Домовой на зарплате

Кран закрыт. Я закручиваю его ещё на пол-оборота, до упора. Возвращаюсь. Ложусь.

Капля.

Я накрываю голову подушкой. Капля стучит через подушку — тише, но отчётливее. Как будто кто-то стучит пальцем по стеклу. Я отбрасываю подушку.

— Да что ж такое, — говорю я в потолок.

И вспоминаю про правила. Все восемь. Я прокручиваю их в голове, как таблицу умножения. Не просить в полночь. Не благодарить вслух. Не называть по имени. Не оставлять балкон открытым. Если пахнет гарью — молчи. Не просить за других. Соль. Не оборачиваться, если он греет плечо.

Полночь. Я смотрю на телефон: 00:12. Уже. Или ещё. Я не знаю, как это считается — по часам или по темноте.

Капля.

Я встаю. Иду на кухню. Свет не включаю, хватает фонаря из окна. Наливаю воды. Пью стоя, у раковины. Капля стучит за стеной, в ванной, и в тишине это звучит громче, чем должно.

— Слушай, — говорю я в темноту. — Ты же домовой. Ну, типа. Можешь кран починить? А то я с ума сойду.

Я говорю легко, почти шутя. И тут же жалею. Слова уже вылетели. Я стою и слушаю.

Капля.

Потом — тишина.

Не сразу. Через секунду, через две. Капля падает в последний раз, и всё. Тихо. Я стою у раковины, держу стакан и слышу, как в квартире становится тихо. По-настоящему тихо. Даже холодильник молчит.

— Ого, — говорю я.

Ставлю стакан. Руки чуть дрожат. Я возвращаюсь в комнату. Ложусь. Сон не приходит. Теперь ему ничего не мешает, но он не приходит. Как будто кто-то выключил его с той стороны стены.

Я лежу и смотрю в потолок. В темноте трещины не видно, но я знаю, что она там. Я знаю её с детства. Она похожа на реку. Бабушка говорила: «Это не трещина, это карта. По ней можно уплыть». Мне было пять. Я лежала на её кровати и водила пальцем по потолку, как по воде.

Бабушка плохо спала. Я помню это с тех пор, как помню себя. Она вставала ночью и ходила по квартире — тихо, но пол скрипел. Я находила её на кухне в четыре утра. Она сидела за столом, перед ней стояла чашка, и она смотрела в стену.

— Бабушка, ты чего?

— Не спится, Юленька.

— А чего?

— Хозяин не спит. И мне не даёт.

Я тогда думала, что «хозяин» — это кот. У нас был кот, Пушок, старый, серый, он спал на батарее и храпел. Я думала, это он не спит. Пушок умер, когда мне было семь. После него бабушка ещё чаще стала вставать по ночам.

Я лежу и понимаю: «хозяин» — не кот.

В час сорок я встаю окончательно. Накидываю на плечи одеяло, иду в комнату, сажусь на пол у дивана. Паркет холодный. Из окна падает свет фонаря, рисует на стене длинный прямоугольник. В прямоугольнике — мои колени.

— Ладно, — говорю я тихо. — Давай поговорим.

Тишина.

— Ты здесь?

В спину, между лопаток, упирается тепло. Мягкое, круглое, как ладонь. Не толчок, просто давление. Я замираю.

— Это «да»? — спрашиваю я.

Тепло становится чуть сильнее. Потом отпускает.

— Хорошо, — говорю я. — Значит, «да». А «нет» — это когда холод? У виска?

Тишина. Потом у виска появляется ледяная точка. Держится секунду и исчезает.

— Понятно, — говорю я. — Как в азбуке Морзе. Только вместо точек — температура.

Я смеюсь. Смех выходит короткий, невесёлый. Одеяло сползает с плеч, я поправляю его.

— Ты был у бабушки? — спрашиваю я. — Сорок лет?

Тепло в спине. Долгое, уверенное.

— А до неё? У прабабушки?

Тепло. Медленнее, как будто ему нужно подумать.

— А где ты был до прабабушки?

