Домовой на зарплате

— Юль, серьёзно. Сходи к неврологу. Или к психологу. Я тебе дам номер. У Димы на работе...

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это не выгорание.

— А что?

Я молчу. Я не могу сказать: «Потому что я попросила домового найти договор, и он взял мою учительницу». Это звучит как бред. И в то же время это единственное, что имеет смысл.

— Юль?

— Я не знаю, — говорю я. — Просто устала.

— Ты всегда устала.

— Да.

— Приезжай в субботу. Ты обещала.

Я обещала. Я помню, что обещала.

— Приеду, — говорю я.

Но я знаю, что не приеду. Я знаю это ещё до того, как кладу трубку.

После звонка я сажусь за стол и беру блокнот. Не рабочий. Новый, чистый, с плотной бумагой.

Я пишу: «Что я помню».

Мама — Нина Сергеевна. Тверь. Раз в месяц звонок. Голос низкий, с хрипотцой. Курит на балконе, когда никто не видит.

Бабушка — Мария Ильинична. Умерла в июне. Пироги по субботам. Платье в мелкий цветок. Руки с мозолями. Крестик вместо подписи.

Ира — Мытищи. Дима. Соня, Кирилл. Мультики. Смеётся, когда нервничает.

Олег — работа. Улыбка. Кофе лучше, чем из автомата.

Виктор Аркадьевич — очки. Макет. «Ветрова, вы в отпуске?»

Я пишу и пишу. Имена, имена, имена. Потом останавливаюсь. Смотрю на список.

Анна Павловна. Я пишу её имя в конце. Смотрю на него. Ничего. Ровное синее слово на белой бумаге.

Тогда я пишу: «Я — Юля. Юлия Сергеевна Ветрова. Двадцать восемь лет. Бабушкинская, 12, корпус 3, квартира 74».

Смотрю на это. Это я. Наверное, я.

Я переворачиваю страницу и пишу: «Одноклассники». Двое. Максим Ковалёв — сидел у окна и рисовал на полях. Лена... Лена что-то. Фамилию не помню. Лицо помню: круглое, веснушки, белый бант. Имя не помню. Я смотрю на пустое место и чувствую, как там холодно.

— Что ты ещё забрал? — спрашиваю я вслух.

Тишина.

— Ты забрал учительницу. Что ещё?

Холод на затылке. Лёгкий, как прикосновение пальца. Я не оборачиваюсь. Правило восемь.

— Я не сердилась, — говорю я. — Я просто спрашиваю.

Тепло на плече. Осторожное, как будто он не уверен, можно ли. Я сижу не двигаясь. Тепло держится дольше, чем обычно. Потом уходит.

— Я не буду больше просить, — говорю я.

Тишина. Потом скрип. Один раз. Как будто он сказал что-то. Я не знаю что.

Я закрываю блокнот. Кладу его в правый ящик комода, туда же, где письмо. Запираю. Ключ — в банку из-под чая. Теперь там два ключа: мой и тот, железный, на шнурке. Я не знаю, зачем я его храню. Может, потому что он тёплый.

Ложусь в постель. Смотрю в потолок. Трещина на месте. За окном идёт дождь, мелкий, осенний, без конца и края.

Я думаю: завтра суббота. Ира ждёт. Соня покажет танец. Кирилл скажет «дай». Я должна поехать.

Я представляю, как встаю утром, еду в Мытищи, сижу на их кухне, пью чай. Как Соня кружится в гостиной. Как Ира спрашивает: «Ну как ты?» И я говорю: «Нормально». И это будет ложь, но такая привычная, что её никто не заметит.

Я представляю это так ясно, что почти верю.

А потом вспоминаю лицо Анны Павловны на фотографии. Женщину, которую я вижу первый раз в жизни.

Я лежу и слушаю квартиру. Не пусто — тихо. Пустая тишина звенит, а эта дышит. Я не знаю, чем она дышит. Но я слышу.

— Я не поеду, — говорю я вслух.

И засыпаю.

Глава 8. Чужая комната

В субботу я не еду к Ире.

