД ЗЕМЛЁЙ

Северин посмотрел на кухню.

Центральный стул медленно отъехал от стола.

Сам.

Ножки скрипнули по полу.

Ольга схватила лампу. Фитиль ещё не горел — она держала её незажжённой, потому что керосин закончился. Она чиркнула спичкой. Пламя не появилось.

Голос за дверью продолжал:

— Она говорит вам не отвечать, потому что боится, что вы узнаете.

Северин стоял неподвижно.

Ольга чиркнула второй спичкой.

Не зажглась.

Третья сломалась.

Средний стул отодвинулся ещё.

Из-под стола потянуло влажным теплом.

Северин достал зажигалку.

— Нельзя, — сказала Ольга.

— Почему?

— Она знает ваш голос.

— Она его и так знает.

Он щёлкнул зажигалкой.

Пламя вспыхнуло сразу.

Ольга поднесла фитиль.

Лампа загорелась.

Свет стал жёлтым, плотным. Тени в кухне сдвинулись к стенам. Средний стул остановился.

За дверью женщина в платке вздохнула.

Ольга услышала этот вздох не ушами, а всем телом. В животе похолодело, заныли зубы. Северин опёрся рукой о стол.

Лифт ушёл вниз.

Зонт в прихожей упал.

Когда они вышли посмотреть, его на месте не оказалось.

Осталась только лужа.

В ней плавала белая нитка, завязанная тремя узлами.

Северин наклонился.

— Не трогайте, — сказала Ольга.

Он выпрямился.

— Что теперь?

— Теперь вы уйдёте.

— А вы?

— Я заправлю лампу.

— Она придёт за вами.

Ольга посмотрела на пустой стул.

— Она уже пришла.

13

Северин приходил ещё дважды.

Во второй раз принёс керосин и фотографии дома. Снимки сделал с противоположной стороны улицы. На всех между шестым и седьмым этажами виднелось узкое окно. В нём стояла лампа.

Ольга разложила фотографии на столе.

— Окна нет, — сказала она.

— На снимках есть.

— Я была в этой стене. Там кирпич.

— Может быть, проем с другой стороны?

— Там шахта.

Северин достал лупу.

На одном снимке возле лампы стояла фигура. Он увеличил изображение. Лицо расплылось, но очертания напоминали Ольгу.

Она отодвинула фотографию.

— Не показывайте это другим.

— Почему?

— Она смотрит на того, кто смотрит.

— Вы в этом уверены?

— Нет.

— Тогда это только предположение.

Ольга посмотрела на него с усталостью.

— Вы опять проверяете.

Северин закрыл папку.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Просто уезжайте из Москвы.

— Я не могу.

— Можете.

— Теперь уже нет.

Он сказал это спокойно. Ольга поняла, что он слышал голос снова.

Она не стала спрашивать чей.

В последний раз он пришёл с магнитофоном.

— Мне нужно записать ваш рассказ, — сказал он.

— Зачем?

— Для архива.

— Чей архив?

— Пока мой.

— Вы хотите, чтобы другие слушали?

— Если это поможет им не открыть дверь.

Ольга покачала головой.

— Голос на плёнке остаётся голосом. Она умеет пользоваться чужими.

— Тогда без записи.

Он положил магнитофон на стол, но не выключил. Ольга заметила вращение бобины.

— Выключите.

Северин нажал клавишу.

— Она включилась сама, — сказал он.

— Выключите ещё раз.

Он вытащил батарейки.

Бобина продолжала вращаться.

Ольга открыла крышку и выдернула плёнку. Тонкая коричневая лента высыпалась на стол, запуталась вокруг пальцев. Из динамика послышался шорох.

Потом голос Северина произнёс:

— Первые восемнадцать минут — тишина.

Он сам не открывал рта.

Ольга смотрела на магнитофон.

— Уходите, — сказала она.

— Это запись, которой ещё нет.

— Уходите.

— На ней говорите вы.

— Не слушайте!

Голос из динамика стал громче:

— Если запись обнаружат до меня, прошу не стирать тишину. В тишине тоже есть речь.

Северин взял магнитофон. Лента обвила его запястье, как тонкая чёрная жила.

— Это мой голос, — сказал он.

— Да.

— Но я этого ещё не говорил.

Ольга выключила свет.

В темноте магнитофон замолчал.

