НЕ ОТВЕЧАЙ ПОД ЗЕМЛЁЙ

— Не спала? — спросил Игорь.

— Нет.

— Сколько?

— Не помню.

Он больше ничего не сказал.

Краснова не оказалось на месте.

На его двери поверх надписи «Не стучать. Слышу» висела ещё одна:

«Ушёл в шахту. Не ждать».

Ольга постучала. Никто не ответил.

— Вскрывать будем? — спросил Игорь.

— На каком основании?

— На основании того, что ты меня сюда притащила?

— Нет.

Она подошла к лифту. Двери были закрыты. Над ними тускло светился индикатор: 7.

Ольга нажала кнопку вызова.

Индикатор сменился на 6.

Потом на 6½.

Игорь перестал улыбаться.

— Таких кнопок нет, — сказал он.

— Я знаю.

Цифра исчезла. Несколько секунд индикатор оставался тёмным, затем показал 1.

Двери открылись.

Кабина была пуста.

На полу лежал мокрый след. Не цепочка следов, а один длинный отпечаток босой ступни, вытянутый так, будто человек стоял на носке и волочил пятку.

Игорь наклонился.

— Вода?

Ольга опустилась на корточки. След был почти прозрачный. От него пахло мокрой краской.

— Не трогай, — сказала она.

— Я не собирался.

Из глубины кабины донеслось лёгкое поскрипывание. На зеркальной задней стенке появилась полоса, словно кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу. Затем другая. Третья.

Складывались буквы.

НЕ ОН.

Двери начали закрываться.

Ольга сделала шаг вперёд. Игорь схватил её за локоть.

— Ты куда?

— Он пишет, что это не он.

— Кто?

Она смотрела на стену. Буквы уже исчезали.

— Антон.

Двери закрылись.

Лифт не двинулся. Несколько секунд за ними слышалось ровное гудение. Потом раздался голос диспетчера — женский, вежливый:

— Не создавайте препятствий для работы дверей.

Они стояли по обе стороны.

— Мы ничего не делаем, — сказал Игорь.

Голос повторил:

— Не создавайте препятствий для работы дверей.

На этот раз интонация изменилась. Слова стали ниже, медленнее. В последнем слове послышалось чьё-то дыхание.

Игорь ударил кулаком по панели.

Гудение прекратилось.

В подъезде стало очень тихо.

Ольга обернулась к двери Краснова. Под ней показалась тонкая полоса воды.

Она медленно поползла к порогу лифта.

*

4

Вечером Игорь настоял, чтобы Ольга переночевала у него. Она отказалась.

— Гена один.

— Пусть съездит с тобой.

— Он не поедет.

— Тогда я останусь.

— Не нужно.

— Ольга, ты видела то же, что и я?

Она застегнула пальто.

— Да.

— Что именно?

— Надпись.

— Только надпись?

Она вспомнила воду под дверью, голос, след на полу. Но говорить об этом снова означало признать, что всё произошло наяву.

— Мне нужно домой.

Игорь вздохнул.

— Хорошо. Я довезу.

Дома Геннадий сидел в комнате Антона.

На столе горела настольная лампа. Перед ним лежал серый шарф. Геннадий держал его обеими руками, расправив на коленях, словно собирался штопать.

Ольга остановилась в дверях.

— Ты его откуда взял?

Муж поднял голову.

— Из шкафа.

— Он был в шкафу?

— Ты сама положила.

— Я не клала.

— Я видел.

— Когда?

— Вчера. Ты стояла тут ночью.

Ольга почувствовала, как в животе стало холодно.

— Я спала.

Геннадий посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты разговаривала с ним.

— С кем?

Он кивнул на шкаф.

Ольга подошла ближе.

— Что ты несёшь?

— Не кричи.

— Я не кричу.

— Он не любит, когда кричат.

Она опустилась перед ним на корточки. Руки Геннадия были в мелких царапинах. Под ногтями застряла красноватая пыль.

— Гена, посмотри на меня.

Он посмотрел.

— С кем я разговаривала?

— С Антоном.

— Антона нет дома.

Он улыбнулся. Это была страшная, незнакомая улыбка — виноватая и радостная одновременно.

— Есть. Просто он теперь не всегда выходит.

Ольга взяла его за руку.

— Пойдём спать.

— Он придёт за шарфом.

— Положи его на стол.

— Нельзя. Он мёрзнет.