Утром я беру телефон и долго смотрю на её сообщение: «Жду вас к двенадцати. Соня волнуется». Потом пишу: «Прости. Приболела. В другой раз». Ира отвечает сразу: «Выздоравливай. Целую». И присылает стикер — котёнок с сердечком.

Я кладу телефон экраном вниз.

Потом встаю и начинаю убираться. Не потому, что грязно. Просто руки просят дела. Я мою пол в коридоре, в кухне, в комнате. Вытираю пыль с полок. Меняю постельное бельё. Стираю шторы. В квартире пахнет мылом и мокрой тканью. За окном серо, но сухо — первый за неделю день без дождя.

Бабушка мыла пол каждую субботу. С самого утра. С ведром, серым хозяйственным мылом и тряпкой, которую потом выкручивала во дворе. Она говорила: «Чистота — она от страха». Я не понимала. Спрашивала: «От какого страха?» Она говорила: «От всякого». И тёрла паркет, пока он не начинал блестеть, как в музее. Потом садилась на табуретку и говорила: «Ну вот. Теперь можно и умереть». Я смеялась. Она тоже.

Теперь я стою с ведром и думаю: может, она не шутила.

На кухонном столе стоит пачка соли. Большая, серая, каменная, непочатая. Бабушка покупала такую на рынке. Я её не покупала. Я вообще не помню, чтобы она здесь была.

Я беру её и сажусь на корточки у порога.

Правило семь: соль под порог. Меняй раз в месяц. Не спрашивай зачем.

Я насыпаю тонкую полоску. Соль шуршит, как песок. Получается криво. Я разравниваю пальцем. Потом сижу на корточках и смотрю на эту полоску. Она похожа на снег, который ещё не растаял.

— Ну вот, — говорю я. — Теперь у нас порядок.

«У нас». Я замечаю это слово только когда оно уже сказано. У нас. Как будто мы правда вдвоём.

Я встаю, отряхиваю колени и иду на кухню. Там тоже надо убрать. Я выдвигаю ящики, протираю полки, перебираю банки. Крупы, макароны, чай, кофе. Бабушкины запасы: три пачки соды, две — разрыхлителя, банка с лавровым листом, которая стоит с тех пор, как я себя помню.

— Ты знаешь, что она никогда не выбрасывала лавровый лист? — говорю я вслух. — У неё был культ лаврового листа. Она клала его во всё. Даже в компот.

Тишина. Потом за спиной тихо скрипит половица.

— Ага, — говорю я. — Смешно.

Я мою чашки. Все три. Белые, с синей каймой. Одну за другой. Ставлю в сушилку. Потом достаю четвёртую — ту, которую мыла вчера. То есть не мыла. Она уже стоит в сушилке. Чистая.

— Слушай, — говорю я. — Ты не мог бы не трогать посуду? Я всё-таки хочу знать, где что лежит.

Тишина. Потом — очень тихо — скрип. Как будто половица переступила с ноги на ногу.

— Ладно, — говорю я. — Можешь трогать. Но ставь на место.

Скрип. Один раз. Коротко. Как будто «хорошо».

Я сажусь на табуретку и смотрю в окно. Во дворе мальчик гоняет мяч. Мяч стукается о стену, отскакивает, мальчик ловит. Стук-скок. Стук-скок. Ритм, как метроном.

— Я знаешь что думаю? — говорю я. — Я думаю, что схожу с ума. По-настоящему. Тихо, аккуратно, без криков. Просто сижу на кухне и разговариваю с половицей.

Половица молчит.

— Но с другой стороны, — говорю я, — если я схожу с ума, то это очень вежливое сумасшествие. Ты моешь посуду. Ты находишь договор. Ты не пугаешь меня по ночам. Ты, в общем, лучше некоторых людей.

Я замолкаю. В квартире тихо. Мальчик во дворе промахивается, мяч укатывается под машину. Мальчик бежит за ним, наклоняется, достаёт.

— Только не думай, что я тебя люблю, — говорю я. — Я тебя терплю. Это разные вещи.

Тепло ложится на плечо. Осторожно, как ладонь. Я не оборачиваюсь. Правило восемь.

— Ладно, — говорю я. — Можешь остаться.

