Домовой на зарплате

Мама на похоронах не плакала. Она стояла ровно, в чёрном пальто, и держала сумку обеими руками, как будто боялась, что её вырвут. Люди подходили, говорили соболезнования. Она кивала. Я стояла рядом и держала её за локоть. Мне казалось, если я отпущу, она упадёт. Она не упала. Она вообще никогда не падала. Иногда мне хотелось, чтобы она упала. Чтобы я могла её поднять.

Я смотрю на фотографию. Дед смеётся. Бабушка смотрит в объектив, серьёзная, как на паспорте. Между ними — расстояние в полшага. Они не держатся за руки. Может, так было принято. Может, они уже тогда устали друг от друга. Я не знаю. Я знаю только, что она забыла его имя, а он не мог её защитить. Никто никого не может защитить. Мы просто стоим рядом и делаем вид, что можем.

Я откладываю фотографию. Беру следующую. На ней — мама. Молодая, лет двадцати, с длинными волосами и круглыми глазами. Она стоит у окна, держит чашку. За окном снег. Мама улыбается. Я не помню, чтобы она так улыбалась. Сейчас она улыбается только уголком рта, вежливо, как в поликлинике.

Следующая фотография — я. Лет пять. В платье с воротником, с бантом на голове. Сижу на полу и рисую. Рядом — бабушкины ноги в тапках. Я помню этот пол. Помню, как пахло краской. Помню, как бабушка говорила: «Ты у меня художница». Больше ничего не помню. До четырёх лет — чёрная дыра. Я уже давно не думаю об этом. У всех плохая память на детство. У всех.

Я собираю фотографии в пачку. Откладываю. В нижнем ящике, под ними, лежит что-то твёрдое. Я запускаю руку. Это шкатулка. Маленькая, деревянная, с резной крышкой. Я открываю. Внутри — кольцо, серёжка без пары, крестик на цепочке и ключ. Маленький, латунный, с бородкой. Он не похож на ключ от квартиры. Он похож на ключ от чего-то старого.

Я смотрю на верхний ряд ящиков. Три маленьких. Левый открывается легко — там нитки и иголки. Средний открывается — там аптечка, просроченные таблетки, бинт. Правый не открывается. Я тяну. Он не поддаётся. Я тяну сильнее. Дерево скрипит, но ящик стоит.

Я вспоминаю последний месяц бабушки. Она лежала в больнице, в палате на четверых. У окна лежала женщина с переломом шейки бедра и всё время звала сына. У двери — тихая старушка, которая не говорила вообще. Бабушка лежала посередине, худая, с жёлтым лицом и руками, которые стали слишком большими для её тела.

Я приходила после работы. Приносила сок, печенье, носки. Она почти не ела. Смотрела в окно. Один раз сказала:

— Юля, ты не сердись на маму.

— Я не сержусь.

— Сердишься. Я знаю. Ты вся в меня.

Я поправила ей одеяло. Она взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные, сухие, как ветки.

— Если я что-нибудь скажу не то, — сказала она, — ты не пугайся. Это не я. Это он.

— Кто он?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были ясные, как в молодости. Потом она моргнула, и взгляд стал другим, мутным, старческим.

— В верхнем ящике, — сказала она. — Правом. Ключ в чае.

— В каком чае?

— В чае, — повторила она и закрыла глаза.

Я тогда решила, что это обезболивающие. Или возраст. Или страх. Я спросила у врача, не надо ли что-то поменять. Врач сказал: «Она в сознании, но устала». Я посидела ещё полчаса и уехала. На следующий день она уже не говорила. Через неделю её не стало.

Я смотрю на правый ящик. «Ключ в чае». В жестяной банке из-под чая. Бабушка сказала это за месяц до смерти. Я не послушала. Я никогда не слушала.

Я сажусь на пол, смотрю на ключ в руке. Потом встаю, иду на кухню. Там, в шкафчике, стоит жестяная банка из-под чая. Бабушка хранила в ней что-то, я не знаю что. Я открываю. Внутри — сухие чаинки, обрывок рецепта и ещё один ключ. Тоже маленький, но другой. Я возвращаюсь в комнату. Первый ключ не подходит к верхнему ящику. Второй — подходит.

