Шелковый путь. Записки военного разведчика

В дальнем углу крепости расположен загон для скота. Недалеко от кухни – большой колодец. Он называется кяризом и предназначен не только для обеспечения дома питьевой водой, но и используется в качестве подземного хода. В нескольких метрах от крепости протекает арык. Общая площадь крепости – около четырехсот квадратных метров. Живет в ней, как правило, одна семья. Такие вот жилищные условия у жителей кишлака Калашахи.

Нас окружает толпа ребятишек. Они держатся на расстоянии. Я подзываю старшего, мальчугана лет восьми. Через переводчика спрашиваю, как его зовут. Мальчика зовут Абдул. Протягиваю ему горсть ирисок «Золотой ключик». Прошу разделить конфеты между ребятишками поровну. Абдул с гордым видом уходит к ребятам, там моментально возникают шум и гомон. Я знаю, что сейчас важно не переиграть. За мною следят десятки глаз. Добиться уважения афганцев крайне сложно. На это может уйти не один день. А потерять его можно в один миг. И навсегда. Но я также знаю, что афганцы очень любят детей. Не учитывать это нельзя.

Мы заходим с Хасаном на пост самообороны. Это старинная крепость на окраине кишлака. Знакомлюсь с его четырьмя бойцами. Хасан называет их сарбозами – солдатами, но ополченцы поправляют своего командира: «Мы аскеры (герои)». Вид у этих героев достаточно жалкий. Интересно, почему, в отличие от ополченцев, душманы выглядят так грозно? У меня закрадывается подозрение, что при появлении духов отряд Хасана разбежится в одно мгновение.

Я прошу собрать старейшин. Ждать их приходится недолго. Старикам и самим интересно, зачем я пришел. Мы садимся пить чай. За чаем любая беседа течет легче. А разговор предстоит серьезный. Душманы продолжают минировать дорогу между Тотаханом и девятой сторожевой заставой. Прямо под носом у поста самообороны. На этой неделе там подорвалась одна машина из дивизии и одна БМП с девятой заставы. С этим надо что-то делать.

Старики смотрят на меня настороженно и молчат. Я начал разговор издалека. Как узор старинного персидского ковра, он вился красочно и пестро. И только ковродел знал, каков будет его рисунок. Есть такое понятие – «восточный базар», о котором рассказал мне Сан Саныч. Это когда покупатель заходит в лавку (дукан, или духан по-местному) и спрашивает цену приглянувшейся вещи. Дуканщик не продаст товар такому покупателю. Или продаст втридорога. Потому что это плохой покупатель и плохой человек. Ведь хороший покупатель сначала поздоровается, поинтересуется здоровьем. Спросит, как обстоят дела, как идет торговля. Пожелает удачи и поделится новостями большого мира. Вечером дуканщик расскажет эти новости своей жене. Жена приготовит вкусный ужин и всю ночь будет любить своего мужа горячо и страстно. Потому что нельзя не любить такого умного и знающего мужа. А утром, набирая из арыка воду в кувшин, она расскажет услышанные новости своим подругам и соседкам, которые будут удивленно цокать языками и завистливо смотреть ей вслед.

За этот взгляд, за вкусный ужин, за жаркие страстные ночи дуканщик предложит покупателю самую низкую цену. А потом поторгуется и снизит ее еще немного. Ибо так принято на Востоке. И останется с прибылью. Ведь без прибыли нет торговли. В стране, где нет телевидения и радио, а газеты продаются лишь в столице, новости можно узнать только от путников. Для хороших путников всегда открыта дверь дукана.

Я поздоровался с аксакалами. Рассказал о себе и о последних новостях в мире. Взгляды стариков начали постепенно оттаивать. Я был «правильным покупателем». Знал их обычаи. И не называл аксакалов саксаулами. Постепенно разговор оживился и перешел на дела насущные. Переводчик со станции радиоперехвата только успевал переводить. Я заговорил о минах. Мне объяснили, что мины устанавливают душманы. Возможно, душманами были именно эти старики, но только ночью. Не днем. Как оборотни, они меняли свое обличье в зависимости от времени суток. Но говорить с ними на эту тему было бесполезно.