Ничего. Ни тепла, ни холода. Я жду. В квартире очень тихо. Даже часы, которые стоят, не тикают.

— Ладно, — говорю я. — Не хочешь — не надо.

Я подтягиваю колени к груди. Свет фонаря на стене дрожит — наверное, ветер. Я думаю о том, какие вопросы ещё можно задать. Их слишком много. И все они глупые.

— Ты меня видишь? — спрашиваю я.

Тепло. Ближе к шее, чем раньше. Как будто он подошёл.

— А я тебя не вижу.

Тепло не отвечает. Оно просто есть. Это не «да» и не «нет». Это просто присутствие. Я сижу на полу, завёрнутая в одеяло, и впервые за три месяца чувствую, что в квартире не одна. Не так, как при бабушке. При бабушке я была одна в своей комнате, а она — в своей. А теперь я одна во всей квартире, и кто-то ещё — во всей квартире. И это «кто-то» не дышит.

— Ты её любил? — спрашиваю я.

Тишина.

— Бабушку. Ты её любил?

Ничего. Ни тепла, ни холода, ни скрипа. Я жду долго, целую минуту. Потом говорю:

— Ладно. Глупый вопрос.

Но он не глупый. Он самый важный. И то, что ответа нет, почему-то хуже любого ответа.

Я сижу на полу и смотрю на светлый прямоугольник на стене. Внезапно из глаз текут слёзы. Я не понимаю, откуда они. Я не плакала на похоронах. Я не плакала, когда подписывала бумаги. Я не плакала, когда отдавала её пальто в церковь. А сейчас сижу на холодном паркете и плачу из-за того, что кто-то не ответил на глупый вопрос.

Я вытираю лицо ладонью. Слёзы идут и идут. Я не всхлипываю, не вою. Просто сижу, и лицо мокрое. Как протечка.

И тогда на плечо ложится тепло.

Не точка. Не толчок. Именно рука. Тяжёлая, тёплая, широкая — больше моей ладони. Она лежит на плече и не двигается. Я замираю. Правило восемь: не оборачивайся. Я не оборачиваюсь. Я сижу очень прямо и чувствую, как тепло расходится по плечу, по шее, к затылку.

— Спасибо, — шепчу я.

И тут же застываю. Правило два. «Спасибо» он слышит как просьбу.

— Нет, — говорю я быстро. — Нет. Я не то. Я не прошу. Это просто... Я забыла. Прости.

Тепло уходит. Не резко — медленно, как вода из ванны. Плечо становится холодным. В квартире опять очень тихо, и тишина эта теперь другая: не выжидающая, а пустая.

— Прости, — говорю я ещё раз. — Я правда не хотела.

Ничего.

Я сижу на полу, пока не затекают ноги. Потом встаю, ложусь в постель и лежу с открытыми глазами. Сон не приходит. Я смотрю на потолок, на невидимую трещину, и думаю: вот и всё. Вот и познакомились.

За окном начинает синеть. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Приходит утро, серое, как вода в тазу. Я слышу, как во дворе заводятся машины, как дворник скребёт лопатой — первый снег обещали на выходных, но пока только мокрые листья. Я не спала ни минуты. Голова тяжёлая, глаза сухие, во рту вкус металла.

Я встаю. Иду в ванную. Кран сухой. Смеситель тёплый, как будто его долго держали в руках. Я трогаю его и отдёргиваю руку.

На кухне я вижу чашку. Ту самую, белую с синей каймой. Она стоит в сушилке, перевёрнутая вверх дном. Я не мыла её утром. То есть мыла — вчера вечером, после супа. Но я точно помню, что оставила её в раковине. Я помню, как поставила её туда и подумала: «Помою утром».

Я смотрю на чашку долго. Потом беру её, ставлю на стол, наливаю кофе. Кофе без сахара. Пью и смотрю в стену.

На работе я сижу над рукописью и не вижу букв. Виктор Аркадьевич проходит мимо и говорит:

— Ветрова, вы сегодня какая-то варёная.

— Не выспалась, — говорю я.

— Молодость, — говорит он и идёт дальше. Он не злой. Просто ему всё равно.