Замок щёлкает.

Ящик выезжает медленно, как будто ему тяжело.

Внутри — папка. Тёмно-синяя, с завязками. На папке надпись бабушкиным почерком: «Документы». Я развязываю. Свидетельство о собственности. Технический паспорт. Договора передачи нет. Я перебираю бумаги ещё раз. Нет. Может, он лежит где-то ещё. Может, нотариус обойдётся. Я откладываю эту мысль. Потом. Сейчас — конверт.

Под бумагами — конверт. Белый, без марки. На конверте написано: «Юле. Лично».

Почерк бабушки. Буквы ровные, с наклоном вправо. Внизу — маленький крестик. Она всегда ставила крестик вместо подписи. Говорила: «Чтобы не подделали». Как будто кому-то нужно было подделывать её подпись.

Я держу конверт. Он тонкий. Внутри — несколько листов. Я не открываю. Я сижу на полу, в бабушкином свитере, среди пуговиц и фотографий, и смотрю на конверт. В комнате тихо. Так тихо, что я слышу, как у меня стучит кровь в ушах.

За окном проезжает машина. Вода из-под колёс шуршит по асфальту. В соседней квартире кто-то роняет ложку. Мир продолжается. А в этой комнате как будто остановился воздух.

На затылке у меня холодок. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что за спиной никого. Я знаю, что это не так.

— Это ты? — спрашиваю я.

Тишина.

— Это ты положил ключи в пальто?

Тишина.

Я смотрю на конверт. Потом на комод. Потом на окно. В стекле отражается комната: я на полу, ящики, шкаф. И ещё что-то. Я не успеваю разглядеть. Отражение мутное, как всегда. Я отвожу взгляд.

— Ладно, — говорю я. — Если это ты, скажи честно: ты умеешь читать?

Тишина. Потом — скрип. Короткий, в районе двери. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу.

Я смеюсь. Смех выходит нервный, короткий. Я зажимаю рот рукой. Мне вдруг становится страшно не от того, что кто-то есть, а от того, что я с ним разговариваю. Как с котом. Как с пустотой. Как бабушка.

Я кладу конверт на стол. Встаю. Подхожу к окну. На улице дождь усилился. Люди идут под зонтами, спрятав лица. На детской площадке никого. Качели качаются от ветра. Я смотрю на них и думаю: если я сейчас обернусь, конверт будет лежать на другом месте. Или не будет. Я не оборачиваюсь. Я стою и смотрю на качели, пока они не перестают качаться.

Потом сажусь за стол. Включаю лампу. Конверт лежит передо мной. Белый, тонкий, с надписью «Юле. Лично». Я беру нож для бумаг. Вожу им под клапаном. Бумага сопротивляется, потом поддаётся. Внутри — три листа, исписанных с двух сторон. Почерк ровный, но в некоторых местах буквы прыгают, как будто рука уставала.

Я разворачиваю первый лист.

«Юленька.»

И всё. Дальше я не читаю. Не потому что не хочу. Потому что в этот момент в прихожей звонит телефон. Не мой. Бабушкин. Старый, с диском. Он стоит на тумбе и звонит так, как будто бабушка сейчас снимет трубку.

Я иду в прихожую. Телефон замолкает. Я стою перед ним. Диск блестит. На нём нет пыли. Я касаюсь его пальцем. Металл холодный.

В комнате, за спиной, что-то тихо скрипит. Я не оборачиваюсь.

— Ладно, — говорю я. — Я прочитаю.

И возвращаюсь к столу.

Глава 3. Письмо

Я читаю письмо три раза.

Первый раз — быстро, как читают инструкцию к лекарству, которое всё равно не собираешься пить. Второй — медленно, спотыкаясь о знакомые буквы. Третий — вслух, чтобы услышать бабушкин голос. Он получается плохо. Я не умею подражать ей. У неё был голос с хрипотцой, как будто она всю жизнь говорила через силу. У меня голос ровный, городской, без корней.