Оборотня словом не убьешь. Были у меня сомнения насчет чеснока и осиновых кольев. Чтобы бороться с оборотнем, нужно самому стать оборотнем. Я прикинулся овечкой. Сказал, что человек я новый и с душманами пока едва ли справлюсь. Поэтому дорогу придется охранять. Либо афганцам, либо нам, шурави. Они спросили: «В чем разница?» Разницы практически не было. Если дорогу будут охранять афганцы, ею будут пользоваться афганцы и шурави. Если дорогу будут охранять наши сторожевые посты, проход для афганцев по этой дороге будет закрыт. Им придется ходить в обход.

Под шкурой беззащитной овечки блеснули клыки. Старики это сразу почувствовали. Почувствовали силу. Силу они уважали. Все это было военной хитростью. Я не мог запретить афганцам пользоваться дорогой. Не имел такого права. К счастью, они этого не знали. Но то, что с моим появлением на Тотахане прекратились случайные обстрелы мирных кишлаков с нашей стороны, они заметили сразу. Это было самым важным аргументом.

К тому же старейшины прикинули, что им выгоднее: установка мин или кратчайшая дорога к соседнему кишлаку. Дорога была важнее. Вопрос с минами был улажен. Мы расходились, довольные друг другом. Я не перегнул палку: ведь чужестранец не мог ничего приказывать гордым и свободолюбивым афганцам. Решение было принято старейшинами. Просто я подвел их к нужному решению. Старики это прекрасно поняли. Они ненавидели чужестранцев, но уважали сильную руку и сильную власть.

Я попрощался со старейшинами. Понятно, что запретить душманам минирование дороги им было не по силам. Но они могли организовать наблюдение за дорогой, а это уже немало. Когда старейшины ушли, я уточнил задачу Хасану. Сказал, чтобы его аскеры тоже усилили наблюдение за дорогой. Самим в огневой контакт не вступать. Но при обнаружении людей, минирующих дорогу, перед рассветом следующего дня вот в этом окне должна появиться его лампа (мы выбрали с ним окно, горящую лампу в котором будет видно только с нашей горки). Если они проспят и на дороге появятся мины, все жители кишлака будут ходить в обход.

Когда я собрался уходить, Хасан осторожно взял меня за руку:

– Командиру надо увидеться с одним человеком. С очень уважаемым человеком.

Из его сбивчивых объяснений я понял, что этот человек – хозяин кишлака. Неужели настоящий бай? Но это было не так важно. Главное, что я все еще не встретил Шафи. Ни один из старейшин не подходил под данное мне описание. Мы подошли к одной из крепостей. Она заметно отличалась от других. Каким-то неуловимым изяществом. Мы вошли во двор. Мужчина атлетического телосложения средних лет устанавливал новый тандыр (печь в виде большого глиняного кувшина для выпечки лепешек). Светло-коричневая длинная рубаха, аккуратная скандинавская бородка. Не узнать его было невозможно. Это был Шафи. Он задумчиво посмотрел в нашу сторону. Вытер руки о рубаху. Пригласил в дом.

Меня впервые в жизни назвали саибом – господином. Но я не заблуждался на этот счет. Здесь очень важна была интонация. Еще в Москве я обратил внимание, что в штабах служат три категории полковников: «Товарищи Полковники» (их звания и фамилии произносят с подобострастием), «товарищи полковники» (просто полковники) и «эй-полковники». Судя по интонации Шафи, я для него просто полковник. Обращается он ко мне с уважением, которое обычно оказывается гостям, но без подобострастия.

Мы познакомились. Перебросились парой фраз. Я понимал, что при Хасане поговорить нам не удастся, и вскоре начал собираться на заставу. Мы вышли во двор. В глаза бросилось, что рядом с тандыром лежат какие-то заготовки. Мне было интересно, что это такое. Шафи объяснил, что это заготовки ножей. Я спросил, могу ли посмотреть, как их делают (мне нужен был повод для того, чтобы прийти снова). Шафи кивнул в знак согласия. Почему бы нет? Затем из кучи достал полоску металла от гильзы танкового снаряда и дощечку от снарядного ящика. Протянул их мне.

– Я хочу посмотреть, какие ножи делают в России.

Все получилось достаточно правдоподобно. Любопытный шурави напросился в гости к самому богатому человеку в кишлаке. Не будет же он проситься в гости к бедному дехканину. К дехканину можно прийти и без приглашения.

