Домовой на зарплате

Александр Жарков

Домовой на зарплате

Александр Валерьевич Жарков

ДОМОВОЙ НА ЗАРПЛАТЕ

История Юли и Того-Кто-Рядом

роман

16+

Москва · 2026

Литературно-художественное издание

Александр Валерьевич Жарков

ДОМОВОЙ НА ЗАРПЛАТЕ

История Юли и Того-Кто-Рядом

Роман

© Александр Валерьевич Жарков, 2026

Все права защищены. Любое использование материалов

без разрешения правообладателя запрещено.

Издание подготовлено в авторской редакции.

Москва · 2026

16+

АННОТАЦИЯ

Юля Ветрова осталась одна в бабушкиной однушке на Бабушкинской: работа, метро, кофе без сахара, разговоры вслух с тишиной. В верхнем ящике комода она находит письмо. Бабушка пишет: «Он уже у тебя. Не бойся. Но не забывай платить».

Он не показывает лица. Его выдают холодок на затылке, запах сухой травы и воска, скрип половицы. Он выполняет просьбы — от потерянных ключей до чужой болезни. Цена не объявляется заранее: одна ночь без сна, одно воспоминание, один год жизни, одно чувство. Юля узнаёт цену после.

Чем чаще она просит, тем труднее отказаться. Чем ближе он становится, тем тише квартира и тем меньше в ней Юли.

«Домовой на зарплате» — роман о зависимости, одиночестве и любви, которая умеет выставлять счёт.

16+ · Роман · Современная русская проза

Он не злой. Он одинокий. Но не корми его слишком часто.

Мария Ильинична Ветрова, из письма внучке

Часть первая. Осень. Наследство

Он уже у тебя.

Глава 1. Ключи

Утро начинается с того, что я не помню, как уснула.

Я лежу на диване, укрытая пледом, в одежде, в которой была вчера. В комнате серо. За окном моросит. На потолке трещина у люстры, похожая на реку. Я смотрю на неё и пытаюсь вспомнить сон. Сон был про бабушку. Она сидела на кухне и что-то писала. Я спрашивала: «Что ты пишешь?» Она поднимала голову и говорила: «Инструкцию».

Больше ничего.

На часах семь сорок. Я должна была встать в семь. Я вскакиваю, бьюсь коленом о стол, шиплю. Вчерашняя чашка стоит на полу у дивана. В ней остался чай, тёмный, с плёнкой. Я беру её, несу на кухню, ставлю в раковину. Кран течёт. Я подкручиваю. Он течёт.

В маленькой квартире всё слышно. Как сосед сверху двигает стул. Как в трубах гудит вода. Как лифт останавливается на седьмом и не открывается. Как тикают часы в комнате — бабушкины, с маятником, который она заводила каждое воскресенье. Я не завожу. Часы стоят на десяти минутах девятого. Но тиканье есть. Я уже привыкла. Наверное, это не часы. Наверное, это дом.

Я умываюсь, смотрю в зеркало. Лицо как лицо. Бледное, с тёмными кругами. Мне двадцать восемь, а выгляжу я на тридцать два. Может, на тридцать три. Я не умею определять возраст по себе. В зеркале я всегда одна и та же — уставшая женщина с пучком на голове и привкусом металла во рту.

Кофе я пью без сахара. Не потому что полезно. Потому что так быстрее. Я насыпаю ложку, заливаю кипятком, размешиваю и пью стоя, у окна. Во дворе дворник метёт листья. Листья мокрые, не метутся, он злится. На лавочке сидит женщина в красной куртке и кормит голубей. Голуби не едят. Женщина всё равно бросает.

Я надеваю пальто. Оно ещё не высохло с вечера. Я беру сумку, ключи, телефон. Ключи я всегда кладу в правый карман. Всегда. Это единственная моя привычка, которая помогает жить.

На лестнице пахнет сыростью. Я спускаюсь пешком, потому что лифт в последние месяцы стал застревать между этажами. На четвёртом встречаю соседа с собакой. Собака смотрит на меня и не виляет хвостом. Сосед говорит: «Доброе утро». Я говорю: «Доброе». Мы оба врём.