ПИСЬМО БАБУШКИ · I

Юленька.

Если ты читаешь это, значит, я не успела сказать главное. Я собиралась. Каждый раз собиралась — и откладывала. Сначала ты была маленькая. Потом подросток. Потом у тебя была эта работа, потом я заболела. Теперь вот пишу. Руки дрожат, но пишу.

Не выбрасывай. Даже если не поверишь. Особенно если не поверишь.

Он уже у тебя. Он был у меня сорок лет. Может, больше — я не помню. Был у моей матери — не у неё, у дома, но потом пошёл за мной. Теперь он твой. Я не знаю, как это объяснить, чтобы ты не испугалась. Он не стоит в углу и не смотрит. Он вообще не показывает себя. Он просто есть — как сквозняк, как половица, как запах, который не от чего.

Ты его почувствуешь. Холодок на затылке. Сухая трава и воск. Иногда — рука на плече. Не оборачивайся. Это не опасно. Это он.

Он делает, о чём попросишь. Не сразу, не как в сказке, но делает. Только не проси много. И не проси за других.

Запомни, пока читаешь. Я напишу коротко, потому что длинно ты не дочитаешь.

01 Не проси в полночь. В полночь он ближе, и цена другая.

02 Не благодари вслух. «Спасибо» он тоже слышит как просьбу.

03 Не называй его по имени. У него нет имени. Если назовёшь — придёт.

04 Не оставляй после заката открытой балконную дверь.

05 Если пахнет гарью — молчи и жди. Ничего не проси в этот момент.

06 Не проси за других. Особенно за маму.

07 Соль под порог. Меняй раз в месяц. Не спрашивай зачем.

08 Если он греет плечо — не оборачивайся.

Это не всё. Но остальное я не могу написать. Не потому что нельзя, а потому что не помню.

Вот тебе моё главное признание: я не помню половину своей жизни. Я помню тебя. Тебя я помню всю. Каждый день, каждую царапину, каждое платье. Это единственное, что осталось целым.

Он не злой. Он одинокий. Но не корми его слишком часто. Я кормила. Сорок лет. И теперь не могу вспомнить, как звали моего мужа. Твоего деда. Я помню, что его звали Николай, потому что записала. А лица не помню. Не пугайся. Это не он плохой. Это я не остановилась вовремя.

Юля. Если станет совсем тихо — не радуйся. Тишина — это когда он уже взял.

Не спрашивай, чем платила я. Я не отвечу. Я уже не помню.

Целую тебя в макушку.

Твоя бабушка.

P.S. Если найдёшь второе письмо — не читай сразу. Прочитай, когда уже нельзя будет не читать.

Когда я заканчиваю, в комнате становится очень тихо.

Не так, как ночью. Дневная тишина другая: в ней слышно машины, лифт, чью-то музыку за стеной. Но сейчас я слышу только своё дыхание. И ещё — как тикают часы. Те, которые стоят.

Я кладу листы на стол. Разглаживаю рукой. Бумага тонкая, почти папиросная, с водяными знаками. В правом верхнем углу — бурое пятно, похожее на чайное. Внизу — крестик. Бабушкин крестик, короткий и косой.

Я смеюсь. Сначала тихо. Потом громче. Смех выходит странный, как кашель. Я смеюсь и говорю вслух:

— Домовой. На зарплате. Господи, бабушка.

Я встаю. Прохожу по квартире. В прихожей — никого. В ванной — никого. На кухне — никого. Я открываю шкаф. Платья висят рядком, как школьники на линейке. Я закрываю. Заглядываю под кровать. Там пыль и старый чемодан. Я открываю балкон. Холодный воздух бьёт в лицо. На балконе — ящик с банками и сушёная рябина. Никого.

В прихожей я трогаю бабушкин телефон. Диск холодный. Провод обрезан — давно, аккуратно, под самый корень. Я не помню, кто его обрезал. Наверное, бабушка. Наверное, когда отключала стационарный. Но тогда зачем он звонил вчера?