И Шафи не уронил своего достоинства. Одной фразой дал понять, кто в кишлаке настоящий хозяин. Вот тебе и агентурный контакт! Тот еще жук этот Шафи. Все получилось достаточно естественно. Хотя я прекрасно понимаю, что хороший экспромт – это заранее подготовленный экспромт. Меня ждали в этом доме. Да и заготовки ножей едва ли просто так валяются во дворах афганских крепостей. Все эти мелочи просчитаны заранее. Не так-то прост этот Шафи.

Мы прощаемся. Когда Хасан и мой переводчик выходят из крепости, я задерживаюсь на мгновение и передаю Шафи привет от Сан Саныча. На английском языке. Шафи с улыбкой кивает мне в ответ. Свою первую задачу я выполнил.

Но сегодня у меня есть еще одно важное и неотложное дело. Нужно дать имя моему другу – дикому африканскому коту. С этим у афганцев все очень просто. У каждого человека есть имя, но детей по именам называть нежелательно. Особенно при посторонних. Если прозвучит имя ребенка, его услышит шайтан. А это может привести к беде. Поэтому детей называют просто «бача» – мальчик, ребенок. Или дают прозвище.

Вот и Хасанову подарку я даю имя Пищак – на фарси это просто кот. Теперь у моего друга есть имя. Когда я развожу в тарелке немного сгущенного молока, он прилетает откуда-то из-под кровати еще до того, как я пытаюсь позвать его по имени. Но имя ему нравится. Это видно по тому, как сладко он засыпает вечером на моем одеяле. Так может спать только кот, у которого теперь есть Имя.

Вечером выхожу на связь с девятой заставой. Там находится наш старший техник роты. Прошу его передать мне с оказией какой-нибудь инструмент по металлу. У нас в ЗИПе (запасные инструменты и принадлежности) боевых машин пехоты только гаечные ключи, молотки да всякий хлам. Этого явно недостаточно для изготовления ножа. Пока нет инструмента, из дощечки пытаюсь выстрогать его рукоятку.

Вечера на Тотахане короткие. В горах вообще темнеет быстро. Только что легкий туман укрыл речку Барикав, что течет у подножия нашей горы. Сумерки прокрались в Калашахи. А вот уже и ночь на пороге. Миллионы звезд вспыхивают над головой. Такого их количества я не видел никогда в жизни. Через час все вокруг освещает огромный диск луны. Тени удлиняются. Все приобретает какой-то фантастический, сказочный вид. Трассирующие пули перечеркивают небосвод. Они кажутся совершенно безобидными. И летят навстречу падающим звездам. В начале сентября здесь всегда звездопад. Удивительно! Небо дарит нам звезды. Люди отвечают пулями.

Ночью с дежурным по заставе Игорем Минкиным проверяем посты. Спать совсем не хочется. И мы подолгу задерживаемся у каждого часового. По уставу часовым разговаривать запрещено, но караульная служба на заставе организована по особым правилам: часовые перекликаются друг с другом и с удовольствием присоединяются к нашему разговору. Вместе веселее. И не так страшно.

К тому же ночью люди более открыты, легче идут на контакт, раскрываются. У машины радиоперехвата слышатся голоса. Там тоже не спят. Подходим ближе. Командир станции Витя Томчук и его механик обсуждают какую-то «полетевшую абэшку». Оказывается, у них сломался генератор. Если завтра они его отремонтируют, то могут подарить нам море света. В голове у меня немедленно возникают картины освещенных улиц и проспектов, рекламных щитов и ярких витрин. Но, увы, через мгновение выясняется, что море света умещается в одной маленькой сорокаваттной лампочке, которую можно будет повесить в канцелярии роты.

Вы даже не представляете, какая это роскошь – электрическая лампочка. Конечно же, в полку свет есть. Есть он в больших городах. И возможно, на Марсе. Вот только на заставах света нет. На очень многих. И я понимаю, что эта лампочка – не только подарок в честь моего приезда на заставу, но и награда за выход на связь с Шафи. Второе более правдоподобно.

Ближе к полуночи на выносном посту начинается война. Гранатометно-пулеметный взвод прапорщика Иванищева несколько минут ведет интенсивный огонь во все стороны. Оказывается, это лишь проверка боевой готовности.

Понять Андрея Иванищева можно. Наша застава, численностью около сорока человек, расположена на высокой горке. У нас командный пункт роты, вооружение посерьезнее, чем у него, в хорошие времена на заставе находятся три офицера и один прапорщик. Понятно, что в Афганистане безопасность – понятие относительное. Но на Тотахане как-то спокойнее, чем у него на выносном посту, расположенном на небольшом бугорке. Там духи могут подобраться с любой стороны и просто вырезать заставу. У Андрея всего с десяток бойцов, из вооружения – гранатомет АГС-17 и пулемет «Утес». Служить на выносном посту страшно. Поэтому и вся эта стрельба.