Метро на Бабушкинской в восемь утра — это отдельный вид чистилища. Люди стоят плотно, как книги на полке. Я втискиваюсь между мужчиной в куртке с капюшоном и женщиной с сумкой на колёсах. Пахнет мокрой шерстью, духами и кофе из стакана. Кто-то дышит мне в затылок. Я не оборачиваюсь. В метро лучше не оборачиваться.

Напротив сидит девочка лет семи. Она держит рюкзак на коленях и смотрит в телефон. Мать рядом читает сообщения. У обеих одинаковые брови. Я думаю: у меня тоже были такие брови, как у мамы. Сейчас не помню. Я вообще плохо помню себя до четырёх лет. Мама говорит, что я была тихая. Бабушка говорила, что я была громкая. Кто из них врёт, я не знаю.

Я выхожу на Чистых прудах. До работы семь минут пешком. Издательство «Верста» занимает первый этаж старого дома с лепниной и вечной сыростью в подвале. В холле пахнет бумагой и кофе. На стене висит портрет основателя, мужчины с бородой, который смотрит на всех с укором. Я здороваюсь с охраной. Охрана не отвечает. Она смотрит сериал на телефоне.

Мой стол у окна. На столе — рукопись «Окружающий мир. 3 класс». Второе издание. Я проверяю запятые, повторы и то, что авторы называют «фактическими неточностями». Вчера я нашла фразу: «Дом — это место, где тебя ждут». Я подчеркнула её красным и написала на полях: «Слишком категорично». Автор не согласился. Автор считает, что дети должны знать, что их ждут. Я считаю, что не всех ждут. Но это не моя книга.

Олег садится напротив. У него новая рубашка, синяя, с узким воротом. Он спрашивает:

— Ты вчера до скольки?

— До семи.

— А я до восьми. Виктор Аркадьевич опять переделал концепцию.

— Какую концепцию?

— Обложки. Он хочет, чтобы на учебнике третьего класса был ребёнок, который смотрит в будущее.

— А сейчас кто?

— Сейчас там просто дерево.

— Дерево лучше.

— Вот и я говорю. Но он хочет ребёнка.

Он вздыхает так, будто на его плечах лежит вся российская образовательная система. Я не спорю. Я открываю рукопись. На полях — мои вчерашние пометки, аккуратные, как строчки в тетради. Я никогда не писала в тетрадях аккуратно. Бабушка говорила: «У тебя почерк, как у врача». Я говорила: «Я и есть врач, только текстов».

В двенадцать звонит Виктор Аркадьевич. Он вызывает меня к себе. Кабинет у него маленький, заставленный папками. На стенах — дипломы и фотографии с выставок. Он спрашивает про рукопись, потом про сроки, потом долго говорит о том, что «сейчас дети другие». Я киваю. В какой-то момент он говорит:

— Юля, вы не хотите перейти на более серьёзный проект?

— Хочу.

— Хорошо. Тогда после нового года.

После нового года. Он говорит это в сентябре, как будто новый год — это другая планета, до которой можно долететь. Я выхожу и понимаю, что не верю ни одному его слову. Но в груди всё равно теплится что-то маленькое. Надежда — это такой орган, который не отключается даже у уставших людей.

В обед я иду в столовую в соседнем здании. Беру суп и гречку. Сажусь у окна. За окном — двор с детской площадкой, качели, мокрая листва. Я достаю телефон. Ира прислала фотографию: Соня в дождевике, счастливая, с зонтом. «Мы гуляем!» — пишет Ира. Я отвечаю: «Класс». Потом думаю, что «класс» — это слово из третьего класса. Я могла бы написать больше. Но не знаю что.

После обеда приходит мама. Не приходит. Звонит. Я вижу «Мама» на экране и не беру. Через минуту она пишет: «Позвони, когда сможешь». Я пишу: «На работе». Она пишет: «Хорошо». Мы обе хорошие. Мы обе не звоним.