Я не нахожу ответа. Я вообще больше ничего не нахожу.

— Ну и где ты? — спрашиваю я.

Тишина.

— Покажись, если ты есть.

Тишина. Потом — скрип. Где-то в районе шкафа. Я оборачиваюсь. Шкаф стоит. Дверца закрыта. Я подхожу, открываю. Платья. Пальто. Пусто.

Я сажусь на диван. Беру телефон. Открываю поиск. Набираю: «домовой в квартире что делать». Выпадает тысяча ссылок. «Как задобрить домового», «Приметы и суеверия», «Домовой — дух дома в славянской мифологии». Я читаю одну статью. Там написано: домовой живёт за печкой, любит молоко и хлеб, может душить по ночам. Я читаю и чувствую, как во мне всё сжимается. Это не про меня. У меня нет печки. У меня есть газовая плита и микроволновка.

Я закрываю телефон. Смотрю на письмо. «Он был у меня сорок лет». Сорок лет. Бабушка прожила в этой квартире пятьдесят. Значит, он появился раньше. «Был у моей матери — не у неё, у дома, но потом пошёл за мной». У какой матери? У прабабушки? Я не знаю прабабушку. Она умерла до моего рождения. Бабушка говорила о ней редко: «Мать была строгая». И всё.

Я беру письмо и читаю ещё раз. Теперь я замечаю то, что пропустила. «Не проси за других. Особенно за маму». Почему за маму? Что с мамой? Я смотрю на эту строчку долго. Потом кладу письмо на стол и иду на кухню.

На пороге, в углу, белеет соль.

Я останавливаюсь. Присаживаюсь. Соль лежит тонкой полоской, как её сыплют от тараканов. Я трогаю пальцем. Она сухая, крупная, сероватая. Я не покупала соль. У меня вообще нет соли. Я не готовлю. Я ем суп из банки и пью кофе.

— Кто это сделал? — спрашиваю я.

Дом молчит.

Я беру телефон. Звоню маме. Она берёт после пятого гудка.

— Мам, скажи, бабушка верила в домовых?

Пауза. В трубке — телевизор.

— Что?

— В домовых. В духов. В такую ерунду.

— Юля, ты чем занимаешься?

— Разбираю вещи. Нашла письмо.

— Какое письмо?

— Бабушкино. Она пишет про какого-то... — я осекаюсь. — Про духа, который живёт в квартире.

Мама молчит. Потом говорит:

— Бабушка всегда была суеверная. Соль под порог, свечки, «не говори в пустоту». Я думала, это возраст.

— А ты не находила ничего? Ну, письма? Или ещё что-то?

— Нет.

Она говорит быстро. Слишком быстро. Я слышу, как она затягивается сигаретой. Она бросила курить пять лет назад, но иногда курит на балконе, когда никто не видит. Я знаю это по звуку.

— Мам.

— Что?

— Ты помнишь своё детство?

Пауза. Длинная. Телевизор что-то говорит, мама не слушает.

— Плохо, — говорит она. — А что?

— Просто спросила.

— Юля, у меня сериал. Позвони завтра.

— Хорошо.

Она кладёт трубку. Я смотрю на телефон. На экране — её имя и фотография, которую я поставила наугад: она в парке, улыбается. Я не помню, когда это было. Может, в Твери. Может, в Москве. Может, это вообще не она.

Я звоню Ире.

Она берёт сразу. На заднем плане — мультики и голос Сони.

— Ты чего? — спрашивает Ира. — Что-то случилось?

— Нет. То есть случилось. Я нашла письмо.

— От кого?

— От бабушки. Предсмертное. Там написано, что в квартире живёт домовой. И что он выполняет просьбы. И что за это надо платить.

Пауза. Мультики говорят что-то про зайца.

— Ты пьяная?

— Нет.

— Тогда я не понимаю.

— Я тоже.

Я читаю ей письмо. Не всё, только куски. Про ключи, про соль, про «не проси за маму». Ира слушает молча. Потом говорит:

— Юль, это очень... образно.

