Домовой на зарплате

В раковине пусто. В сушилке пусто. На столе — только травинка и чашка.

Я пью и смотрю в стену. И жду вечера.

Глава 6. Договор

Утром ящик комода открыт.

Не верхний — правый, тот, где лежит письмо. Он выдвинут сантиметра на три. Я запирала его. Ключ лежит в банке из-под чая, банка стоит на полке. Я проверяю: банка на месте, ключ внутри. Ящик всё равно открыт.

Я выдвигаю его до конца. Конверт лежит сверху, не запечатанный. Внутри письмо. Больше ничего. И на конверте — ключ.

Старый, железный, на сером шнурке. Не мой. У меня один ключ от квартиры, один от почтового ящика и один, маленький, от комода. Этот — четвёртый. Он лежит поперёк конверта, как будто его положили специально, чтобы я заметила.

Я беру его. Ключ тёплый. Как будто его держали в руке.

Я стою посреди комнаты и смотрю на него. Потом на ящик. Потом на дверь. Дверь заперта. Я проверяю замок — заперт. Окна закрыты. Батарея горячая. В квартире тихо, обыкновенно, уютно.

— Это ты? — спрашиваю я.

Ничего. Даже скрипа.

Я кладу ключ в карман и иду на работу. По дороге я всё время трогаю его через ткань. Он сначала тёплый, потом остывает, потом снова становится тёплым — как будто его кто-то согревает.

На работе я не могу работать. Я смотрю в рукопись и вижу строчки, но не вижу смысла. Буквы складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в пустоту. Я читаю один абзац четыре раза. Потом закрываю файл и открываю снова.

Олег спрашивает:

— Ты сегодня куда-то опаздываешь?

— Нет.

— А чего дёргаешься?

— Ничего.

Он смотрит на меня. Я знаю этот взгляд. Он означает: «Эта девушка скоро слетит». Мне всё равно.

В четыре — планерка. Виктор Аркадьевич сидит во главе стола, перед ним лежит макет обложки нового учебника. На обложке — дети с рюкзаками идут по дороге в школу. Небо голубое, трава зелёная, всё как в рекламе зубной пасты.

— Ветрова, — говорит он. — Ты текст на обороте смотрела?

— Смотрела.

— И?

Я понимаю, что не помню. Не помню, смотрела ли, не помню, что там написано. Я смотрю на макет и вижу только детей с рюкзаками.

— Там надо сократить, — говорит Виктор Аркадьевич. — Два абзаца лишних. Олег, покажи.

Олег открывает ноутбук, разворачивает его ко мне. На экране — текст. Я читаю первую строчку. Потом вторую. Буквы плывут.

— Ну? — говорит Виктор Аркадьевич.

— Сокращу, — говорю я.

— Когда?

— К понедельнику.

— До понедельника макет должен уйти в печать.

— Значит, к пятнице.

Он смотрит на меня поверх очков. Долго. В кабинете тихо, все смотрят в свои бумаги.

— Ветрова, — говорит он наконец. — Вы в отпуске?

— Нет.

— Тогда будьте здесь.

Он закрывает совещание. Все встают. Олег проходит мимо и говорит тихо, только для меня:

— Ты бы поспала, а?

Я не отвечаю.

В шесть я ухожу. Не жду, пока Виктор Аркадьевич закончит совещание, не отвечаю на письмо с пометкой «срочно». Иду домой. Метро, эскалатор, двор, подъезд, лифт — на этот раз он работает. Седьмой этаж. Дверь. Ключ в замке поворачивается легко, как будто его смазали.

В квартире пахнет сухой травой.

Я включаю свет в коридоре и иду в комнату. Снимаю с мезонина чемодан. Он тяжёлый, пыльный, замки позеленели. Я ставлю его на пол и сажусь перед ним на колени.

Первый замок защёлкнут. Второй — нет. Я помню: вчера он не закрывался. Я пробую ключ. Он входит легко, как будто всегда там был. Поворачиваю. Замок щёлкает.