Олег поднимает голову от монитора и смотрит на меня. Ничего не говорит, но я чувствую этот взгляд спиной. Взгляд у него как у человека, который уже решил, что ему за тобой идти не надо.

До обеда я успеваю сделать ровно ничего. Рукопись «Окружающий мир, третий класс» лежит передо мной открытой на странице тридцать восемь. Абзац про то, что дом — это место, где тебя ждут. Я читаю его шестой раз и каждый раз понимаю меньше. Красная ручка в руке. Я ставлю галочку на полях, потом стираю ластиком, потом ставлю снова. Бумага лоснится от ластика.

В половине двенадцатого Олег просит макет. Я отправляю ему файл. Через минуту он пишет: «Это старая версия». Я открываю папку. Там три файла с почти одинаковыми названиями: «макет_финал», «макет_финал2», «макет_финал_последний». Я отправляю второй. Он пишет: «Тоже старый». Я отправляю третий. Он молчит. Потом говорит через стол, не поворачивая головы:

— Юль, ты в порядке? Ты вчера файл не тот отправила.

— Какой не тот?

— Ну, не тот. — Он пожимает плечами. — Я поправил, но вообще-то это твоя работа.

Виктор Аркадьевич поднимает голову. Смотрит на нас поверх очков. Ничего не говорит, но я чувствую, как в воздухе что-то записывается. В графу напротив моей фамилии.

— Спасибо, что поправил, — говорю я.

— Не за что, — говорит Олег и возвращается к монитору.

В обед я беру кофе из автомата в коридоре. Автомат выдаёт коричневую воду с запахом жжёного. Я пью её стоя, у окна, смотрю на крыши. Дождь идёт ровно, без начала и конца. На соседней крыше ворона клюёт что-то, что не разобрать. Я думаю: интересно, у вороны болит голова после бессонной ночи? Потом думаю, что это самый глупый вопрос, который я задавала сегодня. До вечера, во всяком случае.

После работы — метро. Вагон набит, я стою, держусь за поручень. На «Бабушкинской» не выхожу: просыпаюсь от того, что кто-то толкает меня в бок, уже на «Медведкове». Двери закрываются. Я еду назад. В отражении стекла — уставшая женщина в сером пальто, с растрёпанными волосами. За её спиной люди, огни, реклама. И ещё что-то. Тёмное, у самой рамы, где не должно быть ничего. Я отвожу взгляд. Смотрю в телефон. На экране — сообщение из МФЦ, которое я не открывала. «Приёмные дни: вт, чт».

Домой я возвращаюсь в половине восьмого, на час позже, чем обычно. Ноги гудят. Голова пустая, как коробка из-под обуви. Квартира тёплая, тихая, ждёт. Я снимаю пальто, иду на кухню. Чашка стоит на столе — я оставила её утром. Рядом — ложка. Я смотрю на них и понимаю, что за весь день ни разу не подумала о том, что произошло ночью. То есть думала, конечно. Но как-то вскользь. Как о чём-то, что можно объяснить.

Я сажусь за стол. Опускаю голову на руки. В квартире ни звука. Но я знаю, что он здесь. Он всегда здесь.

— Я не буду больше просить, — говорю я в стол.

Тишина.

— Слышишь? Я не буду.

Тишина. Потом где-то в стене тихо скрипит половица. Один раз, коротко. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Или как будто дом вздохнул.

Я поднимаю голову. Смотрю в тёмный проём коридора. Там никого. Там не может быть никого. Я знаю это.

— Но кран ты починил хорошо, — говорю я.

И тут же закрываю рот рукой. Слишком поздно. В квартире становится чуть теплее. На полградуса, не больше. Но я чувствую.

Я сижу на кухне и думаю о том, что завтра надо найти договор. Потом о том, что договор, наверное, где-то есть. Потом о том, что можно спросить.

Я прогоняю эту мысль. Она возвращается. Я прогоняю её снова.

Потом встаю, мою чашку и ставлю её в сушилку. Перевёрнутую. Как всегда.

Глава 5. Кружка

В среду утром чашка стоит на столе.