Она попыталась забрать шарф, но Геннадий вдруг сжал его с такой силой, что побелели пальцы.

— Не трогай!

— Хорошо. Хорошо, не трогаю.

Они сидели друг напротив друга. За окном прошёл трамвай. Задрожали стёкла, зеркало, дверцы шкафа. В этой дрожи Ольге послышались шаги: кто-то медленно прошёл от окна к двери.

Геннадий наклонился к ней.

— Ты слышала вчера? — прошептал он.

— Что?

— Он сказал, что не виноват.

— В чём?

— Что открыл.

Ольга закрыла глаза.

На секунду ей стало невыносимо жаль мужа. Захотелось обнять его, сказать, что это болезнь, что горе может ломать человека самым странным образом, что завтра они найдут врача, уедут, сменят квартиру. Но тут Геннадий добавил:

— Он ведь звал тебя. А ты молчала.

Она открыла глаза.

— Когда?

— Тогда. В августе. Он сказал, что звал.

Ольга встала.

В комнате стало трудно дышать.

— Он не мог тебе этого сказать.

— Почему?

— Потому что он умер сразу.

Геннадий перестал улыбаться.

— Кто тебе сказал?

— Врачи.

— А ты видела?

Она не ответила.

— Ты же не пошла, — сказал он. — Ты не видела.

Ольга вышла из комнаты.

На кухне она налила стакан воды, но не смогла пить. Руки стали чужими. Она поставила стакан на стол, села и закрыла лицо ладонями.

В августе ей сказали, что Антон погиб мгновенно. Ей сказали, что он не мучился. Это должно было утешать. Она повторяла эти слова другим, как заклинание: «Он ничего не почувствовал». Но Геннадий был прав в одном — она не видела тела. Она доверилась документам. Всю жизнь доверяла документам, а теперь один листок бумаги стал между ней и сыном стеной.

Часы тикнули.

Ольга посмотрела на них.

2:17.

Стрелки не двигались.

Из подъезда донесся гул лифта.

Она подняла голову.

Кабина поднималась. Сначала медленно, потом быстрее. Остановилась на их седьмом этаже. Щёлкнули двери.

Пауза.

Потом кто-то три раза нажал кнопку звонка в их квартиру.

Ольга не двинулась.

Геннадий позвал из комнаты:

— Это он.

— Не открывай.

Звонок повторился.

— Ольга, он замёрз.

— Не открывай!

Она бросилась в прихожую, но муж уже стоял там. Рука его лежала на замке.

За дверью кто-то тихо сказал:

— Пап.

Геннадий повернул ключ.

Ольга ударила его по руке.

— Нет!

За дверью молчали.

Потом голос Антона произнёс совсем близко:

— Ма, я всё равно войду. Ты же знаешь.

Геннадий отшатнулся.

Ольга встала перед дверью.

— Ты не мой сын.

Сказала и почувствовала, как что-то оборвалось внутри.

За дверью вздохнули.

— Ма, зачем ты так?

— Мой сын не просит открыть. Он знает, где ключи.

Молчание.

— У меня отобрали.

— Кто?

— Та, что внизу.

Ольга посмотрела на Геннадия. Он стоял, прижав шарф к груди.

— Что она хочет? — спросила Ольга, прежде чем успела вспомнить предупреждение Краснова.

Голос за дверью изменился.

Стал мягче.

— Чтобы ты посмотрела.

В дверном глазке что-то шевельнулось.

Ольга не хотела подходить. Она понимала, что нельзя, что именно этого от неё ждут. Но в прихожей пахло мокрой краской, и это был запах квартиры после ремонта, запах детства Антона, запах лета, когда они втроём красили стены и сын вывел валиком на обоях своё имя. Потом его долго ругали. Потом закрасили. А буквы проступали ещё несколько лет.

Она подошла к глазку.

Сначала увидела только лестничную площадку. Лампа горела тускло. На стене висел щиток. Лифт стоял с открытыми дверями.

Потом внизу глазка появилось лицо.

Оно было слишком близко и слишком низко, будто человек стоял на коленях.

Антон смотрел снизу вверх.

Его кожа имела серый оттенок, волосы слиплись от воды. На шее виднелся разрез, закрытый краем серого шарфа. Того самого шарфа, который Геннадий держал в руках.

— Ма, — сказал он беззвучно, одними губами.

Ольга прижала ладонь ко рту.

Лицо в глазке улыбнулось.