Тепло держится ещё секунду. Потом уходит.

После обеда я разбираю бабушкино пальто. То самое, зимнее, которое я не отдала в церковь, — оно висит в шкафу, серое, с каракулевым воротником, с потемневшими пуговицами. Я достаю его и кладу на стол. Пахнет нафталином и чем-то ещё, слабым, тёплым. Духами? Нет, бабушка не душилась. Мылом.

Я проверяю карманы. В правом — перчатка, одна. В левом — сложенный носовой платок и трамвайный билет. Билет старый, на нём напечатано «2 рубля». Я смотрю на него и вспоминаю, как бабушка ездила на трамвае на рынок. Она всегда садилась у окна и смотрела на дома, как будто видела их в первый раз.

Я надеваю пальто. Оно тяжёлое, широкое, пахнет бабушкой. Рукава длинные. Я стою посреди комнаты в её пальто и смотрю в зеркало. В зеркале — я, но как будто меньше. Как будто девочка, которая надела взрослую одежду.

Бабушка надевала это пальто, когда вела меня в школу. Зимой, в мороз, застёгивала на все пуговицы, поднимала воротник и брала меня за руку. Мы шли до остановки, и она говорила: «Не беги, лёд». Я всё равно бежала. Она ругалась. Потом покупала мне горячий чай в автомате у метро — в пластиковом стаканчике, с крышкой. Я обжигалась и говорила, что чай вкусный. Она говорила: «Не ври». И улыбалась.

— Юленька, — говорю я бабушкиным голосом. — Иди есть.

Голос выходит плохо. Я снимаю пальто, складываю, кладу в шкаф. Перчатку оставляю на столе. Одну перчатку. Вторую я так и не нашла.

В шкафу висят её платья. Четыре. Синее в мелкий цветок, серое, коричневое и парадное, чёрное, с блестящей брошью у ворота. Я вынимаю синее. Ткань мягкая, вытертая на локтях. Пахнет бабушкой — мылом и чем-то тёплым.

Я снимаю свитер и надеваю платье. Оно велико в плечах и узко в талии. Молния не сходится на середине. Я стою перед зеркалом. Платье висит на мне, как штора. Рукава длинные, ворот широкий.

Я поднимаю руки, как будто танцую. Делаю шаг. Платье шуршит. Я представляю, как бабушка ходила в нём по этой комнате: поправляла скатерть, вытирала пыль, выглядывала в окно. Она была в этом платье на Новый год, когда мне было десять. Помню запах мандаринов и то, как она смеялась. Она редко смеялась.

Я делаю ещё шаг. Потом останавливаюсь. Мне становится стыдно. Как будто я залезла в чужую жизнь и примеряю её.

Снимаю платье. Вешаю обратно. Разглаживаю складки. Тепло ложится на плечо. Я не оборачиваюсь.

— Я знаю, — говорю я. — Она была хорошая.

Тепло держится. Потом уходит.

Вечером звонит Ира.

— Ты как? — спрашивает она.

— Нормально.

— Температура есть?

— Нет. Просто горло.

— Ага. — Пауза. — Соня расстроилась. Она приготовила для тебя рисунок.

— Передай ей, что я приеду в следующий раз.

— Она сказала: «Тётя Юля всегда говорит „в следующий раз“».

Я молчу. В трубке слышно, как Ира ходит по кухне, гремит посудой.

— Юль, — говорит она. — Ты правда болеешь?

— Правда.

— Ладно, — говорит она. — Выздоравливай.

Мы прощаемся. Я кладу телефон и смотрю на него. Потом на перчатку на столе. Потом на соль у порога. Потом на чашку в сушилке.

Комната выглядит чужой.

Не потому, что я её убрала. Наоборот. Всё стоит на своих местах, всё чисто, всё правильно. Но я смотрю на неё из коридора, и мне кажется, что это не моя комната. Что я здесь гость. Что настоящий хозяин — не я.

Я вхожу. Сажусь на диван. Одеяло лежит на спинке, сложенное вдвое. Я его не складывала.

Я смотрю на комнату и пытаюсь понять, что изменилось. Стол, диван, шкаф, телевизор. Всё на местах. Но места другие. Как будто кто-то переставил не вещи, а воздух между ними.