Не в сушилке. Не в раковине. На столе, посередине, донышком вниз, как будто кто-то пил из неё чай и забыл убрать. Я трогаю её. Сухая. Комнатная. Ни капли, ни запаха. Я смотрю на неё долго, потом ставлю в шкаф и иду на работу.

По дороге я думаю о договоре. Это удобно. Когда думаешь о бумаге, не думаешь о чашке.

На работе Виктор Аркадьевич спрашивает, почему макет не сдан. Я говорю, что сдам в пятницу. Он говорит: «В пятницу так в пятницу». Олег смотрит на меня и улыбается. Улыбка у него хорошая, открытая, как у человека, который желает тебе добра и немножко сомневается, что ты его примешь.

До обеда я правлю главу про семью. Там есть упражнение: «Расскажи, как твоя семья проводит выходные». В методичке написано, что упражнение формирует «навыки связной речи и эмоциональную близость». Я читаю это и думаю: а если у ребёнка нет семьи? Если есть, но не такая? Если выходные проходят в тишине, каждый в своей комнате, и все делают вид, что это нормально? Я вычёркиваю «эмоциональную близость» и пишу «навыки связной речи». Потом возвращаю. Потом снова вычёркиваю. В конце концов оставляю как было. За это платят.

В двенадцать приходит Олег с двумя стаканами кофе. Один ставит передо мной.

— Держи. Ты какая-то зелёная.

— Спасибо.

— Не за что. — Он садится напротив, откидывается на спинку стула. — Слушай, ты вчера методичку прислала — я посмотрел. Там в тестах два правильных ответа. Я поправил. — Он пожимает плечами. — Ты не обижайся. Просто в следующий раз проверяй.

— Хорошо.

— Ага. — Он отхлёбывает кофе. — Ты вообще в порядке? У тебя вид, как будто ты месяц не спала.

— Почти.

— Что-то серьёзное?

Я смотрю на него. Мне хочется сказать: «Да. У меня в квартире живёт невидимый помощник, и я прошу его найти договор». Я говорю:

— Нет. Просто устала.

— Понятно, — говорит Олег. — Устала.

Он уходит. Кофе у него всегда лучше, чем из автомата. Я не знаю, где он его берёт.

Домой я возвращаюсь в семь. Не раздеваясь, иду в комнату и достаю синюю папку.

Свидетельство о смерти. Страховка. Квитанции за газ, за свет, за телефон — бабушка хранила всё, до последней бумажки. Рецепты на лекарства. Фотографии, которые я уже видела. Договора нет.

Я сажусь на пол и начинаю искать как следует.

Сначала шкаф. Верхняя полка — постельное бельё, перевязанное тесёмками. Средняя — бабушкины платья, тёмные, в мелкий цветок. Нижняя — обувь, коробки из-под обуви, а в коробках — пуговицы, нитки, старые очки, три мотка шерсти и деревянная линейка, которой бабушка мерила меня в дверном проёме. Росты отмечены карандашом: 1999, 2000, 2001. Последняя отметка — 2004, сто двадцать шесть сантиметров. Дальше я расти перестала. В смысле, выросла, конечно, но бабушка больше не мерила.

Я выдвигаю шкаф. За ним — обои, выцветшие до цвета газеты. Пыль. Дохлый комар. Ничего.

Мезонин.

В детстве я боялась мезонина. Бабушка говорила, что там живёт «то, что не помещается в доме», и я представляла большого серого зверя, который сидит на чемодане и ждёт. Я просила открыть дверцу и показать. Бабушка открывала. Внутри были чемоданы, банки, старая шуба. «Видишь? Никого». Я смотрела на шубу и думала: а если он за шубой? Бабушка закрывала дверцу и говорила: «Не бойся. Он не в шубе. Он везде».

Я встаю на табуретку и открываю дверцу. Там темно, пахнет пылью и нафталином. Я запускаю руку. Чемодан. Старый, коричневый, с двумя латунными замками. Я снимаю его, ставлю на пол, открываю. Внутри — зимние вещи. Свитер. Шарф. Папка.