В шесть я выхожу. Дождь кончился, но воздух мокрый. На Чистых прудах пахнет водой и мокрым асфальтом. Я иду к метро. У перехода стоит старуха с цветами. Цветы в целлофане, хризантемы, белые и жёлтые. Я покупаю три белые. Не знаю зачем. Бабушка любила хризантемы. Я везу их домой, как будто она меня ждёт.

Я подхожу к двери и понимаю, что ключей нет.

Я стою на лестничной клетке, держу пакет с молоком и хлебом. Пакет мокрый, молоко булькает. За дверью соседа работает телевизор. Голос диктора говорит про курс, потом про погоду, потом опять про курс. В подъезде пахнет мокрой обувью и чужой едой. Кто-то жарит лук.

Я проверяю карманы. Оба. Потом сумку. Потом опять карманы. Потом сажусь на корточки и смотрю в щель под дверью, хотя ключей там быть не может. Ключи не умеют просачиваться. Ключи вообще ничего не умеют. Они просто есть или их нет.

Их нет.

Я звоню в дверь. Конечно, никто не открывает. Я звоню ещё раз, длинно, и звук уходит в квартиру, как в колодец. Потом достаю телефон. Ира не отвечает. Мама не отвечает. Мама вообще редко отвечает до восьми, у неё вечером сериал и чай. Я пишу ей: «Всё нормально, я дома». Это неправда, но она прочитает и успокоится. Или не прочитает.

Я стою ещё минуту. Потом говорю вслух, тихо, без надежды:

— Ну помоги же.

Это не молитва. Это даже не просьба. Так говорят с заевшим краном или с принтером. В пустоту, чтобы не молчать. Бабушка всегда говорила: «Не говори в пустоту, там кто-нибудь может услышать». Я смеялась. Она не смеялась.

В кармане пальто что-то звенит.

Не в моём пальто. В бабушкином. Оно висит на вешалке у двери, тёмно-синее, с потемневшим меховым воротником, слишком широкое в плечах. Я не надевала его ни разу. Даже когда переезжала. Даже когда было холодно. Я не могла заставить себя надеть вещь, которая ещё пахнет ею.

Я подхожу. В кармане, глубоко, под сложенным платком, лежат ключи. Мои ключи. С брелком из прозрачного пластика, внутри — выцветшая фотография кота. Бабушка подарила мне этот брелок, когда я поступила. Кот был не мой. Кот был с календаря. Но она сказала: «Пусть будет, ты любишь котов». Я люблю котов.

Ключи тёплые.

Не как от кармана. Как от руки.

Я стою с ними в ладони, и на затылке у меня холодок. Не от сквозняка. Окна закрыты. Я слышу, как в глубине квартиры, за закрытой дверью комнаты, скрипит половица. Один раз. Коротко.

Потом тишина.

Я открываю дверь.

В прихожей темно. Я включаю свет, и лампочка мигает, как всегда. Пакет с молоком я ставлю на тумбу. Снимаю пальто. Вешаю рядом с бабушкиным. Оно кажется мне меньше, чем раньше.

Я ставлю цветы в банку. В вазу боюсь: ваза бабушкина, тонкая, она может разбиться. Банка стоит на подоконнике, и в ней отражается окно. Я смотрю на неё и думаю: вот и всё, что осталось от дня. Банка с цветами. Три белые хризантемы. Никто не умер.

— Спасибо, — говорю я и осекаюсь.

В квартире становится холодно. Резко, как будто открыли окно. Я оборачиваюсь. Окно закрыто. Форточка закрыта. Холод идёт не от окна. Он идёт отовсюду и ниоткуда, ровный, как из морозильника.

— Я не то сказала, — говорю я тихо. — Я не прошу.

Холод держится ещё секунду. Потом отпускает. Медленно, как будто кто-то сжалился.

Я стою в прихожей и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Я не знаю, что это было. Я не хочу знать.