— Это ты? — спрашиваю я.

Тишина.

— Ты складываешь одеяла?

Тишина. Потом — тепло на затылке. Не на плече. На затылке. Как будто кто-то стоит за спиной и дышит.

Я не оборачиваюсь. Сижу очень прямо.

— Знаешь что, — говорю я. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты. Я не знаю, зачем ты здесь и что тебе от меня надо. Но я больше не буду делать вид, что тебя нет.

Дом молчит.

— Я буду с тобой разговаривать. Не потому, что я верю. А потому, что мне так легче. Понял?

Тепло на затылке становится чуть сильнее. Потом проходит.

— И ещё, — говорю я. — Я не буду называть тебя домовым. Это как-то... по-дурацки. И имени у тебя нет, я помню. Так что будешь просто «ты». Ладно?

Тишина. Потом в стене что-то щёлкает. Один раз. Как будто кто-то поставил чашку на полку.

— Ладно, — говорю я. — Вот и договорились.

Ночью я не могу уснуть. Лежу, смотрю в потолок, слушаю. Дом не скрипит. Дом молчит. И это молчание не пустое. Оно выжидающее. Как будто кто-то сидит в темноте и ждёт, что я скажу.

— Ты не спишь? — спрашиваю я.

Тишина. Потом — очень тихо — скрип. Один. Короткий.

— Я тоже.

Я поворачиваюсь на бок. Смотрю на окно. За окном фонарь, голые ветки, жёлтый свет на стене.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорю я. — Нет, ты не можешь. Я знаю. Тогда я расскажу.

И я рассказываю. Про работу. Про Галину Петровну, которая на меня наорала. Про Виктора Аркадьевича, который спросил, всё ли дома нормально. Про Олега, который приносит кофе. Про Иру, которая ждёт меня в субботу, а я не еду. Про Соню, которая приготовила рисунок. Про учительницу, которую я не помню.

Я говорю и говорю. Слова идут сами, легко, как будто я давно хотела их сказать. Дом слушает. Я знаю, что он слушает. Он не перебивает, не советует, не вздыхает. Он просто есть.

Когда я замолкаю, в квартире становится очень тихо. Потом на плечо ложится тепло. Я не оборачиваюсь. Я лежу и чувствую, как оно держится. Долго. Дольше, чем обычно.

— Ты был человеком? — спрашиваю я.

Тишина. Потом — холод у виска. Короткий, один раз.

— Нет? — говорю я. — То есть ты никогда не был человеком.

Холод повторяется. Один раз. Я смотрю в потолок и думаю: значит, не привидение. Не душа. Что-то другое. Что-то, у чего нет имени.

— А откуда ты взялся?

Тишина. Долгая. Потом в стене скрипит. Один раз. Не как «да» и не как «нет». Просто скрип. Как будто он не знает ответа. Или не хочет говорить.

— Ладно, — говорю я. — Не хочешь — не надо.

Я поворачиваюсь на бок.

— А тебе здесь нравится? — спрашиваю я. — В этой квартире?

Тепло. На плече. Долгое.

— А со мной?

Тепло становится сильнее. Потом уходит. Я лежу и улыбаюсь в темноте. Мне не хочется улыбаться. Но я улыбаюсь.

— Только не привыкай, — говорю я. — Я могу передумать.

Тепло возвращается. Коротко. Как будто он смеётся. Если он умеет смеяться.

— Спасибо, что слушаешь, — говорю я.

И тут же замираю. Но тепло не уходит. Оно остаётся. И я думаю: может, это не считается. Может, «спасибо» за то, что слушал, — не просьба. Может, он понимает разницу.

Я закрываю глаза. Тепло на плече. Дом молчит. Мне не страшно. Мне... спокойно. И это спокойствие пугает меня больше, чем всё остальное.

Утром я просыпаюсь под одеялом, которым не укрывалась. Оно лежит на мне ровно, до подбородка, как укрывают детей. Я лежу и смотрю в потолок. Трещина на месте.