Крышка открывается. Внутри — свитер, шарф, папка с телефонным договором, билет «Торжок — Москва». Я вынимаю всё. Дно чемодана обтянуто коричневой тканью. Я нажимаю — ткань пружинит. Под ней что-то есть.

Я подцепляю край ногтем. Ткань отходит с сухим треском, как кожица. Под ней — картонная папка, перевязанная суровой ниткой.

Я развязываю нитку. Руки дрожат. В папке — несколько листов, скреплённых степлером. Верхний лист пожелтел по краям, но буквы чёткие, синие, выцветшие до цвета неба в феврале.

«ДОГОВОР

передачи жилого помещения в собственность граждан

г. Москва, 14 октября 1993 года

Мы, нижеподписавшиеся: Ветрова Мария Ильинична, 1938 года рождения, проживающая по адресу: г. Москва, ул. Бабушкинская, д. 12, корп. 3, кв. 74, именуемая в дальнейшем „Собственник“, и Отдел приватизации жилищного фонда...»

Я читаю медленно, водя пальцем по строчкам. Однокомнатная квартира. Тридцать один и шесть десятых квадратного метра. Кухня — шесть и две. Санузел совмещённый. Седьмой этаж. Девятиэтажный дом. Панель.

«Стоимость передаваемого имущества составляет...» — сумма, которую я не запоминаю. «Договор составлен в двух экземплярах, один из которых хранится в...»

На последней странице — подписи. «М. И. Ветрова» — и рядом крестик. Короткий, косой, синей ручкой. Я узнаю его. Таким же крестиком бабушка подписывала открытки.

Ниже — подпись представителя отдела приватизации. Размашистая, с завитушкой. Фамилия не читается: то ли Семёнова, то ли Смирнова.

И ещё одна подпись. Третья. Маленькая, в самом низу, на линии, которой нет в договоре. Просто крестик. Такой же, как бабушкин, только меньше. Как будто его поставил ребёнок.

Я смотрю на этот крестик долго.

Я не помню, чтобы я что-то подписывала в 1993 году. Мне было четыре. Я не умела писать. Но крестик — есть.

Я переворачиваю листы. На обороте последнего — штамп: «Управление Департамента жилищной политики». Дата. И размашистая резолюция: «Согласовано».

Я сижу на полу и смотрю на документы. В квартире тихо. Чемодан пахнет нафталином и пылью. Где-то за стеной сосед смотрит телевизор — слышно, как смеются. Я думаю о том, что теперь у меня есть бумага. Бумага, которая доказывает, что эта квартира — моя. Точнее, была бабушкиной, теперь моя, по наследству. Бумага, которая всё решает.

И я думаю о том, что не помню, как эта бумага сюда попала. Вчера я перерыла чемодан. Я вынимала свитер, шарф, папку. Я не видела никакой подкладки. Я бы заметила. Я уверена, что заметила бы.

Я вспоминаю 1993 год.

Мне четыре. Кухня на Бабушкинской, та же самая, только обои другие — с зелёным горошком. За столом сидит женщина в синем костюме. У неё на коленях папка, на папке бланки. Бабушка стоит у окна, сложив руки на груди. Я сижу под столом, потому что мне скучно и потому что под столом есть ножки, которые можно держать.

— Мария Ильинична, — говорит женщина. — Здесь распишитесь. И здесь.

— Что я подписываю?

— Передачу. Квартира теперь ваша. Совсем ваша.

— А раньше чья была?

— Государственная. А теперь ваша.

Бабушка берёт ручку. Долго смотрит на бланк. Потом ставит крестик.

— Что это? — спрашивает женщина.

— Крестик.

— Нужна подпись. Фамилия.

— Я так подписываюсь. — Бабушка поднимает глаза. — Так вернее.

Женщина пожимает плечами. Что-то пишет в своих бумагах. Потом говорит:

— Ну вот и всё. Поздравляю.

Бабушка не отвечает. Она смотрит в окно. За окном октябрь, серое небо, голая рябина.

Я вылезаю из-под стола. Женщина меня замечает:

— А это кто?

— Внучка, — говорит бабушка. — Юля.