Папка тонкая, картонная, с завязками. Я развязываю. Внутри — договор. Не тот. Это договор на телефон, 1994 год. И ещё — квитанция. И ещё — железнодорожный билет. Жёлтый, тонкий, с еле различимым шрифтом: «Торжок — Москва. 12 июня 1962 года». Один билет. Один пассажир. Фамилия не читается.

Я смотрю на билет. Двенадцатый год. Бабушке было двадцать четыре. Она переехала в Москву в семьдесят втором, я это знаю. Значит, в шестьдесят втором она ездила. Зачем? К кому? Я переворачиваю билет. На обороте — цифры, оттиск компостера. И всё.

Я кладу билет обратно в папку. Остальное — в чемодан. Закрываю замки. Один защёлкивается, второй нет. Я ставлю чемодан в мезонин, закрываю дверцу. Слезаю с табуретки. Колени дрожат.

Потом — сервант. Тот самый, с чашками. В нижнем ящике — скатерти, салфетки, клеёнка. В среднем — вилки, ложки, ножи, всё вперемешку. В верхнем — сервиз. Три чашки. Три блюдца. Сахарница без крышки. Я вынимаю всё, ставлю на стол. Дно ящика застелено газетой. «Правда», 1987 год. Я поднимаю газету. Под ней — конверт. Тонкий, уже вскрытый. В нём — фотография.

На фотографии — молодая женщина с ребёнком на руках. Женщина — бабушка. Глаза строгие, губы поджаты, волосы уложены валиком. Ребёнок — девочка, года два, в платье с воротничком. Я знаю эту девочку. Это мама. Но мама на фотографии не улыбается. И бабушка не улыбается. Они смотрят в объектив, как в окошко кассы.

На обороте — надпись бабушкиным почерком: «Нина. 1964».

Я кладу фотографию на стол. Смотрю на неё. Потом на чашки. Три чашки, три блюдца. Всё, что осталось от шести.

Договора нет.

Я сажусь на пол перед книжным шкафом. Книг немного: бабушкины кулинарные, несколько томов с пожелтевшими корешками, мамины учебники, мои детские. Я вынимаю их по одной, держу за корешок, трясу. Из одной падает сухая ромашка. Из другой — рецепт, написанный бабушкиным почерком: «Пирог с капустой. Тесто: маргарин — пачка, мука — три стакана, сметана — стакан. Начинка: капуста, лук, яйцо. Печь при 180».

Я смотрю на рецепт и чувствую запах. Не помню вкус, а запах помню: тёплый, капустный, с маслом. Бабушка пекла такой по субботам, и весь подъезд знал, что у Ветровых пирог.

Я откладываю рецепт. Беру следующую книгу. Между страницами — закладка, картонная, с ёлочкой. На закладке бабушкиным почерком: «Не просить в полночь». Я переворачиваю её. С обратной стороны: «Если пахнет гарью — молчи и жди». Две строчки, аккуратно, как в рецепте.

Я откладываю закладку. Продолжаю. Ещё одна книга — «Сказки народов мира», дарственная надпись: «Юленьке от бабушки. 2000 год». Мне было три. Я листаю. На полях — ничего. Между страницами — ничего.

Я вынимаю все книги. Полка пустая. За книгами — пыль и след от клея, квадратный, как будто здесь когда-то стояла коробка. Я смотрю на этот след. Может, коробка. Может, папка. Может, ящик, который вытащили давно, до меня.

Я собираю книги обратно. Закладку оставляю на столе. Сажусь и читаю обе строчки. «Не просить в полночь». Смотрю на часы: половина восьмого. До полуночи далеко.

Я звоню маме. Она берёт не сразу — наверное, в наушниках, смотрит сериал. В трубке шуршит ткань.

— Юля? Что-то случилось?

— Нет. Мам, ты не помнишь, где бабушка хранила договор на квартиру? Приватизацию.

— Какую приватизацию?

— Квартирную. Девяносто третий год. Она приватизировала квартиру, помнишь? Ты ещё приезжала, там женщина была из ЖЭКа.

Пауза. Мама вздыхает.

— Юля, я не помню. Я в Твери.