На следующее утро иду знакомиться со своей заставой. С этого начинается каждое мое утро. Беру с собой автомат, две гранаты и саперный щуп. Под первым постом обнаруживаю небольшую пещеру. В ней живет семейство дикобразов. Они недовольны моим появлением. Шипят, сердятся. В мою сторону летит несколько игл. Говорят, что они ядовиты. На самом деле все гораздо проще. Иглы полые внутри, в них скапливаются различные микробы. Если поцарапаться такой иглой, в рану попадет инфекция. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

По словам ротного, минных полей вокруг заставы нет. Но недалеко от пещеры мне попадается на глаза растяжка – граната Ф-1 с проржавевшей насквозь проволокой. И две противопехотные мины нажимного действия. Это наверняка не все. Минные поля есть. Нет только схем установки и закрепления минных полей – для Афганистана явление довольно распространенное.

В подтверждение моих мыслей недалеко от Зубов Дракона (так я называю две небольшие скалы на южном склоне горы) обнаруживается могила нашего солдата, по словам ротного, подорвавшегося на нашей же мине. Тело отправлено в Союз, фанерной звездой и небольшой каменной насыпью обозначено место подрыва. Под звездой небольшая надпись: «(Фамилия смыта дождями) Вадим Сергеевич, настоящий человек. Погиб 16 сентября 1984 года».

Очень много скрытных подступов и непростреливаемых, мертвых зон. Их нужно прикрыть с миномета. И установить сигнальные мины. В отличие от наших противопехотных мин, на которых подрываются, как правило, наши же бойцы, сигнальные мины более интересны в использовании. Обычно их срывают шакалы, лисы или дикобразы. Кроме отрицательных эмоций, ущерба от них никакого. Но душманы видят, что здесь установлены сигнальные мины, и стараются обойти это место. Что нам и требуется.

Часовой с первого поста докладывает о колонне машин, проследовавшей в Калашахи. Это агитотряд, прислать который я попросил начальника разведки дивизии. Отряд привез муку, консервы, керосин. Решение старейшин по минному вопросу необходимо подкрепить гуманитарной помощью.

Вместе с агитотрядом приехал капитан Франц Клинцевич, заместитель командира 345-го парашютно-десантного полка по спецпропаганде. На несколько минут он поднимается к нам на заставу. Приятно встретить в Афганистане такого классного специалиста по работе с местными жителями. После его отъезда я занимаюсь установкой сигнальных мин. А ближе к вечеру мы с командиром роты поднимаем заставу в ружье. Занятия по боевой готовности проводятся на заставе практически ежедневно. Иначе нельзя – бойцы должны работать на автопилоте. Сигнал тревоги прост и понятен всем – длинная автоматная очередь. Но сейчас тревога учебная, и ротный ограничивается командой:

– Застава, в ружье!

Вскоре на связь выходят экипажи танка и боевых машин пехоты. Из стрелково-пулеметных сооружений раздаются голоса:

– Рядовой Улановский к бою готов!

– Сержант Анточ к бою готов…

Бойцы действуют грамотно. Видна Женькина школа. А вот с целеуказанием у нас проблемы. Наблюдатели не могут точно дать координаты цели. И нет карточки огня миномета. А я-то обрадовался, что бойцы действуют толково. Выясняется, что толковость эта только внешняя. Застава неплохо управляется голосом, но команды по радиосвязи наводчики-операторы понимают не очень хорошо. Со сменой огневых позиций проблемы: у нас нет перекрытых ходов сообщения, все перемещения – по открытой местности, а это опасно. Нет и долговременных огневых точек. В общем, работы еще непочатый край. Да и к ночному бою мы тоже не готовы. Склоны Тотахана довольно крутые и невольно порождают чувство неприступности и безопасности. Безопасность эта мнимая.

По словам ротного, нападений на заставу еще не было, поэтому реального опыта их отражения нет. А значит, надо готовиться.

Вечером рисую схему местности. Обозначаю ориентиры. Отмечаю дальности до них. В голове крутятся какие-то мысли по совершенствованию системы огня заставы, но пока не могу точно их сформулировать. Но это вопрос нашей жизни и смерти. И его нужно решать как можно скорее.