Вечер идёт как обычно. Я разогреваю суп из банки, ем стоя, смотрю в телефон. В ленте кто-то купил квартиру, кто-то родил, кто-то открыл бизнес. Я листаю и чувствую, как во мне становится тише. Не спокойнее. Тише, как в вате.

На работе сегодня Олег сказал: «Юля, ты какая-то потухшая». Сказал не со злом. Сказал так, как говорят про старую лампочку, которую пора заменить. Я ответила: «Я всегда такая». Он засмеялся. Я тоже. Потом пошла в туалет и посидела там пять минут, просто чтобы никто не видел моего лица.

Мне двадцать восемь. Я младший редактор в издательстве учебной литературы. Я проверяю запятые в учебниках для третьего класса. «Окружающий мир». В этом мире всё объяснимо: вода мокрая, листья осенью падают, родители любят детей. В учебниках всё так. В жизни — не всегда.

Я мою чашку. Ставлю её на полку. Она встаёт криво. Я поправляю. Она встаёт криво. Я поправляю ещё раз. Потом закрываю шкаф и иду в комнату.

В одиннадцать звонит Ира.

Я знаю, что это она, ещё до того, как беру телефон: у неё стоит рингтон, который я поставила случайно и не поменяла. Что-то бодрое, из рекламы. Я смотрю на экран. «Ира». Беру.

— Ты не спишь? — спрашивает она шёпотом.

— Нет.

— Я на кухне. У нас Соня не спит, у неё зубы. То есть не зубы, зубы уже все. Что-то с ушами. Мы были у врача, он сказал, что всё нормально, но она плачет. Дима спит, как убитый. Я сижу и ем печенье.

— В час ночи?

— В полвторого. Не осуждай.

— Я не осуждаю.

— Ты какая-то тихая.

— Я всегда тихая.

— Нет. Ты всегда злая. Это разные вещи.

Я смеюсь. Ира тоже. В трубке слышно, как она жуёт. Потом говорит:

— Приезжай в субботу. Дима сделает шашлык, Соня тебе покажет свой рисунок. Она нарисовала кота. Кот похож на собаку, но она говорит, что это кот. Кирюха опять заболел, но это ерунда, сопли.

— В субботу не могу.

— Почему?

— Работа.

— В субботу?

— Да.

Это ложь. В субботу у меня нет работы. В субботу у меня ничего нет. Но я не могу поехать к Ире, потому что там будет нормальная жизнь, а я не знаю, что делать с нормальной жизнью. Я смотрю на неё, как на чужой язык.

— Ладно, — говорит Ира. — Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю.

— Тогда почему ты не приезжаешь?

— Потому что я устала.

— От чего?

Я молчу. В трубке скрипит стул. Ира вздыхает.

— Ладно. Позвони, когда сможешь.

— Позвоню.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол. Смотрю на него. Он гаснет. В чёрном экране отражается моё лицо, и оно кажется мне чужим.

Я вспоминаю, как бабушка ставила под порог соль. Каждый месяц, первого числа, брала щепотку и сыпала в угол, у двери. Я спрашивала: «Зачем?» Она говорила: «От сквозняка». Я говорила: «Соль не закрывает сквозняк». Она говорила: «Эту дверь закрывает». Я тогда не поняла. Сейчас — почти.

Я иду в комнату. По дороге останавливаюсь и смотрю на порог. Там, в углу, белеет тонкая полоска. Кто-то сыпал соль недавно. Я не сыпала. У меня нет соли.

Комната большая для однушки. Диван, стол, комод, шкаф, кресло. На полу — старый паркет, скрипучий, с тёмными полосами. Я сплю на диване. Кровать бабушки стоит в углу, застеленная, как будто она сейчас вернётся. Я не могу её разобрать. Не могу снять бельё. Не могу постирать. Мне кажется, если я её разберу, бабушка умрёт окончательно.

Я ложусь. Укрываюсь пледом. Телефон показывает двадцать три сорок. Я включаю подкаст про людей, которые бросили работу и уехали к морю. Голос у ведущей бодрый, как утренняя зарядка. Я слушаю пять минут, потом выключаю. В квартире становится слышно всё.