Я вспоминаю правила. Все восемь. Не просить в полночь. Не благодарить вслух. Не называть по имени. Не оставлять балкон открытым. Если пахнет гарью — молчи. Не просить за других. Соль. Не оборачиваться, если он греет плечо.

Я повторяю их шёпотом, как молитву. Дом молчит. Он не подтверждает и не возражает. Правила — это не его слова. Это бабушкины слова. Может, они неправильные. Может, он вообще не знает, что они существуют.

Я встаю. Иду в коридор. Соль на месте — тонкая серая полоска, ровная, как будто её никто не трогал. Я смотрю на неё и чувствую странное удовлетворение. Как будто провела черту и теперь за неё нельзя.

— Ладно, — говорю я. — Правила так правила.

На кухне меня ждёт чашка. Полная. Чай горячий, сладкий.

Я сажусь за стол. Беру чашку. Пью.

— Ладно, — говорю я. — Живи.

И дом отвечает. Не скрипом. Не холодом. Теплом. Ровным, спокойным, как батарея зимой.

Я пью чай и смотрю в окно. Во дворе уже светло. Мальчик с мячом ещё не вышел. Голые ветки, серое небо, жёлтый лист на подоконнике.

Я больше не одна. Я не знаю, кто со мной. Но я больше не одна.

Часть вторая. Зима. Привыкание

Он не умеет отказывать. Это не милость. Это голод.

Мария Ильинична Ветрова, из записок

Глава 9. Снег

Первый снег выпадает в ночь на двадцать четвёртое ноября.

Я узнаю об этом утром, ещё до будильника: в окне светлее, чем должно быть. Я отодвигаю штору. Двор белый. Машины белые. Деревья стоят в снегу, как в вате. Дворник уже скребёт лопатой, и звук идёт по стене, ровный, металлический, как метроном.

Я стою у окна в футболке и смотрю. В прошлом году я тоже смотрела на первый снег — из своей съёмной квартиры на Первомайской. Тогда я подумала: «Надо купить сапоги». И не купила. Сапоги промокли к декабрю.

В соседнем дворе кто-то чистит машину. Скребок визжит по стеклу, как нож по тарелке. Я смотрю на окна напротив. В одном горит свет, и за ним видно кухню: стол, чайник, человек в пижаме. Обычная жизнь. Я думаю: если бы я могла заглянуть в своё окно со стороны, что бы я увидела? Женщину в футболке, которая стоит и смотрит. И больше никого.

Теперь я думаю: «Надо купить сапоги». И понимаю, что это первый раз за много месяцев, когда я думаю о будущем. Пусть даже о сапогах.

На кухне тепло. Батареи греют так, что можно ходить босиком. Я варю кофе, сажусь за стол. На столе — тетрадь. Тонкая, в клетку, с надписью на обложке, сделанной моей рукой: «Что я забыла».

Я завела её две недели назад. После того, как не смогла вспомнить, как зовут соседку с четвёртого. Галина. Я знала, что её зовут Галина, но в тот момент, когда она поздоровалась, в голове было пусто. Я стояла с пакетом и улыбалась, как дура. Потом весь день повторяла: «Галина, Галина, Галина». К вечеру имя снова было на месте.

Тогда я решила записывать. Всё, что забываю. Чтобы знать масштаб.

Я открываю тетрадь. Первые страницы исписаны аккуратно, по линейкам.

«12 ноября. Не помню, куда положила паспорт. Нашёл он. Не спала».

«14 ноября. Потеряла серёжку. Бабушкину, с камнем. Нашёл он. В ванной, на полке, хотя я там смотрела. Не спала».

«16 ноября. Замок в двери заело. Починил. Не спала. Утром забыла, как зовут автора рукописи. Вспомнила через час».

«18 ноября. Попросила, чтобы автобус пришёл. Он пришёл. Не спала. Забыла, какой сегодня день недели».

«20 ноября. Попросила, чтобы мама не звонила на выходных. Не позвонила. Не спала. Утром забыла, как зовут соседку с четвёртого. К обеду вспомнила. Галина».

Я смотрю на эту последнюю запись дольше остальных. Я не помню, как просила. Не помню, что говорила. Помню только, что в субботу утром было тихо, и я была этому рада. Так тихо, что слышно было, как в трубах идёт вода.