— Это не образно. Это написано на бумаге.

— Мало ли что написано. Она была старая. Может, у неё начиналось...

— Что начиналось?

— Ну, ты понимаешь.

Я понимаю. Она имеет в виду деменцию. Я тоже об этом думала. Но бабушка до последнего месяца была в ясном уме. Она помнила, где лежат документы. Она помнила, что я не люблю лук. Она забыла имя мужа, но это было раньше.

— Она не была сумасшедшей, — говорю я.

— Хорошо, — говорит Ира мягко. — Не была. Юль, а ты сейчас где?

— Дома.

— Одна?

— Да.

— Хочешь, я приеду? Дима посидит с детьми.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у тебя своя жизнь.

— У меня не своя жизнь. У меня твоя жизнь, только с детьми и мужем.

Я смеюсь. Ира тоже. Потом она говорит:

— Ты давно не приезжала.

— Знаю.

— Соня спрашивает про тётю Юлю. Я говорю, что тётя Юля работает. Она думает, что ты работаешь в зоопарке.

— Почему в зоопарке?

— Потому что ты однажды сказала, что твоя работа — цирк. Она запомнила.

Я смеюсь. В груди становится тепло. Потом Ира говорит:

— Юль, серьёзно. Если тебе страшно, приезжай. У нас есть диван. Или надувной матрас. Кирюха будет спать с нами, а ты — в детской.

— Я не могу.

— Почему?

Я молчу. В трубке слышно, как Соня зовёт маму. Ира вздыхает.

— Ладно, — говорит она. — Позвони, если что. И не читай на ночь всякую ерунду.

— Хорошо.

— И приходи в субботу. Без «не могу».

— Постараюсь.

Мы прощаемся. Я кладу телефон. В комнате пахнет сухой травой. Я не оборачиваюсь. Я уже знаю, что никого не увижу.

Я вспоминаю девятый день.

После похорон мы собрались в этой квартире. Пришли родственники: тётя Лариса, двоюродный дядя Володя, ещё какие-то люди, которых я видела первый раз. На столе были кутья, блины, холодец. Мама стояла у окна и не ела. Я разливала чай.

Тётя Лариса сказала:

— Мария всегда говорила, что в доме есть хозяин. Помните? «Хозяюшко». Она ему молоко ставила.

Я тогда удивилась. Я думала, «Хозяюшко» — это кличка кота. У бабушки был кот, давно, до моего рождения. Звали его Пушок.

Мама сказала:

— Лариса, не надо.

— А что такого? Человек умер. Можно вспомнить.

— Не надо, — повторила мама.

Больше никто не говорил. Мы ели холодец и говорили про погоду. А я смотрела на блюдце у батареи. На нём было молоко. Я подумала, что бабушка забыла убрать. Потом забыла сама.

Теперь я понимаю: блюдце стояло не просто так. И молоко в нём было свежее. Я не помню, кто его наливал. Наверное, никто. Наверное, оно появлялось само.

Я возвращаюсь в комнату. Письмо лежит на столе. Я беру его, складываю в конверт, кладу в правый ящик комода. Запираю. Ключ — в банку из-под чая. Я стою посреди комнаты и говорю:

— Я не буду просить. Слышишь? Ничего мне не надо.

Тишина. Потом — очень тихо — в стене что-то щёлкает. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Или как будто дом вздохнул.

Я иду на кухню. Включаю чайник. Смотрю на соль. Потом беру веник и сметаю её в совок. Высыпаю в мусорное ведро. Мою пол. Когда заканчиваю, в углу чисто. Я смотрю на это место и чувствую странное удовлетворение. Как будто что-то доказала.

Ночью я просыпаюсь от холода.

Не от того, что холодно. Одеяло тёплое. Холодно в одном месте — на затылке. Как будто кто-то приложил к шее что-то ледяное и убрал. Я лежу, не двигаясь. Смотрю в потолок. Трещина на месте.

— Это ты? — спрашиваю я шёпотом.