Холодильник. Трубы. Лифт за стеной. Дождь.

И ещё что-то.

Не звук. Ощущение. Как будто в комнате есть ещё один воздух. Он не двигается, но он есть. Я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Потолок белый, с трещиной у люстры. Трещина похожа на реку.

Я говорю вслух:

— Если ты есть, не мешай.

Тишина.

— И не скрипи. Я знаю, что это дом. Дома скрипят.

Дом не отвечает.

Я поворачиваюсь на бок. Подушка тёплая. Я закрываю глаза. И в этот момент на моё плечо что-то опускается.

Не рука. У руки есть вес и форма. Это просто давление. Тёплое, лёгкое, как если бы кто-то положил ладонь и сразу убрал. Я замираю. Сердце начинает бить в горле. Я считаю до пяти. Давление не повторяется.

Я лежу так долго. Потом сажусь. Включаю свет. В комнате никого. Конечно, никого. Я смотрю на кровать бабушки. Подушка на ней лежит чуть иначе, чем утром. Или мне кажется.

Я беру телефон. Хочу написать Ире: «У меня в квартире кто-то есть». Но это звучит как сумасшествие. Я пишу: «Ты спишь?» Ира не отвечает. Она спит. У неё дети, муж, нормальная жизнь. У неё нет времени на мои ночные фокусы.

Я иду на кухню. Пью воду. Смотрю в окно. Во дворе горят два фонаря. Один мигает. На лавочке сидит кто-то в капюшоне, но это, наверное, пакет с мусором. Я не разглядываю.

На кухне пахнет сухой травой.

Не едой. Не пылью. Сухой травой и воском. Так пахли бабушкины свечи, которые она зажигала перед иконами. Я не знаю, откуда здесь этот запах. Окно закрыто. Форточка закрыта. Я проверяю. Запах остаётся.

— Ладно, — говорю я. — Кто бы ты ни был, выключи запах.

Запах не выключается.

Я возвращаюсь в комнату. Ложусь. Смотрю в потолок. Я не верю в домовых, духов и прочую ерунду. Я редактор учебной литературы. Я знаю, что мир состоит из параграфов и правил. В параграфе про окружающий мир нет места сухой траве в закрытой квартире.

Но я также знаю, что ключи были в кармане пальто, которое я не надевала.

И я знаю, что пахнет.

Я лежу до утра. Сон приходит в пять, тяжёлый, как чужая шуба. Мне снится бабушка. Она сидит на кухне и что-то пишет. Я спрашиваю: «Что ты пишешь?» Она поднимает голову и говорит: «Инструкцию». Я хочу спросить, какую, но не успеваю.

Будильник звонит в семь.

Я встаю с ощущением, что всю ночь таскала мебель. На кухне чашка стоит не там, где я её оставила. Я ставлю её на место. Она снова оказывается не там. Я смотрю на неё секунду. Потом беру и переставляю в шкаф, подальше.

На работе я три раза перечитываю один абзац про круговорот воды в природе. Вода испаряется, конденсируется, выпадает. Всё возвращается. Я думаю: а что возвращается ко мне?

Олег приносит кофе. Говорит:

— Ты сегодня как зомби.

— Спасибо, — говорю я. — Ты очень внимательный.

Он смеётся. Я тоже. В этот момент у меня на затылке снова холодок. Я оборачиваюсь. За спиной — шкаф с папками и окно. За окном — серое утро, мокрые крыши, провода.

Никого.

Я возвращаюсь к круговороту воды. Вода испаряется. Вода возвращается. В учебнике это называется равновесием.

Дома вечером я первым делом проверяю бабушкино пальто. Карман пустой. Ключи лежат в моей сумке, где я их оставила утром. Всё на месте.

Я стою в прихожей и слушаю тишину. Она не пустая. Она ждёт.

— Ладно, — говорю я тише. — Живи.

И иду мыть чашку.

Глава 2. Комод

В субботу я решаю разобрать комод.