— Хорошая девочка.

Я смотрю на женщину. У неё круглые очки и помада цвета варенья. От неё пахнет духами — сладкими, тяжёлыми, как сирень в июне. У бабушки на подоконнике стоял флакон, который она никогда не открывала. Наверное, эти духи. Наверное, бабушка их потом выбросила.

— Ты тоже будешь подписывать? — спрашивает женщина и смеётся.

Бабушка говорит:

— Не надо.

— Да я шучу.

Бабушка берёт меня за руку и уводит в комнату. Её рука сухая и тёплая, с твёрдыми мозолями на ладонях. Я оглядываюсь. Женщина складывает бумаги в папку. На столе остаётся ручка. Синяя, с колпачком.

Я не помню, как её звали. Женщину. Я помню очки, помаду, папку. Не помню имени. Наверное, оно было в документах. Наверное, это она поставила размашистую подпись. То ли Семёнова, то ли Смирнова.

Я звоню маме.

— Нашла, — говорю я.

— Что нашла?

— Договор. Приватизацию. В чемодане, под подкладкой.

Пауза. В трубке — телевизор, как всегда.

— А, — говорит мама. — Она туда всё прятала.

— Ты знала?

— Я знала, что она прячет. Я не знала что.

— Ты была там? В девяносто третьем?

— Была. Я приезжала. — Она замолкает. — Она мне не сказала, что подписывает.

— А женщина? Из отдела приватизации. Ты помнишь, как её звали?

— Какую женщину?

— Которая приходила. В синем костюме. С папкой.

— Юля, я не помню. Это было тридцать лет назад.

— Да.

— Зачем тебе?

— Не знаю. Просто спросила.

Мама вздыхает. Я слышу, как она выпускает дым.

— Ты только это... не копайся там слишком.

— Где?

— В бумагах. Она не любила, когда трогали её вещи.

— Она умерла, мам.

— Всё равно, — говорит мама.

И кладёт трубку.

Я сижу на полу с договором в руках. На улице темно. В окне отражается комната: лампа, диван, я на полу, чемодан. И ещё что-то. Тёмное, у самого края окна, где должна быть стена.

Я отвожу взгляд. Складываю листы в папку. Перевязываю ниткой. Кладу папку в синюю папку, синюю — на полку. Чемодан ставлю обратно в мезонин. Потом мою руки и сажусь пить чай.

На столе стоит чашка. Полная. Чай горячий. Я не наливала.

Я смотрю на чашку. Потом на чайник. Чайник холодный. Пар над чашкой поднимается ровно, как в рекламе.

— Ладно, — говорю я. — Спасибо.

И тут же замираю. Правило два. Но чай не исчезает. Чашка не звенит. Дом молчит.

Я пью чай. Он сладкий. Я не кладу сахар. Я никогда не кладу сахар. У меня в квартире нет сахара — ни в банке, ни в шкафу, ни в ящике со специями. Я проверяю. Пусто.

Чай сладкий, как бабушкин. Она клала две ложки и ещё одну «на дно», чтобы «дошло». Я в детстве говорила, что это не чай, а сироп. Она говорила: «Это не сироп, это любовь».

Я пью до конца. Мою чашку. Ставлю в сушилку. Ложусь.

И засыпаю сразу, как будто кто-то выключил свет не только в комнате, но и у меня в голове.

Перед сном я успеваю подумать: во вторник надо идти в МФЦ. Надо взять паспорт. Надо встать в восемь. Надо не забыть.

А ещё — что я не помню лица женщины из 1993 года. Только очки и помаду.

Это ерунда, думаю я. Это было тридцать лет назад. Никто не помнит.

И засыпаю.

Во вторник я иду в МФЦ.

Он на Ярославском шоссе, в новом доме со стеклянными дверями и пандусом. Внутри светло, как в аптеке, и пахнет пластиком. Я беру талон у автомата. А-27. На табло горит А-19. Я сажусь на свободный стул и жду.