Они постояли несколько секунд. Потом Северин спросил:

— Что мне делать?

Ольга включила свет.

— Не отвечайте.

— Это всё?

— Это самое трудное.

Он кивнул.

У двери остановился.

— До свидания, Ольга Николаевна.

Она посмотрела на него.

— Не прощайтесь.

— Почему?

— Она запоминает последние слова.

Северин хотел улыбнуться, но не смог.

— Что тогда сказать?

— Ничего.

Он вышел.

Ольга закрыла дверь.

Через минуту в подъезде послышались его шаги. Потом звук лифта. Она не стала смотреть, уехал он на кабине или спустился пешком.

На кухне остался его карандаш.

Она положила его в тетрадь, между страницами.

Вечером заметила, что против её фамилии в списке появилась пометка.

«Записала».

Она ничего не записывала.

14

Последнюю ночь Ольга провела одна.

По крайней мере, так показалось вначале.

Она заправила лампу, проверила техническую дверь, связала три узла. Дом спал. На двенадцатом этаже у Сомова по-прежнему было пусто. Ольга поставила там табурет через день после исчезновения хозяина, но на следующее утро его кто-то придвинул к окну.

Она вернула табурет на кухню.

Больше его не трогали.

В полночь прошёл трамвай. В три пятнадцать должен был пойти обратно. Ольга сидела за столом и слушала стёкла. Часы показывали 1:58.

В 2:04 зазвонил телефон.

Она не подняла трубку.

После двенадцатого звонка стало тихо.

В 2:17 часы остановились.

Ольга ждала лифт, но он не пришёл.

Вместо этого в ванной упало полотенце.

Она повернула голову.

Дверь в ванную была закрыта. Из-под неё выбивалась тонкая полоса света. Ольга не оставляла там включённой лампу.

За дверью кто-то сказал её голосом:

— Можно посмотреть.

Она встала.

— Я не буду открывать.

— Ты уже открыла.

Ольга подошла к двери ванной. Ручка была тёплой. На ней висело полотенце, которым она закрывала зеркало. Ткань промокла насквозь.

Из ванной донеслось движение воды.

— Я не открывала, — повторила Ольга.

— Тогда кто это сделал?

Она взялась за ручку.

Перед тем как повернуть её, посмотрела вниз.

На полу лежали мокрые следы. Они вели не из ванной в коридор, а из коридора в ванную. Обувь на следах была мужская. Размер Геннадия.

Ольга отпустила ручку.

Из-за двери донесся вздох.

— Ты всё ещё проверяешь, — сказал голос.

Она вернулась на кухню, взяла лампу.

Потом открыла ванную.

Зеркало было закрыто полотенцем, хотя она только что видела полотенце снаружи. В раковине стояла вода. На её поверхности плавали волосы. Короткие седые, длинные тёмные и один светлый детский.

Ольга не подошла к зеркалу.

Она сняла его со стены вместе с полотенцем. Стекло оказалось тяжёлым, будто за ним находилась ещё одна рама. Она завернула зеркало в простыню, стараясь не смотреть на отражённые под тканью огни.

Внутри простыни кто-то шевельнулся.

Ольга вынесла зеркало на лестничную площадку.

Поставила у стены.

Вернулась в квартиру.

В этот момент лифт начал подниматься.

Она осталась на площадке.

Индикатор показывал 1, потом 2, потом 3. На четвёртом этаже кабина остановилась. Ольга услышала голос Тамары Львовны, хотя соседка жила на седьмом:

— Оленька, это ты там?

Она молчала.

Кабина пошла выше.

На пятом этаже голос Сомова сказал:

— Воды принесла?

На шестом — голос Краснова:

— Не входите.

На отметке 6½ кабина остановилась.

Несколько секунд было тихо.

Потом Антон сказал:

— Ма, я вышел.

Ольга закрыла глаза.

— Нет.

— Я не прошу открыть. Дверь уже открыта.

Она посмотрела на свою квартиру.

Дверь действительно была открыта.

На кухне горел свет. За столом сидели три человека. Она не видела лиц, только спины: Геннадий слева, Антон справа. На среднем стуле сидела она сама.

Фигура на среднем стуле повернулась.

У неё было лицо Ольги, но без очков. На губах — осторожная улыбка, которую Ольга видела в зеркале.