И тогда она поняла, что это не Антон.

У её сына на верхней губе, слева, была маленькая родинка. На фотографиях её почти не видно, но Ольга помнила. У этого лица родинки не было.

Она отступила.

— Гена, отойди от двери.

Муж не шевельнулся.

— Гена!

Он поднял на неё глаза.

— А если это он, но не весь?

За дверью начали скрести.

Медленно, тяжело, будто по металлу тащили ноготь.

Ольга взяла мужа за плечи и оттащила в комнату. В этот момент свет погас.

Не только в квартире — на всей лестничной площадке. В глазке стало чёрным.

Из темноты прихожей донёсся щелчок.

Замок открылся.

*

5

Дверь не распахнулась.

Она осталась прикрытой, но в щель потянуло холодом. Не уличным, а глубоким, земляным. На полу появились мокрые следы — один за другим, хотя никого видно не было. Они двигались от порога к комнате Антона.

Геннадий вскрикнул.

Ольга зажала ему рот ладонью.

— Молчи.

Следы остановились в дверях.

На обоях проступила тёмная фигура. Не тень — скорее отсутствие цвета, силуэт, внутри которого стены казались глубже, чем были.

Геннадий задрожал.

Из комнаты Антона послышался стук.

Три.

Четыре.

Фигура на обоях повернула голову.

Ольга почувствовала запах мокрой краски так отчётливо, что стало тошно.

Потом раздался голос. Теперь он шёл не из прихожей, а из шкафа.

— Ма, он меня не пускает.

Геннадий вырвался и бросился туда.

— Антон!

Ольга схватила его за ремень, но не удержала. Муж влетел в комнату, распахнул шкаф.

Внутри никого не было.

Только одежда и задняя стенка, покрытая каплями воды.

Геннадий прижался лицом к вешалкам.

— Где ты?

— Папа, — донеслось из глубины. — Тут темно.

Он полез в шкаф.

Ольга увидела, как задняя стенка подалась под его плечом. Не открылась, не сломалась — именно подалась, как влажная фанера. За ней обозначился узкий проход.

Она закричала:

— Гена, назад!

Муж уже просунул голову внутрь.

Ольга схватила его за ноги. На мгновение показалось, что она удержит. Потом из шкафа донёсся короткий всхлип, и Геннадий рванулся вперёд с такой силой, что она упала.

Когда она поднялась, в шкафу оставались только его тапочки.

Один стоял на полке. Другой лежал на полу комнаты.

— Геннадий!

Она полезла следом.

Проход был узким. Стены холодные, шероховатые. Пальцы касались кирпича, мокрой штукатурки, чего-то мягкого и волокнистого. Воздух пах ржавчиной и пылью. Свет из комнаты быстро исчез за спиной, хотя Ольга ползла всего несколько секунд.

Впереди слышалось дыхание Геннадия.

— Стой, — прошептала она.

— Он там.

— Гена, стой!

Дыхание остановилось.

Она нащупала его ботинок — потом поняла, что он был в тапочках. Значит, под пальцами оказалась чужая обувь.

Ольга отдёрнула руку.

В темноте кто-то сказал:

— Тише. Он только заснул.

Это был женский голос.

Ольга попятилась.

Проход стал уже. Она попыталась развернуться, но локоть упёрся в стену. Колено провалилось куда-то вниз. Под ногой оказалась ступенька.

Она спустилась.

Свет появился внезапно — тусклый жёлтый свет, как в лифте. Ольга стояла на маленькой площадке. Перед ней была металлическая дверь без ручки. Справа на стене виднелась табличка:

ЭТАЖ 6½

ПОСТОРОННИМ НЕ ВЫХОДИТЬ

Из-за двери доносились голоса.

Десятки голосов.

Они говорили тихо, вполголоса, перебивая друг друга. Некоторые звали детей. Некоторые просили передать, что скоро вернутся. Кто-то плакал. Кто-то повторял адрес. Очень далеко женщина настойчиво вызывала лифт.

Ольга подошла ближе.

— Она не должна здесь быть, — сказал мужской голос.

Она узнала Краснова.

— Гена! — позвала она.

Дверь приоткрылась.

За ней оказалась их кухня.

Та самая кухня: жёлтые часы на стене, скатерть в клетку, чайник, разобранный будильник. За столом сидел Геннадий. Рядом с ним — Антон.

У сына было мокрое лицо, но живые глаза. Он смотрел на Ольгу с таким испугом, что у неё перехватило дыхание.