Вокруг люди. Пенсионерка с папкой, перевязанной бечёвкой. Мужчина с ребёнком, ребёнок играет в телефоне. Женщина в пуховике, которая всё время перекладывает документы из одной папки в другую. Все ждут. Все пришли с бумагами. У всех одинаковые лица — сосредоточенные и немного виноватые, как будто они что-то должны государству и надеются, что оно не заметит.

А-27. Окно четыре.

Женщина за стеклом молодая, с хвостом, в форменной жилетке. Она берёт мои документы, проверяет паспорт, листает договор. Потом начинает печатать. Кладёт руки на клавиатуру и смотрит в экран.

— Ветрова Мария Ильинична — это ваша бабушка?

— Да.

— Умерла в июне?

— Да.

Она кивает. Печатает. Потом останавливается. Смотрит в экран внимательнее. Хмурится.

— Странно, — говорит она.

— Что странно?

— У неё стоит отметка «проживает».

— То есть?

— Ну, в базе. Как будто она ещё зарегистрирована. — Женщина пожимает плечами. — Наверное, не выгрузилось. Сейчас поправлю.

Она что-то печатает. Я смотрю на её руки. Ногти короткие, без лака. На безымянном — кольцо.

— А вот ещё, — говорит она. — Тут стоит иждивенец.

— Кто?

— Иждивенец. — Она щурится. — Без имени. Просто отметка. Старая база, наверное. У нас тут половина домов ещё с девяносто третьего года не перебита.

— А можно посмотреть, что там написано?

— Нельзя. — Она улыбается. — Это служебная информация. Но там правда ничего нет. Ошибка.

Она печатает ещё. Потом достаёт штамп, ставит на заявление, расписывается. Протягивает мне бумагу.

— Всё. Договор принят. Свидетельство будет готово через пять рабочих дней. Можете забрать в окне два.

— Спасибо.

— Не за что.

Я выхожу на улицу. Дождь кончился, но воздух мокрый, тяжёлый. Я сажусь на скамейку у остановки. В руках — бумага с штампом. «Принято». Дата. Подпись.

Иждивенец. Без имени.

Я думаю: иждивенец — это тот, кого содержат. Тот, кто живёт за чужой счёт. В квартире, где я живу одна, по документам живёт ещё кто-то. И этот кто-то не имеет имени.

Я складываю бумагу в сумку. Смотрю на остановку. Подходит автобус, двери открываются, никто не выходит. Двери закрываются, автобус уезжает.

Потом я вспоминаю про школу. Не специально. Просто в голове всплывает картинка: класс, окна на юг, солнце, на подоконнике кактус в горшке. Учительница стоит у доски. У неё синее платье и указка. Она что-то говорит, я не слышу что.

Я пытаюсь вспомнить, как её звали. Имя вертится на языке. Анна... Анна Павловна? Кажется, да. А может, и нет. Я не уверена.

Я сижу на скамейке и пытаюсь вспомнить имя женщины, которая учила меня читать. Ничего. Пусто. Как будто в голове открыли ящик, а там пыль и след от клея.

Может, это потому, что я не спала. Может, потому, что устала. Может, потому, что мне двадцать восемь и я не обязана помнить всех учителей.

Я встаю и иду домой. По дороге я ещё раз пробую вспомнить. Не получается.

Дома я достаю синюю папку. Раскладываю фотографии на столе. Бабушка с мамой, мама с коляской, я в саду, я в школе. Вот первое сентября: я стою с гладиолусами, в белом фартуке, с бантами. Рядом — мама. За кадром — кто-то ещё, чья тень падает на асфальт. Тень длинная, не по росту. Я смотрю на неё и откладываю фотографию.

Вот класс. Тридцать человек, все смотрят в объектив. Учительница сидит в первом ряду, в синем платье. Я узнаю её лицо. Узнаю руки, сложенные на коленях. Узнаю брошь на воротнике — простая, металлическая, в виде листика. Я даже помню, как она пахла: мелом и чуть-чуть валерьянкой. Помню, как она говорила: «Дети, тише». Помню, как она вытирала руки полотенцем после мела.

Я не помню, как её звали.