Несколько вечеров ушло у меня на изготовление моего первого ножа. Старший техник роты передал с девятой заставы напильник и небольшую ручную дрель. Полоска металла от танкового снаряда мягкая и легко обрабатывалась. Немного сложнее сделать рукоятку ножа, особенно когда нет наждачной бумаги. Благо камней вокруг сколько угодно. Они не хуже наждачной бумаги.

Лейла

Ночью я должен дважды проверить посты (после полуночи и перед рассветом). Чтобы кто-то из часовых не уснул на посту, они каждые 10–15 минут проводят перекличку. Слышны голоса:

– Первый, второй… Пятый.

Если, к примеру, «Третий» не откликается, то «Второй» делает одиночный выстрел из автомата. Это сигнал вызова дежурного по заставе, одновременно сигнал «Внимание!». Дежурный по заставе разбирается, что произошло. Мы уже привыкли к этой перекличке. И тишина ночью будит нас не хуже сигнала тревоги.

С утра занимаюсь «дрессировкой слона». Слоном мы называем танк Т-62. По прицелу навожу его ствол на ориентиры и предполагаемые цели. Полученные данные наношу на свою схему местности. Рядом с каждым интересующим меня предметом на схеме появляются дальность до цели, прицел и угломер.

Ближе к полудню на заставе объявляется Хасан. Рассказывает, что вчера вечером в Калашахи приходили неизвестные. Забрали с собой шестерых мужчин и увели их куда-то. Неизвестные, скорее всего, душманы. Но Хасан не уверен. Точно так же «добровольцев» в свои отряды набирает и Народная армия. Да и царандой (афганская милиция) не стесняется проводить призыв пополнения в свои ряды методом облав и принуждения. Так что с равным успехом это могли быть как душманы, так и представители силовых структур законной власти.

Зато у меня появляется вполне естественная причина посетить Калашахи. Ничего нового там я не узнаю́. За стенами крепостей слышен плач женщин, старики все больше молчат. Скорее всего, приходили все-таки душманы. В ответ на появление здесь агитотряда. Традиционно часть гуманитарной помощи, доставленной агитотрядом, душманы забирают у местных жителей себе.

Мои подозрения подтверждает и Шафи, когда я прихожу в его крепость. По его словам, мужчин забрали для того, чтобы перевезти часть продуктов в Карабагкарез. В этом кишлаке стоит банда Карима. Одна из самых крупных в нашем районе. Возможно, через пару дней дехкане вернутся.

Наконец-то появляется возможность поговорить с Шафи без свидетелей. Мы проходим в одну из комнат. И я с удовольствием думаю, что смогу произвести на него благоприятное впечатление своим английским. Человеку, который учился в Оксфорде, будет приятно вспомнить язык своей молодости. Как хорошо, что Сан Саныч заставил меня немного освежить мои знания английского. Сейчас это очень даже к месту! Увы, удивлен не Шафи. Есть кому удивиться и без него. Шафи обращается ко мне на русском языке:

– С прибытием вас, Сережа.

Интересно, почему Сан Саныч не сказал мне, что Шафи в совершенстве владеет русским? Хотя, возможно, он выучил его уже после отъезда Сан Саныча из Афганистана. Да, Шафи не перестает меня удивлять. А еще мне не совсем понятно, для чего мне нужно налаживать с ним личный контакт, стараться стать его учеником, а не просто быть обычным связным.

Меня предупредили, что Шафи нужен официальный канал выхода на наши войска. Чтобы решать какие-то проблемы, используя их огневую мощь. Так что связной ему нужен. А еще я знаю, что он классный специалист по восточной медицине. Но, похоже, наши отцы-командиры не учли одного: на Востоке нельзя так просто стать учеником. Знания здесь обычно передаются по наследству, от отца к сыну. Они слишком большое богатство, чтобы ими можно было разбрасываться направо и налево. Это достояние рода. Такова традиция. И право стать учеником нужно заслужить. А это совсем не просто.

Теоретически, по словам Сан Саныча, у меня есть шанс. У Шафи нет сына, но есть дочь. Жена Шафи погибла в автомобильной катастрофе. По шариату мужчине разрешается иметь четырех жен, но, видно, Шафи большой однолюб. В его сердце есть место только для одной женщины. Раньше это место занимала его жена, теперь – дочь.