— Ма, не входи, — сказал он.

Она остановилась на пороге.

— Антон…

— Не входи. Она ждёт, когда ты сядешь.

За столом стоял третий стул.

На нём лежал серый шарф.

Геннадий посмотрел на Ольгу. По его щекам текли слёзы.

— Он говорит, ты не пришла, — произнёс он.

— Куда?

— Тогда. В больницу. Он был жив ещё.

Антон покачал головой.

— Пап, не надо.

— Он звонил, Ольга. У него было время. Он просил тебя.

Она стояла, не чувствуя ног.

— Это неправда.

Геннадий достал из кармана сложенный листок.

— Мне дали. Там номер. Твой номер. Два звонка.

Он протянул бумагу.

Ольга сделала шаг.

Антон вскочил.

— Ма, не бери!

Она замерла.

В этот момент она увидела его руки. На правой не хватало двух пальцев. Не было ни раны, ни крови — просто рука заканчивалась ровной серой поверхностью, как незаконченный слепок.

Антон спрятал руку за спину.

— Не смотри.

— Что с тобой?

— Я же говорил, не открывай.

Ольга заплакала. Без звука, почти не замечая слёз.

— Прости.

Он опустил голову.

— Ты всегда так. Тебе надо проверить.

— Я не знала.

— А я говорил.

— Прости.

Геннадий снова протянул листок.

— Посмотри. Ты всегда хотела доказательства.

Ольга посмотрела на бумагу. На ней была знакомая бланочная шапка. Акт осмотра. Время смерти. Подпись врача. Ниже — отметка о звонках.

Она потянулась.

Кухня качнулась.

Часы на стене пошли назад.

Антон крикнул:

— Не надо!

Из-под стола выскользнула женская рука.

Она была длинной, бледной, с пальцами, сгибающимися в нескольких местах. На запястье висел узел из чёрных ниток. Рука легла на край стола, потом другая. Кто-то медленно поднялся из-под скатерти.

Сначала появился платок — коричневый, с вышитым белым угольником.

Потом лицо.

Оно было гладким, без глаз, носа и рта. Только влажная кожа, натянутая на череп.

Геннадий встал.

— Она пришла за тобой, — сказал он Ольге.

Женщина в платке наклонила голову набок.

На её лице проступил рот.

Не открылся — именно проступил, как буквы на зеркале лифта.

— Посмотри, — сказала она голосом Ольги.

Ольга схватила Антона за руку.

Она ожидала холода, но кожа сына была тёплой. Живой.

— Пошли.

Он не двинулся.

— Нельзя.

— Пошли со мной!

— Ма, я уже тут.

Женщина в платке подняла руку и указала на третий стул.

— Сядь.

Геннадий сел обратно.

— Гена, встань!

Он посмотрел на неё с удивлением.

— Зачем?

— Мы уходим.

— Куда?

— Домой.

Он оглядел кухню.

— Мы дома.

Женщина пододвинула стул.

Ножки проскрежетали по полу.

Антон сжал руку Ольги.

— Беги, — прошептал он.

— Я не оставлю тебя.

— Ты уже оставила.

Эти слова были произнесены не зло. Скорее устало. Именно поэтому Ольга отпустила его.

Женщина в платке рванулась к ней.

Ольга успела увидеть, как лицо под тканью раскрывается сразу в нескольких местах: десятки ртов, каждый с чужим голосом, каждый зовёт кого-то по имени.

Она выскочила за дверь и захлопнула её.

Замка не было. Она прижалась к металлу плечом. С другой стороны никто не толкал.

Только тихо постучали.

Три.

Четыре.

Потом голос Антона сказал:

— Не отвечай, если позовёт отцом.

Ольга побежала.

Проход оказался не таким, как раньше. Теперь это была лестничная клетка их дома, но вытянутая вертикально. Ступени уходили вверх и вниз. На площадках стояли двери квартир, почтовые ящики, детские велосипеды. Некоторые двери были открыты. За ними виднелись кухни, коридоры, спальни. В каждой комнате кто-то сидел спиной к выходу.

Она спустилась на один пролёт и оказалась на четырнадцатом этаже.

Ещё один пролёт вниз — на первом.

Она бежала, пока не заболели бока. Цифры на стенах менялись: 7, 6½, 3, 0, 7. Лампы гасли по очереди. За дверями люди начинали поворачиваться.