Не потому что готова. Потому что нотариус просит документы. «Свидетельство о праве собственности, договор передачи, технический паспорт». Я записала это на листке и повесила на холодильник. Листок висит три недели. Каждый раз, когда я открываю холодильник, он смотрит на меня, как укор.

Утром я встаю раньше будильника. За окном серо, моросит. В квартире холодно. Батареи ещё не включили. Я надеваю бабушкин свитер — толстый, коричневый, с растянутыми локтями. Он пахнет нафталином и немного — сухой травой. Я не думаю об этом. Я просто надеваю.

На кухне пью кофе, смотрю в телефон. Ира прислала видео: Соня танцует под песню, которую я не знаю. Я смотрю пять секунд и выключаю. Потом включаю снова. Смотрю до конца. Соня смеётся. Ира за кадром говорит: «Покажи тёте Юле, как ты умеешь». Тётя Юля сидит на кухне в бабушкином свитере и не знает, что сказать.

Перед комодом я звоню маме.

Она берёт после третьего гудка. У неё всегда одинаковый голос, как будто она только что оторвалась от чего-то важного, хотя я знаю, что она сидит на кухне и смотрит сериал.

— Да, Юля.

— Привет. Я разбираю бабушкины документы.

— Ну.

— Нотариус просит свидетельство и договор. Они в комоде. Я хотела спросить, ты не знаешь, где именно?

— В верхнем ящике. Под синей папкой.

— Я его ещё не открыла. Он заперт.

— Значит, ключ где-то есть.

Пауза. В трубке слышно, как работает телевизор. Кто-то в нём смеётся. Мама приглушает звук.

— Мам.

— Что?

— Бабушка тебе ничего не говорила? Про документы? Про... — я не знаю, как спросить. — Про верхний ящик?

— Говорила, что там бумаги.

— А ещё?

— Юля, я не помню. Я давно там не была.

Она говорит это спокойно. Я слышу в её голосе не холод, а усталость. Мы обе устали. Только она устала от своей жизни, а я — от своей.

— Ладно, — говорю я. — Найду.

— Найдёшь, — соглашается она. — Ты у меня упорная.

Я не знаю, комплимент это или диагноз. Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю на него. «Ты у меня упорная». Мама редко говорит «у меня». Обычно она говорит «ты». «Ты упорная». Как будто я сама по себе, без неё.

Я допиваю кофе. Иду в комнату. Комод стоит у стены, между окном и шкафом. Тёмный, тяжёлый, с семью ящиками. Верхний ряд — три маленьких. Средний — два больших. Нижний — два совсем больших, для белья. На комоде — кружевная салфетка, очки, фарфоровая балерина с отбитой рукой. Я трогаю балерину. Она холодная.

— Ну, — говорю я вслух. — С чего начнём?

Дом не отвечает. Дом ждёт.

Я начинаю снизу. Это правило я вычитала в какой-то статье про уборку: «Начинайте с того, что не вызывает эмоций». Нижние ящики не вызывают эмоций. Там бельё. Простыни, наволочки, полотенца, сложенные в аккуратные прямоугольники. Бабушка складывала бельё так, что оно становилось похожим на книги. Я вынимаю стопку. Пахнет стиральным порошком и старым деревом. На дне — газета за 2014 год. Я разворачиваю. В газете статья про урожай и телепрограмма. Я смотрю на дату. Бабушка хранила газету одиннадцать лет. Может, собиралась прочитать.

Под газетой — коробка из-под конфет. В коробке пуговицы. Много пуговиц. Металлические, пластмассовые, перламутровые. Я сажусь на пол и перебираю их. Это странное занятие: держать в руках чужие пуговицы и думать о том, что каждая из них когда-то была пришита к какой-то вещи, которую носил человек, которого больше нет. Я нахожу пуговицу от бабушкиного пальто. Синяя, с четырьмя дырочками. Я помню это пальто. Бабушка носила его в ноябре, когда ходила за хлебом. Оно было синее, с воротником из искусственного меха. Я в детстве гладила этот воротник. Он был мягкий и колючий одновременно.