Я переворачиваю фотографию. На обороте — ничего. Ни даты, ни имён. Только след от клея в углу, как будто её когда-то вклеивали в альбом.

Я сижу над фотографией и повторяю про себя: «Синее платье, брошь, валерьянка». Имя не приходит. Как будто кто-то аккуратно вырезал его ножницами, а края заклеил.

В сушилке стоит чашка. Я трогаю её. Тёплая.

— Это ты сделал? — спрашиваю я.

Дом молчит.

— Ответь.

Тишина. Потом в стене скрипит. Один раз. Коротко.

И всё.

Глава 7. Учительница

В пятницу я просыпаюсь в девять.

Будильник звонил в семь двадцать. Я его выключила. Не помню, как выключала. Помню только, что во сне кто-то сказал: «Ещё пять минут», и я согласилась. Может, это была я. Может, кто-то другой.

На работе я в десять сорок. Виктор Аркадьевич смотрит на часы, потом на меня. Ничего не говорит. Это хуже, чем если бы говорил.

Я сажусь за стол. Открываю рукопись. Читаю абзац. Потом открываю браузер.

«Школа номер девять Тверь». Сайт находится сразу. Фотография здания: три этажа, берёзы, крыльцо с козырьком. Я узнаю крыльцо. Узнаю берёзы. Помню, как весной под ними собирали серёжки, и они пачкали руки. Помню, как на крыльце пахло краской.

Я помню первый класс. Раздевалку, где пахло мокрыми пальто и чужой обувью. Номерки на крючках — жестяные, с цифрами. Коридор с зелёными стенами и лампы дневного света, которые гудели, как большие мухи. Класс: окна на юг, на подоконнике герань в горшке, на стене алфавит, карточки с буквами. Пахло мелом и валерьянкой.

Анна Павловна учила нас держать ручку. Она подходила к парте, наклонялась и поправляла пальцы — своими пальцами, сухими и тёплыми. У неё были короткие ногти и морщинка между бровей. Она говорила: «Не дави. Пиши легко. Ручка должна дышать».

Я помню, как писала первое слово. «Мама». Буква «м» получилась кривая, «а» — как домик, вторая «м» — совсем кособокая. Анна Павловна посмотрела и сказала: «Молодец, Юля. Красиво». Я знала, что некрасиво. Но она сказала «красиво», и я поверила.

Я помню её голос. Не слова — голос: низкий, спокойный, чуть хриплый, как у бабушки. Помню, как она читала нам вслух. «Сказку о рыбаке и рыбке», «Дюймовочку», что-то про войну. Мы сидели тихо, а она читала, и в классе было тепло.

Я помню её руки. Помню брошь. Помню, как она стирала с доски мокрой тряпкой и потом вытирала руки о передник.

Я не помню её имени. И когда пытаюсь вспомнить, в голове остаётся белое пятно, как будто кто-то стёр его ластиком.

«Педагогический состав». Учителя начальных классов — молодые женщины, улыбаются. Ни одной, кого я помню. Я листаю ниже. «Ветераны педагогического труда». Фотографии старые, чёрно-белые. Никого.

Я захожу в группу школы в соцсети. «Выпуск 2004». Фотографии, поздравления, «с днём учителя». Я листаю. Где-то на двадцатой фотографии — класс, доска, учительница. Не моя. Другая.

Я возвращаюсь к поиску. Ввожу: «Анна Павловна школа девять Тверь». Пусто. Ввожу: «Анна Павловна первая учительница Тверь». Пусто. Ввожу просто «Анна Павловна». Тысячи результатов. Все чужие.

Я смотрю на экран и чувствую, как в груди становится холодно. Не от того, что не нахожу. От того, что не помню, как искать.

Я возвращаюсь в группу школы. Листаю дальше. Поздравления, линейки, выпускники. В апреле девятнадцатого года — пост: «Анна Павловна Соколова, учитель начальных классов, отметила восьмидесятилетие». Фотография: пожилая женщина с букетом, в синем платье, с брошью-листиком. Она улыбается. Я узнаю морщинку между бровей.