На площадке с надписью «6½» она увидела Краснова.

Он сидел на ступенях с керосиновой лампой в руке.

— Сюда, — сказал он.

Ольга остановилась.

— Где мой муж?

— Остался.

— Верните его.

— Нельзя.

— Там мой сын.

Краснов посмотрел на неё.

— Ваш сын вас отпустил?

Она не ответила.

— Значит, это действительно ваш сын.

Он взял её за руку и потянул в боковой проход. За спиной раздался звук открывающегося лифта.

— Не оглядывайтесь, — сказал Краснов.

Они шли по узкому тоннелю. Стены были кирпичными, местами обитыми деревом. Под ногами звенела вода. Лампа бросала дрожащий свет. В одном месте потолок опускался так низко, что пришлось наклониться.

Позади послышались шаги.

Сначала одни.

Потом вторые.

— Быстрее, — сказал Краснов.

— Кто там?

— Не считайте.

Шаги приближались.

Голос Геннадия позвал:

— Ольга, подожди.

Она остановилась.

Краснов выругался.

— Идите.

— Это муж.

— Нет.

— Он идёт за нами.

— Не слушайте.

— Ольга, — повторил Геннадий. — Мне больно.

Она обернулась.

В конце тоннеля стоял Геннадий. Один. Без шарфа, без пальто, в домашних носках. Его лицо было окровавлено.

— Помоги, — сказал он.

Ольга сделала шаг.

Краснов поднял лампу.

Свет упал на пол.

У Геннадия не было тени.

Зато за ним стояла женщина в коричневом платке. Её руки лежали у него на плечах. Пальцы уходили глубоко под кожу.

— Не смотри на неё, — сказал Геннадий.

Ольга закрыла глаза.

Краснов потянул её дальше.

— Он уже не ваш.

— Отпусти меня!

— Ваш муж остался там. Это дорога приняла его лицо.

Голос Геннадия стал удаляться.

— Ольга, не бросай меня.

Потом голос изменился.

— Ольга Николаевна, — произнёс он официально. — Вы обязаны явиться для опознания.

Она закричала.

Краснов толкнул её вперёд.

Впереди показалась деревянная стенка. Он ударил по ней плечом. Доски подались. Они вывалились в комнату Антона через шкаф.

Свет горел.

Часы на кухне показывали 2:17.

За окном проезжал трамвай.

Краснов обернулся и захлопнул дверцы шкафа. Потом придвинул к нему стол.

— Помогите.

Они вдвоём придавили шкаф. Внутри что-то глухо ударило.

Один раз.

Второй.

После третьего удара всё стихло.

Ольга сползла по стене на пол.

Краснов стоял, тяжело дыша. Из его рукава капала кровь.

— Где Геннадий? — спросила она.

Он не ответил.

— Где он?

— Вы сами видели.

— Я видела, что он идёт за нами.

— Нет.

— Вы не имеете права…

— Имею.

Он сел на корточки перед ней. Его лицо было мокрым от пота.

— Я там двадцать лет проработал. Сначала лифт был обычный. Потом на шестом стал останавливаться. Люди жаловались, что слышат родственников. Мы думали — акустика. Потом пропал пассажир. Потом ещё один. Один вернулся.

— Кто?

Краснов посмотрел на шкаф.

— Я.

Ольга молчала.

— Только я не весь вернулся, — добавил он. — Поэтому и слышу.

Он закатал рукав. На предплечье виднелись тонкие чёрные линии, похожие на швы. Они шли от запястья к локтю и исчезали под кожей.

— Что это за место?

— Не знаю.

— Вы двадцать лет туда ходите и не знаете?

— Хожу, чтобы оно не выходило.

Он встал.

— Теперь слушайте. До утра не открывайте окна, двери, шкафы. Не отвечайте на звонки. Если муж вернётся, не впускайте.

— А если это будет он?

— Не будет.

— Вы не знаете!

— Знаю.

— Почему?

Краснов посмотрел на неё своими неровными зрачками.

— Потому что он звал вас по имени. Те, кто остаётся, имени больше не помнят.

*

6

Утром Геннадия нашли в лифте.

Он сидел на полу, прислонившись к задней стенке. На нём было пальто, которого Ольга не видела со времён похорон Антона. Рядом лежал серый шарф. Врачи констатировали обширный инфаркт. Время смерти установили приблизительно — между двумя и тремя часами ночи.