— Ты можешь уйти, — сказала фигура. — Я останусь вместо тебя.

Лифт продолжал стоять между этажами.

Ольга перевела взгляд на зеркало у стены.

Простыня сползла.

В стекле отражалась площадка, лифт, дверь квартиры. Но самой Ольги в отражении не было.

Вместо неё стояла женщина в коричневом платке.

Она держала лампу.

Фигура на кухне повторила:

— Уходи. Ты устала.

Ольга почувствовала, что это правда.

Усталость была сильнее страха. Сильнее вины. Она устала считать стулья, проверять узлы, не отвечать. Устала каждый вечер ждать 2:17. Устала быть дверью, которую никто не видит.

Она могла спуститься по лестнице. Выйти из дома. Сесть на первый трамвай. Доехать до сестры. Оставить ключи под ковриком.

Но в тетради Краснова против её имени было пусто.

А на кухне уже кто-то сидел.

Ольга подняла зеркало и поставила его обратно простынёй к стеклу.

Потом вошла в квартиру.

Фигуры за столом исчезли.

Не встали, не вышли — просто перестали быть между одним взглядом и другим. Стулья остались на местах. На среднем лежал серый шарф.

Ольга взяла его.

Шарф был холодным.

Она сложила его в сумку вместе с тетрадью и ключами. Документы оставила на столе. Телефонную выписку, акт осмотра, свидетельства о смерти. Всё, что раньше считала доказательствами.

Потом написала одну записку:

Не пускать новых жильцов до прихода сменного. Лампа на первом этаже. Не отвечать. Не садиться на средний стул.

Она хотела добавить имя Краснова, но не стала.

В подъезде лифт вышел на седьмой этаж.

Двери открылись.

Кабина была пуста.

На полу стояла вторая лампа. Горела.

Ольга вошла.

Она не села. Не посмотрела в зеркальную стенку. Не нажала ни одной кнопки.

Перед закрытием дверей из квартиры донёсся голос Антона:

— Ма, ты куда?

Ольга ответила, не оборачиваясь:

— За сменным.

Двери закрылись.

Кабина пошла вниз.

На индикаторе появилось 6½.

После этого её никто не видел.

ЭПИЛОГ-ОТГОЛОСОК

Из материалов А. В. Северина

Через неделю после нашей последней встречи я позвонил Ольге Николаевне. Телефон не отвечал.

Ещё через два дня я приехал на Оленью улицу. Дверь квартиры была заперта. Ключи лежали под ковриком. Рядом стояло зеркало, завёрнутое в простыню. На ткани виднелись тёмные пятна, похожие на отпечатки ладоней.

В квартире никого не оказалось.

На кухонном столе лежали документы и записка. Часы показывали 2:17. Секундная стрелка двигалась, но минутная оставалась неподвижной.

В ванной отсутствовало зеркало. Кран был открыт. Вода уходила в слив, не наполняя раковину.

Я закрыл кран.

В трубах тут же раздался стук: три удара, четыре.

Я не стал ждать.

Тамара Львовна, соседка Ветровой, утверждала, что видела Ольгу в последнюю ночь. Она вышла на площадку после звонка в дверь, хотя звонка, по её словам, не было.

— Стояла у лифта с лампой, — рассказывала она. — Я спросила: «Ольга, ты куда собралась?» А она говорит: «Смена кончилась». Я говорю: «Какая смена, ты же следователь?» Она посмотрела на меня и говорит: «Теперь нет».

— Она была одна? — спросил я.

Тамара Львовна долго молчала.

— Сначала одна.

— А потом?

— Потом лифт пришёл. Там человек стоял.

— Кто?

— Не разглядела. За стеклом был.

— В лифте нет стекла.

— Ну я же говорю, не разглядела.

Она начала нервно поправлять платок.

— Вы видели его лицо?

— Нет.

— Вспомните.

— Не надо вспоминать.

Она вдруг сказала это резко, почти с испугом.

Я оставил вопрос.

Перед уходом спросил, не слышала ли она ночью лифт после исчезновения Ольги.

— Каждую ночь, — ответила она.

— Останавливается на седьмом?

— Нет.

— А где?

Тамара Львовна посмотрела на дверь квартиры Ветровых.

— Между.