Я кладу пуговицу в карман свитера. Не знаю зачем. Наверное, чтобы она была не одна.

Я помню, как бабушка разбирала этот комод. Мне было лет семь. Она доставала вещи и раскладывала их на диване: простыни, полотенца, старые платья. Я сидела рядом и задавала вопросы. «А это что? А это чьё? А почему ты не выбрасываешь?» Бабушка отвечала терпеливо, как отвечают детям, которые ещё верят, что у каждой вещи есть история.

— Это твоего деда рубашка. Он в ней на свадьбу ходил. Не на нашу, на чужую. Мы потом эту свадьбу вспоминали двадцать лет.

— А это?

— Это твоей мамы платье. Она в нём в садик ходила. Ей было четыре.

— А почему оно такое маленькое?

— Потому что она была маленькая.

Я брала платье и прикладывала к себе. Оно было мне мало. Я не понимала, как мама могла быть такой маленькой. Мне казалось, она всегда была взрослой. Наверное, ей тоже казалось, что я всегда была взрослой.

Бабушка закрывала ящики по одному. Верхний, правый, она никогда не открывала при мне. Я спросила один раз: «А что там?» Она сказала: «Бумаги». Я спросила: «Какие?» Она сказала: «Скучные». И всё. Больше я не спрашивала. В детстве я думала, что там лежат деньги или письма от тайного возлюбленного. Взрослой я думала, что там документы на квартиру. Оказалось, и то и другое. Только возлюбленный был не тайный. Он был вообще не человек.

Я открываю средние ящики. Документы. Коммунальные квитанции, старые рецепты, инструкции к технике, которая уже сломалась. Я нахожу паспорт бабушки. Он ещё не сдан. В паспорте фотография: женщина лет шестидесяти, с короткой стрижкой и строгим лицом. Я смотрю на неё и не узнаю. Бабушка всегда казалась мне старой. А здесь она просто взрослая. Моложе, чем я сейчас. Это открытие бьёт меня под дых. Я закрываю паспорт и кладу его в сторону.

В нижнем ящике среднего ряда — фотографии. Много. Чёрно-белые, цветные, выцветшие. Я вынимаю пачку. На верхней — бабушка с дедом. Они стоят на фоне реки. Бабушка в платье в горох, дед в рубашке с коротким рукавом. Дед смеётся. Я не помню его смеющимся. Я помню его в кресле, с газетой и запахом табака. Он умер, когда мне было двенадцать. Мне казалось, он всегда молчал. На фотографии он смеётся.

Я переворачиваю снимок. На обратной стороне — «Торжок, 1963». Торжок. Бабушка родилась под Торжком. Она рассказывала про дом, про реку, про яблоню в саду. Я слушала вполуха. Теперь я не помню подробностей. Я помню только, что она говорила: «В доме всегда кто-то был. Даже когда никого не было».

Деда я помню плохо. Помню кресло у окна, газету, запах табака. Он был большой, молчаливый, с руками в трещинах. Работал на заводе, водил «Москвич», любил рыбачить. Когда я приезжала, он говорил: «Ну, что нового, учёный?» Я рассказывала про школу. Он слушал и кивал, как будто я говорила что-то важное. Может, для него это и было важно.

Он умер, когда мне было двенадцать. Я помню больницу, коридор с зелёными стенами, бабушку в чёрном платке. Помню, как мама сказала: «Всё, Юля, поехали». Я не плакала. Я не понимала, что это навсегда. Наверное, в двенадцать ещё не понимают. Или понимают, но не верят.

После похорон бабушка стала другой. Она всё время что-то искала: очки, ключи, рецепты. Один раз спросила: «Юля, а как звали твоего деда?» Я сказала: «Николай». Она кивнула и записала на листке. Я тогда подумала, что она шутит. Потом она спрашивала ещё раз. И ещё. К семидесяти она забыла его имя совсем. Врач говорил: возраст. Я думала: горе. Теперь я знаю: это была плата.