На площадке собрались соседи.

Тамара Львовна из квартиры напротив держала Ольгу за рукав и повторяла:

— Такой человек был тихий, такой тихий. Я слышала, вы ночью разговаривали. Думала, вернулся кто. Потом стук… Я не стала выходить. Ты уж прости.

— Кто разговаривал? — спросила Ольга.

— Вы с Геной.

— Что он говорил?

Тамара Львовна смутилась.

— Не разобрала. Только он всё: «Не садись, не садись». А вы молчали. А потом будто ещё голос.

— Чей?

Соседка опустила глаза.

— Скажи, Ольга, а Антон же у вас в августе…

Ольга выдернула рукав.

— Да.

Тамара Львовна перекрестилась.

— Ну всё, ну всё. Помолчи.

Краснова никто не видел.

На его двери осталась прежняя надпись: «Ушёл в шахту. Не ждать».

Лифт осмотрели. Неисправностей не нашли. Заднюю стенку кабины заменили, потому что на ней обнаружили глубокие царапины. Один из рабочих сказал, что похоже на следы ногтей. Другой возразил: ногти не оставляют борозд в стали.

Ольга не стала слушать.

Она вернулась в квартиру и закрыла дверь на все замки.

На кухне часы шли.

2:24.

Это было первое, что она заметила.

Второе — на столе лежали три чашки.

В одной оставался чай. Во второй вода. Третья была чистой, но на её краю виднелся влажный след губ.

Ольга вымыла все три.

Потом села и просидела до вечера.

Она пыталась восстановить события. Составить хронологию. Вспомнить, кто где стоял, что именно говорил, какие детали можно проверить. Но чем тщательнее она это делала, тем быстрее распадалась последовательность.

Геннадий умер в лифте. Значит, человек, которого она видела в тоннеле, не мог быть им. Но если он умер между двумя и тремя, а она выбралась в 2:17, он ещё мог быть жив.

Антон погиб в августе. Значит, всё остальное — галлюцинация. Но галлюцинация не оставляет мокрых следов, не царапает сталь и не знает о звонках из больницы.

Она достала телефонную выписку за август.

Раньше не делала этого. Теперь сделала.

Из больничного номера действительно звонили. Два раза. Первый звонок в 1:58, второй в 2:04. Оба на городской телефон квартиры. Длительность — ноль секунд.

Ольга сидела с выпиской в руках.

В ту ночь она была на выезде. Геннадий мог не слышать телефон. Мог спать. Мог отключить звук.

Мог разговаривать с кем-то другим.

Она позвонила в больницу и попросила соединить с дежурным врачом, который работал в августе. Ей ответили, что врач уволился. Дали домашний телефон.

Она набрала.

Трубку взяла женщина.

— Алло.

— Здравствуйте. Мне нужен Павел Андреевич Крылов.

— А вы кто?

— Ольга Ветрова. По поводу моего сына. Он у вас был в августе.

Женщина помолчала.

— Павел Андреевич умер.

Ольга сжала трубку.

— Когда?

— В сентябре.

— Мне очень жаль. А вы не знаете, он оставлял какие-нибудь записи? Рабочие бумаги?

— Нет.

— Может быть, дневник?

— Слушайте, — сказала женщина тихо. — Вы Ветрова?

— Да.

— Антона мама?

— Да.

На другом конце послышалось движение. Женщина будто закрыла дверь.

— Он вам письмо оставил.

— Какое письмо?

— Я не вскрывала. Он сказал, если позвоните, передать. А если не позвоните — сжечь.

— Почему?

— Не знаю.

— Я могу приехать.

— Не надо.

— Мне нужно это письмо.

— Не приезжайте. Я… Я вышлю.

— Скажите хотя бы, что в нём?

Женщина заплакала.

— Я не читала.

— Пожалуйста.

— Он после той ночи спать боялся. Говорил, вы подняли трубку.

Ольга перестала понимать.

— Кто — я?

— Вы. Он говорил, кто-то ответил вашим голосом. Сказал: «Я уже поднимаюсь».

Трубка щёлкнула.

Связь прервалась.

Ольга набрала номер ещё раз. Абонент был недоступен.

В тот же вечер она собрала вещи Антона.

Не выбросила — сложила в коробки. Книги, тетради, одежду. Шарф оставила отдельно. Он лежал на столе, сухой, аккуратно свёрнутый. Красная полоса на конце казалась темнее, чем раньше.