— Я знаю, что ты в Твери. Я спрашиваю, может, ты помнишь.

— Я не помню, — говорит она ровно. — Я туда не лезла. Это была её квартира.

— А документы? Она тебе ничего не отдавала?

— Мне? Нет. Зачем мне.

Я слышу, как она затягивается. Значит, на балконе. Значит, разговор будет коротким.

— Мам, а ты вообще была у неё в квартире после похорон?

— Была. На девятый день. Ты же видела.

— Я не про девятый день. Потом.

— Потом не была. Юля, ты же знаешь, я не могу.

Она говорит это, и в голосе появляется что-то — не тепло, а как будто трещина. Я не знаю, что за ней. Я никогда не знала.

— Ладно, — говорю я. — Я найду.

— Найдёшь, — соглашается она. — Она всё хранила. У неё ничего не пропадало.

Я почти спрашиваю: «А как же память?» Но не спрашиваю. Мы прощаемся. Я кладу телефон и ещё секунду смотрю на него.

Я звоню Ире. Она берёт после третьего гудка. На заднем плане — телевизор, мультики.

— Юль? Привет. Ты чего?

— Ничего. Ищу бумаги.

— Какие бумаги?

— Договор на квартиру. МФЦ требует. Я уже весь дом перерыла.

— А в папке?

— В какой?

— Ну, в синей. У неё же была синяя папка.

— Я её три раза пересмотрела. Нет там договора.

Ира молчит. Слышно, как Соня что-то говорит, и Ира шипит: «Соня, подожди». Потом говорит мне:

— А в мезонине?

— Смотрела.

— А за шкафом?

— Смотрела.

— А в книгах? Она же любила в книгах прятать.

Я замираю. Книги. Я про них не подумала.

— Юль?

— Да. Книги. Точно.

— Ну вот. — Ира вздыхает с облегчением, как будто проблему уже решили. — Найдёшь.

— Надеюсь.

Пауза. В трубке мультики поют песню про облака.

— Ты какая-то странная, — говорит Ира.

— Я не спала.

— Опять?

— Опять.

— Юль, так нельзя. Ты так свалишься. Может, к врачу?

— К какому врачу, Ира. У меня договор потерялся.

— Ну да. — Она смеётся. — Это важнее.

Я тоже смеюсь. Потом говорю:

— Ир.

— Что?

— У меня чашка двигается.

Пауза. Мультики заканчиваются, начинается реклама.

— В смысле?

— В прямом. Оставляю в раковине, утром она в сушилке. Оставляю в сушилке, утром она на столе.

— Может, ты сама?

— Может, и сама.

— Ну вот.

— Ага.

Ира молчит. Я слышу, как она дышит. Потом она говорит мягко, как говорят с человеком, который вот-вот сорвётся:

— Юль. Приезжай в субботу. Просто приезжай. Соня тебе покажет свой танец. Кирилл научился говорить «дай». Он говорит это всё время. «Дай, дай». Как маленький начальник.

— Приеду, — говорю я.

— Правда?

— Правда.

— Не обманывай.

— Не буду.

Мы прощаемся. Я кладу телефон и ещё долго сижу на полу среди выпотрошенных ящиков. Потом собираю всё обратно: скатерти, вилки, чашки. Фотографию кладу в конверт, конверт — под газету. «Правда», 1987 год. Пусть лежит.

Вечером я сижу на кухне. Передо мной чашка. В чашке — чай, уже остывший. За окном темно, во дворе горит фонарь, в его свете кружатся мокрые листья.

Я смотрю на чашку и думаю: это глупо. Это очень глупо. Мне двадцать восемь лет, я редактор учебной литературы, я не верю в домовых. Но я сижу на кухне и жду, когда чашка зазвенит.

С другой стороны, я уже слышала, как она звенит. Я уже видела траву на столе. Я уже две ночи спала по три часа. В какой-то момент перестаёшь делить мир на нормальное и ненормальное и начинаешь делить на то, что помогает, и то, что нет.

— Ладно, — говорю я тихо. — Слушай.