Тишина.

— Ты читал письмо? Ты знаешь, что я не буду просить?

Тишина. Потом на плечо опускается тепло. Лёгкое, как рука. Я замираю. Тепло держится секунду и уходит.

Я лежу с открытыми глазами до утра. Я не боюсь. То есть боюсь, конечно. Но есть другое чувство, которое я не могу назвать. Как будто в пустой квартире стало на одного человека больше. И этот человек — не человек.

Утром я иду на работу. В метро я стою у двери и смотрю на своё отражение. В стекле — уставшая женщина в сером пальто. За её спиной — вагон, люди, огни. И ещё что-то. Тёмное пятно, которое не двигается вместе с вагоном. Я отвожу взгляд. Смотрю на телефон. Читаю новости. Ничего не понимаю.

На работе Олег спрашивает:

— Ты чего такая?

— Какая?

— Как будто привидение увидела.

Я смеюсь. Слишком громко. Олег смотрит на меня странно. Я говорю:

— Не выспалась.

— А, — говорит он. — Бывает.

Он отворачивается. Я открываю рукопись. «Окружающий мир». Дом — это место, где тебя ждут. Я беру красную ручку и подчёркиваю эту фразу. Потом ставлю вопросительный знак на полях. Потом стираю. Потом ставлю снова.

Вечером дома я первым делом смотрю на порог. Соль не появилась. Я говорю себе: конечно, не появилась. Ты же её убрала. Всё объяснимо.

Я стою на кухне и смотрю в тот угол, где она была. Пол вымыт, линолеум блестит. Ничего. Пусто.

— Ладно, — говорю я. — Проверим.

Я не знаю, зачем это делаю. Наверное, чтобы доказать себе, что ничего нет. Или чтобы доказать, что есть. Оба варианта мне не нравятся.

Правило два: не благодари вслух. «Спасибо» он тоже слышит как просьбу.

Я складываю руки на груди, как на собрании, и говорю в пустую кухню, отчётливо, по слогам:

— Спа-си-бо.

Тишина. Холодильник щёлкает и заводится. В трубах гудит вода. Я жду. Ничего. Я чувствую себя глупо. Очень глупо. Взрослая женщина стоит на кухне и разговаривает с холодильником.

Я уже собираюсь уйти, когда у виска появляется холод. Не сквозняк. Сквозняк двигается, у него есть направление. А этот холод стоит на месте, точкой, как чей-то палец, прижатый к коже. Маленький, аккуратный, очень определённый. Я стою не дыша. Холод держится секунды три и уходит.

— Это что было? — спрашиваю я шёпотом. — «Нет»?

Холод возвращается. Один раз, коротко, как кивок. Или как предупреждение.

— Поняла, — говорю я. — Не буду благодарить.

Холод исчезает. На кухне снова тепло. Я стою ещё немного. Потом говорю тише, почти жалобно:

— Я пошутила. Я не хотела просить.

Ничего. Никакого ответа. И почему-то от этого хуже, чем от холода.

Я иду чистить зубы. В ванной пахнет сыростью и стиральным порошком. Я смотрю на себя в зеркало. Лицо как лицо. Уставшее. Под глазами тени, которые не проходят уже год. Я чищу зубы и думаю о том, что сказала бабушка: «Он не стоит в углу и не смотрит».

Из крана падает капля. Я закручиваю кран сильнее. Капля падает снова. Я смотрю на кран. Он закрыт. Я вытираю руки, выключаю свет и закрываю дверь.

Из-за двери, в темноте, падает ещё одна капля. Потом ещё. Ровно, спокойно, как метроном.

Я стою в коридоре и слушаю. Мне не страшно. Мне... не знаю. Мне кажется, что кто-то сидит в ванной и ждёт, когда я уйду. Или не ждёт. Просто сидит.

Я возвращаюсь в комнату. Сажусь на диван. В квартире тихо, только капля в ванной считает секунды. Я говорю вслух, не думая:

— Только не уходи пока. Ладно?