Я смотрю на остальные записи. Ровный почерк, как у школьницы. Я никогда не писала аккуратно. Бабушка говорила: «У тебя почерк, как у врача». Теперь пишу аккуратно. Наверное, потому что боюсь забыть, что написала.

Внизу страницы — итог. Я подвожу его каждое воскресенье, как бабушка подводила бюджет в общей тетради.

«Просьб: 14. Ночей без сна: 14. Забыто: 6 имён, 3 адреса, 2 номера телефонов».

Я закрываю тетрадь и убираю её в ящик. Одеваюсь. И не могу найти перчатку. Левую. Правая лежит в кармане пальто, левой нет. Я смотрю на полку, под вешалкой, в сумке. Потом говорю, не повышая голоса:

— Найди.

И стою.

Через минуту вижу её на батарее в комнате. Она лежит сверху, на бельевой верёвке, которую я натянула сушить бельё ещё в октябре. Я не вешала туда перчатку. Я вообще не помню, чтобы её снимала.

Я надеваю перчатку. Она тёплая. Не как от батареи. Как от руки.

В тетради я потом запишу: «24 ноября. Перчатка. Не спала». И подчеркну «не спала» дважды. Не знаю зачем. Наверное, чтобы помнить, что это не бесплатно.

На четвёртом этаже я встречаю Галину. Она стоит с сумкой, в пуховике, шапка набок.

— Юля, здравствуйте. Холодно-то как, а?

— Здравствуйте, Галина.

Я говорю её имя уверенно, как человек, который знает, что говорит. Галина улыбается. Я иду дальше и думаю: я вспомнила его не потому, что помню. Я вспомнила его потому, что записала. Это разные вещи. Это очень разные вещи.

На улице холодно. Снег лежит на земле тонким слоем, ещё не грязный, белый, как в кино. Я иду к метро и смотрю под ноги. Снег скрипит. Я люблю этот звук. Он был в детстве. Бабушка говорила: «Снег скрипит — значит, мороз будет». Я говорила: «А если не скрипит?» Она говорила: «Значит, снег добрый».

В метро тепло и тесно. Люди в зимних куртках, с шапками, с мокрыми следами на полу. Я стою у двери и смотрю в стекло. В отражении — я в сером пальто, с пучком. За спиной — вагон, огни, люди. И ещё что-то. Тёмное, у самой рамы. Я уже не вздрагиваю. Я просто отвожу взгляд.

На работе — предновогодняя суета. Виктор Аркадьевич ходит по коридору и говорит всем: «До конца года успеть». Олег сидит напротив и строчит письма. У него новая стрижка и новый телефон. Он всё время кладёт его на стол экраном вверх.

— Ты в курсе, что после Нового года будет новый проект? — спрашивает он.

— Какой?

— Учебник для пятых классов. Виктор Аркадьевич хочет, чтобы им занимался я.

— Хорошо.

— А ты? Ты чем будешь заниматься?

— Тем же, чем сейчас.

— Ага. — Он смотрит на меня. — А я думал, ты тоже захочешь.

Я не отвечаю. Я знаю, что он скажет дальше. Он скажет, что я стала медленной, что я ошибаюсь, что Виктор Аркадьевич недоволен. Он не скажет это прямо. Он скажет так, чтобы я сама догадалась.

Но он молчит. Смотрит на меня и молчит. Потом говорит:

— Ты выглядишь уставшей.

— Я всегда выгляжу уставшей.

— Нет. Раньше ты выглядела злой. А теперь как будто... — Он подбирает слово. — Как будто тебе всё равно.

Я смотрю на него. Мне хочется сказать: «Мне не всё равно. Просто я не сплю уже неделю. И ещё я забываю имена. И адреса. И ещё я разговариваю с квартирой». Я говорю:

— Может, и всё равно.

Он пожимает плечами. Возвращается к компьютеру.

В одиннадцать меня вызывает Виктор Аркадьевич.

У него на столе — распечатка. Страница про насекомых и пауков. Одно предложение обведено красным: «У паука шесть ног».