Дом молчит. Холодильник гудит. В трубе что-то капает. Я смотрю на часы: двадцать два сорок. Не полночь. Хорошо. Не полночь.

— Мне нужен договор. Договор на квартиру. Приватизация, девяносто третий год, примерно. Бабушка его куда-то убрала. Я искала везде. — Я замолкаю. Потом добавляю: — Найди, пожалуйста.

И жду.

Сначала ничего. Потом чашка звенит. Тонко, протяжно, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю. Чай в чашке дрожит. По комнате идёт холод — не сквозняк, а именно холод, ровный, как из открытого холодильника. Пахнет сухой травой и воском. Я сижу не двигаясь. Сердце стучит где-то в горле.

В спину, между лопаток, упирается тепло. Держится секунду и уходит.

Я не говорю «спасибо». Я говорю:

— Поняла.

Звон прекращается. Холод отступает. На кухне снова тепло, обыкновенно, по-человечески. Я смотрю на чашку. Чай в ней стоит ровно, как вкопанный.

Я встаю, выливаю чай в раковину, мою чашку и ставлю в сушилку. Перевёрнутую. Потом иду в комнату и ложусь.

Сон не приходит.

В июле, когда я только переехала, я тоже не спала. Первую неделю спала на бабушкином диване, потому что свою кровать не привезла. Диван был старый, пружины продавлены в форме бабушкиного тела. Я ложилась в эту вмятину и чувствовала себя маленькой. По ночам в квартире кто-то ходил. Не в соседней — здесь, в коридоре. Шаги медленные, тяжёлые, как будто человек переставлял ноги с усилием. Я вставала, включала свет, выходила в коридор. Никого. Проверяла дверь — заперта. Окна — закрыты. Возвращалась, ложилась, и через некоторое время шаги возобновлялись.

На третий день я спросила соседку с четвёртого, Галину. Она сказала: «Это дом. Дом старый, он садится. У нас все слышат». Я поверила. Мне хотелось поверить. Дом действительно старый, панель, семьдесят второй год, он имеет право садиться.

Теперь я думаю: дом садится уже пятьдесят лет. Каждую ночь, в одно и то же время, с одинаковыми шагами.

Я лежу и слушаю дом. Он не молчит. Он поскрипывает, пощёлкивает, вздыхает. Где-то капает вода. Где-то ходит сосед. Лифт останавливается на моём этаже и стоит долго, как будто в нём кто-то не решается выйти. Потом уезжает.

Я лежу и думаю: интересно, что я почувствую, когда найду договор. Радость? Облегчение? Страх? Я не знаю. Я вообще ничего не чувствую, кроме усталости. Усталость у меня вместо всех чувств. Она ровная, серая, привычная, как обои в подъезде.

В три часа я встаю. Иду на кухню. Включаю свет. На столе ничего. Открываю синюю папку — бумаги, фотографии, квитанции. Договора нет. Закрываю. Смотрю на сушилку. Чашка стоит там, где я её оставила, перевёрнутая. Я трогаю её. Сухая.

Я понимаю, что ждала другого. Что договор появится на столе, как в кино, — весь такой из ниоткуда, с пылью веков. Ничего не появилось. Может, он не услышал. Может, я недостаточно попросила. Может, всё это вообще ерунда, и чашка звенела от сквозняка, а трава прилипла к подошве.

Я стою на кухне в три часа ночи и разговариваю сама с собой. Потом выключаю свет и иду обратно.

Под утро, когда за окном начинает сереть, я слышу, как в комнате открывается ящик. Негромко, с деревянным стуком. Потом закрывается.

Я лежу, не дыша. Я не встаю. Я не смотрю. Я просто лежу и слушаю, как дом устраивается на ночь. Или на утро. У него свои представления о времени.

Утром на кухонном столе лежит сухая трава. Одна травинка, тонкая, серая, с метёлочкой на конце. Я беру её. Она пахнет летом, пылью и чем-то ещё, тёплым, как руки.

Я не выбрасываю её. Кладу на подоконник. Потом наливаю чай в чашку. Чай холодный, хотя чайник только что вскипел, но я пью.