Анна Павловна Соколова. Я читаю имя и фамилию. Читаю ещё раз. Потом вслух:

— Анна Павловна Соколова.

Ничего. Ровно ничего. Как будто я читаю имя чужого человека в газете.

В комментариях — бывшие ученики: «Спасибо Вам!», «Лучший учитель!», «Помню, как вы меня учили писать». Я ищу свою фамилию. Не нахожу.

Я закрываю ноутбук. Смотрю в стену. Восемьдесят лет. Она жива или была жива шесть лет назад. Она помнит меня? Наверное, нет. У неё были сотни учеников. Я была одной из сотен.

А я не помню её. Вообще.

Я звоню маме.

— Мам, как звали мою первую учительницу?

— Что?

— Первую учительницу. В школе. В Твери.

— Анна Павловна, — говорит мама сразу, без паузы. — Ты что, не помнишь?

Я молчу. Анна Павловна. Имя входит в меня и не задевает ничего. Как будто я читаю его на чужом надгробии.

— Юля?

— Помню, — говорю я. — Конечно, помню.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто...

— Просто что?

— Ничего. Спасибо.

— Юля, ты странная в последнее время.

— Я знаю.

— Ты была у врача?

— Мам, я не больна.

— Я не говорю, что больна. Я говорю...

Она замолкает. В трубке работает телевизор — ровный гул, как дождь.

— Ладно, — говорит она. — Анна Павловна. Она тебя любила. Ты у неё лучше всех читала.

— Да?

— Да. Она мне говорила. На родительском собрании. «Юля у вас очень способная». Я тогда гордилась.

Я не помню, чтобы мама мной гордилась. Я вообще не помню, чтобы она говорила такие вещи.

— Спасибо, мам.

— Не за что.

Она кладёт трубку. Я сижу и смотрю на телефон. Анна Павловна. Человек, который был рядом четыре года. Каждый день. Она учила меня писать. Наверное, вытирала мне слёзы, когда я разбила коленку. Наверное, говорила мне что-то важное. Что-то, что должно было остаться.

Я не помню ничего.

До вечера я работаю. То есть делаю вид. Правлю текст про окружающий мир, ставлю запятые, вычёркиваю лишние абзацы. В какой-то момент ловлю себя на том, что читаю одну и ту же строчку пятый раз: «Дом — это место, где тебя ждут». Я ставлю на полях вопросительный знак. Потом стираю. Потом ставлю снова.

В два часа у меня созвон с методистом. Я о нём забываю. Вспоминаю, когда телефон начинает вибрировать, и беру трубку, не посмотрев, кто звонит.

— Юлия Сергеевна? Здравствуйте. Это Галина Петровна.

Я не помню, кто такая Галина Петровна. Смотрю в календарь. Там написано: «14:00 — созвон с Г. П. по методичке». Написано моей рукой.

— Здравствуйте, Галина Петровна.

— Я вас слушаю.

Я открываю файл. Не тот. Открываю другой. Тоже не тот. В трубке тишина, тяжёлая, как вода.

— Юлия Сергеевна, вы меня слышите?

— Да. Простите. Я открываю.

— Мы договаривались на два. У меня ещё три школы.

— Я понимаю. Простите.

Я наконец нахожу файл. Начинаю читать. Галина Петровна слушает, потом перебивает:

— Это старая редакция.

— Как старая?

— У меня другая. Я вам присылала в понедельник.

Я открываю почту. Письмо от неё есть. В нём вложение. Дата: понедельник, 16:40. Я его не открывала.

— Простите, — говорю я. — Я сейчас.

— Юлия Сергеевна, — говорит она, и в голосе появляется металл. — Мне это неудобно. Я не могу работать, когда...

— Я понимаю.

— Вы понимаете, но не делаете.

Я молчу. Она вздыхает.

— Ладно. Пришлите до конца дня. И пожалуйста, будьте внимательнее.

Она кладёт трубку. Я сижу и смотрю на телефон. Потом на календарь. Потом на файл, который не открывала.