И сразу жалею. Это не просьба, говорю я себе. Это просто слова. Я имею право говорить слова в своей квартире.

В стене что-то тихо скрипит. Как половица, на которую наступили.

Я выключаю свет и ложусь. Закрываю глаза. И в темноте, на границе сна и яви, слышу бабушкин голос. Он говорит совсем тихо, как говорят с ребёнком, которого нельзя будить:

— Не проси за маму.

Я открываю глаза. В комнате никого. Я лежу и думаю: я и не собиралась.

Глава 4. Первая ночь

Во вторник я возвращаюсь домой в половине восьмого. На улице уже черно. Октябрь не жалеет: утром серо, вечером темно, и весь день как в коридоре, где перегорела лампочка. Я иду от метро под моросящим дождём, обхожу лужи, в которых плавают жёлтые листья, и думаю о том, что ничего не изменилось. Завтра будет то же самое. И послезавтра.

Лифт висит на четвёртом. Внутри кто-то громко говорит по телефону, и я иду пешком. На седьмой. Семь этажей, по шестнадцать ступенек. Я считаю их, чтобы не думать. На площадке пахнет мокрым бетоном и чужой едой. Кто-то жарит лук. За одной дверью работает телевизор, за другой ругаются. Жизнь идёт. Меня в ней нет.

Я открываю свою дверь и на секунду останавливаюсь на пороге. Слушаю. В квартире тихо, как в библиотеке. Но тишина не пустая. Я не могу объяснить, чем она отличается от обычной, но отличается. Как будто кто-то сидит в темноте и смотрит, как я вхожу, и не хочет, чтобы я это заметила.

— Я пришла, — говорю я.

И чувствую себя идиоткой. Правда, меньше, чем вчера.

Свет в прихожей я включаю сама. Раздеваюсь. Пальто вешаю на крючок, где до меня висело бабушкино; его я отдала в церковь на прошлой неделе, но крючок всё ещё помнит форму. Потом достаю телефон. На экране — сообщение, пришло, пока я ехала.

«Уважаемая Юлия Сергеевна! Для переоформления лицевого счёта и заключения договора необходимо предоставить документ, подтверждающий право пользования жилым помещением. Приёмные дни: вт, чт, 9:00–18:00».

Я смотрю на эту строчку и вспоминаю синюю папку. Свидетельство о смерти, страховка, квитанции, рецепты, фотографии. Договора там не было. Наверное, он был когда-то. В семьдесят втором году, когда бабушке дали квартиру. Наверное, лежал в папке сорок лет и куда-то пропал. Или его никогда не было, потому что тогда выдавали не договор, а ордер.

Ордер. Слово из бабушкиных рассказов. «Нам дали ордер, и мы въехали с одним чемоданом».

Я решаю, что поищу на выходных. У меня ещё пять дней. Целая вечность, если не думать.

Суп из банки я разогреваю в кастрюльке. Ем стоя, у окна. За окном двор, фонарь, машины. В соседнем доме на третьем этаже женщина в халате закрывает шторы. Я смотрю на неё и думаю: интересно, она разговаривает с кем-нибудь? У неё там кто-то есть? Или она тоже просто закрывает шторы и идёт к телевизору?

Я мою чашку. Ставлю в сушилку. Белая, с синей каймой, из старого сервиза. Таких было шесть. Осталось три. Остальные бабушка разбила, когда у неё начали дрожать руки. Она расстраивалась из-за чашек больше, чем из-за рук.

В одиннадцать я ложусь.

Сон не приходит. Я лежу на спине, потом на боку, потом на животе. Взбиваю подушку. Считаю до ста. Потом до тысячи. Потом сбиваюсь и начинаю заново. Сон не приходит, но и не уходит — он где-то рядом, за стеной, как сосед, который включил музыку, но не громко.

В ванной падает капля.

Я закрывала кран. Я помню, как закрывала. Капля падает снова. Потом ещё. Ровно, через одинаковые промежутки, как метроном. Я лежу и слушаю. На седьмой минуте не выдерживаю, встаю и иду закручивать.