Я забрал магнитофон, который оставлял у Ольги Николаевны. Батареек в нём не было. Плёнка, выдернутая мной из кассеты, снова оказалась заправленной.

На счётчике стояло 32:44.

Я включил воспроизведение.

Сначала слышались шаги. Затем мой собственный голос произнёс фразу, которую я записал в архиве семнадцатого февраля:

— Если запись обнаружат до меня, прошу не стирать тишину. В тишине тоже есть речь. Надо только увеличить громкость.

Далее шёл звук лифта.

На отметке 32:44 второй голос сказал:

— Она поднималась не к сыну.

Я остановил плёнку.

Голос принадлежал Ольге Ветровой.

Но фраза продолжалась. На плёнке после паузы слышалось ещё несколько слов. Их не удалось разобрать при обычной громкости. Я увеличил звук.

Ольга Николаевна сказала:

— Она поднималась к тому, кто слушает.

В этот момент в архивном коридоре загудел лифт.

В здании архива лифта нет.

Я выключил магнитофон, подошёл к двери и прислушался. Кабина остановилась на моём этаже. Двери открылись с мягким металлическим звоном.

За дверью кабинета женский голос произнёс:

— Аркадий Валерьевич, вы оставили запись включённой.

Я не ответил.

Голос повторил моё имя.

Я стоял, держась за ручку. В кабинете тикали часы. По моим расчётам, было около пяти вечера, но стрелки показывали 2:17.

Женщина за дверью сказала:

— Вы хотели знать, кто говорит в тишине.

Я молчал.

Потом из магнитофона за моей спиной раздался мой собственный голос:

— Я слушаю.

Плёнка закончилась.

Бобина продолжала вращаться.

*

Иллюстрация 1 — gray scarf

Иллюстрация 2 — kitchen 6half

Иллюстрация 3 — man without shadow

Иллюстрация 4 — double in elevator

Иллюстрация 5 — change

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД ДО «ПЛОЩАДИ ТРЁХ ВОКЗАЛОВ»

«Порожняк не зови. Порожняк сам приходит — и садится в него тот, кто однажды не забрал пассажира».

Записано со слов дежурной по станции, Кольцевая линия, 1993

1

Поезд, который никто не видел, всегда идёт без опозданий.

В ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта 1999 года машинист Виктор Павлович Гусев вёл последний состав по Кольцевой линии. Было 01:47. На перегоне между «Комсомольской» и «Курской» он, как и двадцать лет подряд, сбросил скорость до пятидесяти и не отрывал взгляда от тёмного провала слева.

Там, за чугунными колоннами, стояла станция, которой не существовало.

Тёмная платформа, кафельная полоса, овальные вентиляционные решётки. Три секунды, пока состав проносил её мимо. Виктор знал это место как собственную ладонь: заложенная на годы войны станция, запасной узел, «объект двести четырнадцать». В путевых листах она не значилась. Свет там не включали с сорок четвёртого.

Поэтому, когда в провале мелькнула зажжённая буква «П», Виктор подался вперёд и едва не врезался лбом в стекло.

Поезд уже вышел из-за поворота. Сзади, в пустых вагонах, дребезжали поручни. В кабине пахло озоном и подгоревшей пылью.

Он повёл плечом, размял занемевшую кисть и сказал вслух:

— Показалось.

Голос прозвучал чужой.

Поезд нёс его к «Курской», к обычному свету, к гудящим платформам. Но где-то в глубине состава, вагона за три, хлопнула дверь. Так хлопают двери, когда в них просовывают руку на самом закрытии.

Виктор посмотрел в кабинный монитор.

В третьем вагоне стоял человек.

Стоял и смотрел в потолок.

Поезд был порожний — он сам закрывал двери на конечной, сам проходил состав. Тридцать четыре минуты назад в вагонах не было ни души.

Виктор снизил скорость. Монитор показывал серую рябь, в которой проступали плечи, кепка, длинное пальто с приподнятым воротником.

Он взял рацию.

— Диспетчер, Гусев. Двести четырнадцатый, перегон «Комсомольская» — «Курская». У меня пассажир в салоне. Повторяю, посторонний в салоне.

Рация шипела.

Потом голос Петровича ответил:

— Вить, ты порожняком идёшь.

— Знаю, что порожняком. В третьем вагоне человек.

— Кто пустил?

— Вот и я спрашиваю — кто.