Виктор Аркадьевич подходит к моему столу:

— Что там?

— Ничего. Я исправлю.

— Ветрова, — говорит он тихо. — Ты в порядке?

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит без раздражения. Впервые — с чем-то похожим на беспокойство.

— В порядке.

— Ты в последнее время... — Он подбирает слово. — Рассеянная.

— Я знаю.

— Если что-то дома...

— Всё нормально.

Он кивает. Уходит. Я остаюсь одна.

Олег проходит мимо и говорит:

— Ты сегодня вообще не здесь.

— Я здесь.

— Ты здесь, а голова где?

— Тоже здесь.

— Ага. — Он смотрит на меня. — Слушай, если тебе нужно к врачу, скажи. Я прикрою.

Я поднимаю на него глаза. Он не издевается. Он правда предлагает. И от этого почему-то хуже.

— Спасибо, — говорю я. — Мне не нужно.

— Как хочешь.

Он уходит. Я смотрю ему вслед и думаю: он хороший человек. Наверное. Просто неудобный. Просто чужой.

По дороге домой я захожу в «Пятёрочку». Нужно купить хлеб, молоко и что-нибудь к чаю. Я стою у полки с печеньем и слышу:

— Юленька?

Я оборачиваюсь. У кассы стоит женщина в синем пальто. Седая, в очках, с сумкой на колёсиках. Она смотрит на меня.

— Простите? — говорю я.

— Юленька, ты?

Я смотрю на неё. Лицо знакомое. Или не знакомое. Морщинка между бровей. Брошь на лацкане — листик. Внутри что-то обрывается.

— Анна Павловна?

— А, — говорит женщина. — Нет. Вы обознались.

Она улыбается. Улыбка вежливая, чужая. Берёт сумку и идёт к выходу. Я стою с печеньем в руках и смотрю ей вслед. Другая походка. Другая спина. Не она.

Но брошь. Брошь была такая же.

Я расплачиваюсь. Выхожу на улицу. Дождь. Иду домой и думаю: это была не она. Конечно, не она. Просто показалось.

А потом думаю: а если она? Если Анна Павловна жива, если она здесь, в Москве, если она узнала меня — и я её не узнала?

Я останавливаюсь посреди тротуара. Люди обходят меня. Кто-то толкает в плечо.

Я не помню её лица. Я смотрела на женщину в синем пальто и не знала, она это или нет.

Вечером я достаю фотографию класса. Кладу её на стол под лампу.

Анна Павловна. Синее платье, брошь-листик. Я знаю, что это она, потому что мама сказала. Но лицо ничего не говорит. Я вижу женщину. Вижу усталые глаза, тонкие губы, морщинку между бровей. Я могу описать её. Я не могу её вспомнить.

Я провожу пальцем по фотографии, как будто можно нащупать.

— Ты помнишь её? — спрашиваю я в комнату.

Тишина.

— Конечно, помнишь. Ты же взял.

В стене что-то щёлкает. Сухо, коротко. Как будто кто-то закрыл ящик.

Я звоню Ире. Поздно, но она не спит — у них с Димой никогда не бывает рано.

— Юль? Ты чего? — Она говорит шёпотом. — Дети спят.

— Ир, ты помнишь свою первую учительницу?

— Конечно. Тамара Петровна. Она была такая... — Ира замолкает. — А почему ты спрашиваешь?

— А мою?

— Откуда я знаю? Мы же не вместе учились.

— Да.

— А что?

— Ничего. Я не помню её имени. Сегодня узнала и не помню.

Пауза. В трубке — дыхание.

— В смысле «узнала и не помню»?

— В прямом. Мама сказала: Анна Павловна. Я услышала. И ничего.

— Ну, мало ли. Стресс. Ты не спала. У тебя, может, выгорание.

— Может.

— Соня в этом году тоже пошла в первый класс, — говорит Ира. — У неё Ирина Викторовна. Соня от неё без ума. Говорит, она пахнет духами.

Я молчу. Ирина Викторовна. Чужой человек, которого я никогда не видела, — и я уже запомнила её имя. А своё не могу.