Ее зовут Лейлой. Но, как я уже говорил, чтобы уберечь ребенка от сглаза, в афганских семьях к детям обращаются не по имени, а по прозвищу. Есть такое прозвище и у Лейлы. Шафи называет ее Джуй – «ручеек». Наверное, потому, что ее голос напоминает журчанье ручейка. Он ее очень любит. Но для мужчин сыновья имеют особое значение. Даже если они неродные. Так что шанс у меня есть.

Тем более что Шафи не афганец. К тому же он слишком много лет провел вдали от этих мест: в Англии, Китае, Японии. Вместе с дочерью. Видно, что обычаи этой страны даются ей нелегко – пока мы разговариваем с Шафи, ее фигура несколько раз мелькает в дверном проеме. По окончании беседы Шафи разрешает ей войти в комнату.

– Вы извините мою девочку, очень уж она любопытна. Нелегко ей здесь приходится. Джуй, милая, где ты там?

В комнату неспешно входит настоящая леди. В красивом шелковом платье она выглядит очаровательной феей и мило улыбается. Маленькая хозяйка большого дома.

– How do you do? May I offer you some cake and tea? (Могу я предложить вам кекс и чашку чая?)

– How do you do? Yes, please. (Да, пожалуйста.)

Через несколько минут Лейла приносит пиалы, фарфоровый чайник и небольшой медный поднос с угощеньями. Пока отец не говорит ей «кыш!», она, пользуясь моментом, наливает нам чай в пиалы и присаживается рядом. Нелегко Шафи сказать своей дочери «кыш!». Он разрешает ей остаться.

Я его прекрасно понимаю. Девочке, бо́льшую часть своей жизни проведшей в светских кругах, нелегко соблюдать законы шариата. Ходить в парандже и сидеть в своей комнате. Она живет в Афганистане третий год, но страна не стала для нее родной. Шафи не разрешает Лейле выходить за стены крепости. Это для ее же безопасности, но в четырнадцать лет такая безопасность страшнее любой тюрьмы. Лейла страдает без общения. Пока мы пьем чай, она беспрестанно что-то щебечет. Словно спешит выговориться. Но мне пора собираться. Девочка это моментально чувствует.

– Need you go so soon? (Вам обязательно нужно так скоро уходить?)

Конечно же, я остаюсь еще на несколько минут. Но Шафи отправляет ее в свою комнату. У нас еще есть дела.

Лейла прощается:

– Goodbye, Mister.

– Goodbye, Jui.

Она на мгновение оборачивается и медленно, по слогам произносит: «Серьежа». Новое слово дается ей нелегко. Она улыбается и убегает из комнаты. Очаровательный ребенок. Представляю, как переживает за нее Шафи.

Выясняется, что в Калашахи Шафи перебрался по личному указанию Ахмад Шаха. Я помню, что они старые друзья. Еще с тех пор, когда Шафи преподавал в Кабульском политехническом институте, а Ахмад Шах был его студентом.

В альбоме у Сан Саныча я видел фотографию, на которой в обнимку стоят три человека – Сан Саныч и два майора. Лица у майоров приметные. Один из них «работает» сейчас большим военачальником в афганской армии, носит генеральские погоны. Второй, будучи вождем курдского племени, недавно погиб в Иране. Довольно интересные «должности» для советских офицеров. Удивительно, как могла сохраниться такая фотография. И что объединяет Сан Саныча, афганского генерала, простого дехканина Шафи и Ахмад Шаха, мне пока еще непонятно.

Я показываю Шафи свою работу. Свой первый самодельный нож. Я пытался повторить форму охотничьего ножа. Но моя работа не произвела на Шафи абсолютно никакого впечатления. Для чего он дал мне такую работу? Видно, у него какие-то свои планы. Возможно, он ко мне присматривается. Или у него дома просто закончились столовые приборы. Ножи, к примеру.

Шафи задает лишь два вопроса. Для чего я сделал нож? И почему именно такой? Я отвечаю, что этот нож предназначен для работы в ближнем бою, а форма его определена предназначением. К этим вопросам я не готов. Хотя и понимаю, что, пока не найду на них правильных ответов, не смогу выполнить его задание. Нетрудно догадаться, что он ждал чего-то другого. На прощание Шафи снова протягивает мне полоску металла и небольшую дощечку.

– Сделай новый нож. И приходи, когда сможешь. Сафар ба хайр, кумандан! (Счастливого пути, командир!)