Петрович помолчал.

— Состав мимо платформы не останавливался?

— Нет.

— Значит, неоткуда ему взяться. Может, тряпка на поручне.

— Тряпка с кепкой?

Виктор снова взглянул в монитор.

Третий вагон был пуст.

Он сбросил газ, потом снова добавил. Пальцы на рукоятке были липкими, хотя в кабине гулял сквозняк.

— Диспетчер, снял. Видимо, рябь.

— Иди в парк, отсыпайся, — сказал Петрович. — У тебя смена с шести.

— До шести ещё жить.

— Ну живи потише.

Виктор убрал рацию. В зеркальце заднего вида, прицепленном к пульту проволокой, отражалась кабина: его лицо, фуражка, часы на браслете.

И второе лицо, стоящее за спиной.

Он обернулся.

Кабина была пуста.

2

Виктору Павловичу Гусеву шёл пятьдесят второй год. В метрополитене он проработал двадцать один из них, из которых девятнадцать — на Кольцевой. Лицо у него было серое, как форменная рубашка, руки в вечных заусенцах, под ногтями — графитная пыль. Он не пил, не курил, в столовой всегда брал первое. Жил один в однокомнатной квартире у «Автозаводской», где пахло ваксой и старыми газетами.

По утрам он варил себе гречку и смотрел в окно на мост через Москву-реку. Дочь Катя, студентка медицинского, звонила по вторникам и субботам. Бывшая жена не звонила вовсе.

После ночной смены Виктор не поехал домой. Он спустился в служебную комнату отдыха, сел на жёсткую койку и долго смотрел в потолок, слушая, как где-то внизу гудят составы. Сон не шёл. Перед глазами стояла буква «П», светившаяся в черноте заложенной станции.

Он знал эту букву.

На станции «Площадь Трёх Вокзалов» до консервации успели смонтировать полтора десятка эмалевых литер над путевой стеной. Буквы «П», «Л», «О»… До слова «ПЛОЩАДЬ» дело не дошло. Так рассказывал инструктор Ковшов, который сам эту станцию видел в сорок четвёртом. Ковшов умер в восемьдесят пятом, за неделю до того, как Виктора поставили на маршрут.

А в восемьдесят первом случилось то, о чём Виктор не рассказывал никому.

В ночь на девятое мая он, молодой помощник, шёл тем же перегоном. Поезд вёл бригадир Обухов. На выходе из-за поворота, на самой границе тёмной платформы, Виктор увидел человека. Человек стоял между рельсами, боком к поезду, с жёлтым рюкзаком через плечо.

— Люди на путях! — крикнул Виктор.

Обухов ударил по экстренному.

Состав встал за одиннадцать метров.

На путях никого не было.

Они шли с фонарями до самой платформы. Никого. Час ждали путейцев. Ничего. Обухов записал: «Ложное срабатывание, посторонних не обнаружено». Виктор стоял рядом и молчал.

Парня с жёлтым рюкзаком так и не нашли. Ни на рельсах, ни на станциях, ни в сводках. А через день Виктор узнал, что в ту ночь на «Проспекте Мира» под поезд попал молодой человек, лицо которого опознать не смогли. Рюкзака при нём не было.

С тех пор каждую ночь на перегоне между «Комсомольской» и «Курской» Виктор смотрел на тёмную платформу чуть дольше, чем следовало.

Он не знал, кого ищет.

Того, кто стоял на путях, или того, кто должен был стоять на платформе.

3

Следующую смену Виктор отработал как обычно. Маршрут, станции, ровный голос автоинформатора, двери, туннель. Всё было на месте, кроме одного: в вагонах появлялись пассажиры.

Ночью, в порожняке.

Первый раз он увидел старуху с клетчатым баулом. Она сидела в четвёртом вагоне, прямая, как аршин проглотила. Пальто довоенного покроя, на ногах галоши. Виктор вызвал диспетчера.

— Опять у меня пассажиры.

— Снится тебе, — ответил Петрович.

— Седые волосы, баул. Четвёртый вагон.

— Порожняк пустой. Я по камерам вижу.

Виктор вышел из кабины на ближайшей станции и прошёл состав от головы до хвоста.

Вагоны были пусты.

Только в четвёртом на сиденье осталась тёплая вмятина, а под лавкой лежала пуговица с якорем.

Во вторую ночь в первом вагоне стоял мужчина в кепке-капитанке. Третью ночь в пятом вагоне женщина катила коляску с ребёнком. Виктор видел их в мониторе, видел в зеркальце, иногда — в отражении тёмного стекла кабины, как фигуру, возникающую за спиной.

Но когда оборачивался — никого.

Утром он проверил сводки.

В ночь со старухой на «Таганской» под поезд попал пенсионер. В ночь с кепкой на «Павелецкой» скончался мужчина лет пятидесяти. В ночь с коляской на «Белорусской» скорая увезла молодую мать с грудным ребёнком — женщину сбило током на эскалаторе.

Виктор прочитал сводки дважды. Потом сложил бумаги и убрал в тумбочку.

Руки не дрожали. Они просто стали холодными, как поручни в тоннеле.

На следующий день он пошёл к начальнику смены проситься с ночных маршрутов.

— Зачем тебе? — удивился тот.

— Здоровье.

— Какое здоровье, Гусев? Тебя же комиссия в прошлом году по стеклу провела без замечаний.

— Я плохо сплю.

— Так спи днём.

— Я не об этом.

Начальник снял очки, посмотрел на него с подозрением.

— Вить, ты двадцать лет на линии. Порожняк — это святое. Кого я ночью поставлю? Стажёра?

— Стажёра.

— Ты себя слышишь?

Виктор услышал. Но сказал бы снова. Начальник покачал головой и подписал перевод только через две недели — «после выхода нового машиниста».

Две недели. Двенадцать ночных смен.

Виктор взял рапорт и вышел.

В коридоре ему встретился Петрович. Тот жевал булку, стоял у окна, глядя на депо.

— Чего мрачный?

— Да так.

— Слышал, ты с ночей снимаешься.

— Просился.

Петрович откусил булку, прожевал.

— А старуху свою так и видел?

— Какую старуху?

— С баулом. Ты ж докладывал.

Виктор остановился.

— Ты говорил, снится.

— Ну мало ли что я говорил.

Петрович посмотрел на него внимательно.

— Вить, у меня на пульте с семидесятого никто посторонних не видел. Порожняк — он пустой. А если кто и едет — значит, это не пассажир.

— А кто?

Петрович доел булку, стряхнул крошки с груди.

— Ты парня с рюкзаком помнишь?

У Виктора ослабли колени.

— Какого парня?

— Жёлтый рюкзак. Восемьдесят первый год. Ты тогда на перегоне сигнал подал. Обухов тебя прикрыл.

— Откуда ты знаешь?

— Я в ту ночь на «Комсомольской» дежурил. Помощником.

Петрович отвернулся к окну.

— Обухов потом ко мне приходил. Пил. Говорил: «Петрович, я его на путях видел, а написал, что не было». Спрашивал, что делать.

— И что ты ему сказал?

— Чтобы молчал.

Виктор сжал зубы.

— А теперь что скажешь?

Петрович долго молчал. По путям внизу прокатился состав, стёкла задребезжали.

— Теперь скажу: если снова увидишь — не останавливайся.

— Почему?

— Потому что они ждут, чтобы ты остановился.

4

Ночью Виктор снова вёл порожняк.

Он старался не смотреть в монитор, но взгляд сам возвращался к серому стеклу. Вагоны были пусты. До «Курской» доехали без происшествий. Потом «Таганская», «Павелецкая», «Добрынинская». Нормальный маршрут. Нормальная ночь.

На «Октябрьской» в первом вагоне села старуха.

Виктор увидел её в момент закрытия дверей. Клетчатый баул, галоши. Она вошла и села лицом к кабине, аккуратно поставив баул между ног.

— Диспетчер, — сказал он в рацию.

— Слышу, — сразу ответил Петрович. — Что?

— Старуха. Первый вагон.

Пауза.

— Опиши.

— Пальто серое, баул клетчатый, галоши. Сидит, смотрит прямо.

Петрович вздохнул.

— Не останавливайся.

— Она же едет.

— Не останавливайся, Вить. Я тебя прошу.

Поезд шёл в тоннеле. Виктор держал рукоятку. Старуха в мониторе не двигалась. Она смотрела в сторону кабины, и хотя стекло монитора было мутным, Виктор чувствовал её взгляд у себя между лопаток.