Славия Верю

– Как мне знать, что ты не врёшь?

– Никак.

Поворот. Йодный шлейф. Гул остаётся позади одной точкой.

Шея пустеет. Плечи упали вниз. Ломота проходит по форме длинной линией.

Ладонь к полу. Пыль под ногтями. Выдох уходит глубже привычного.

Время рассыпается. Колено дубеет. Лопатки реагируют уколом от долгой позы.

Сирена стихает. Воздух дрожит. Замок лязгает и выпускает наружу.

Толпа выносит. Плечо ловит курс. Голоса сливаются в ровный чужой хор:

– Да хранят Семеро Славию.

– Святые с нами.

Губы врозь. Звук глохнет. Под языком встал тугой ком.

Город расползается. Шаг сбивается. Квартал отходит дальше, чем должен.

Миротворцы навстречу. Блик на металле. Кивок ставит паузу в груди.

Стоп. Пятки в землю. Вдох возвращается, когда шаги стихают.

Кулак сжат. Кожа греет хлеб. Тишина в ладони плотнее любого слова.

Подоконник. Ладонь разжалась. Дерево приняло хрупкое.

Влажность под веками. Зубы в губу. Металлическая нота удерживает на месте.

– Прости.

Голос звучит внутри. Родной. «Шевели булками, Синица».

Колено толчком. Смех вырвался коротко. Морг – и выдох уносит напряжение прочь.

Домой. Быстро. Пропуск летит в карман рывком.

Комбинезон. Шапка Яра. Нож на голень одним движением.

Металл к коже. Обжигает. Холод возвращает ощущение настоящего.

Звонок. Тонкий треск. Дребезжание сверлит тишину назойливо.

– Квартира капитана Синицына.

Шипение. Потом голос. Низкий, чёткий, до боли родной.

– Утёнок.

Удар в ноги. Радость сбивает. Ногти впиваются в косяк, удерживая вертикаль.

– Яр?..

Почти без звука.

– Видел выпуск. Безукоризненно.

Пластик врезается в щёку. Скулы сводит. В трубке сухой нетерпеливый вздох.

– Я думала, ты…

– Служба есть служба.

Обрубил. Радость сползает кожей. Воздух в коридоре стекленеет мгновенно.

– Как… – сглотнула. – Как ты?

– В структуре. Связи почти нет.

Шорох. Помехи. Задержка висит с его стороны.

– Ты… изменился.

– Соответствую.

Слова ложатся ровно. Без заусенцев. Провод натягивается струной между ними.

С каждым звуком – удар. Верность трещит. Брат становится чужим голосом из динамика.

– Я рад, что ты теперь на правильном пути.

Точка. Вес могильной плиты. Кости скребёт изнутри пониманием.

– Ты приедешь?

– Не планируется.

– Ярослав…

– Будь полезной.

Гудок.

Пальцы держат пластик. Ещё тёплый. Но тепло уходит вместе с сигналом.

– Яр…

Шкаф. Стол. Ковёр в полоску. Пустота на месте брата режет глаз.

Выдох рывком. Сомнение прочь. Дверь отсекает разговор сухим хлопком.

Квартира. Телефон. Всё остаётся за запертым замком.

Мост близко. Фонарь мигает. Тени ползут по трещинам асфальта.

Под ногой хлюп. Мусор. Плёнка. Газетный обрывок липнет к подошве.

Вдох носом. Короткий. Страх загоняется глубже, под рёбра.

Ловушка?

Пульс бьёт. Назойливая дробь. Она стучит в висок без ответа.

Сзади стена. Возвращение душит. Оно стягивает горло невидимой петлёй.

Впереди силуэт. Чернота волос. Тень ныряет в дверной проём.

Шаг сбивается. Инерция тащит. Мышцы натягивают повод торможения.

Грудь стянуло. Вдох застрял. Инстинкт держит подошвы на месте.

Стоп. Нога зависла. Уйти сейчас значит не вернуться.

Голос отца. Внутри. «Правда всегда дороже покоя».

Окна забиты. Стекло в грязи. Деревянный сапог чернеет над входом.

Стук костяшками. Звук глухой. Ответ растворяется в тишине улицы.

Зубы сжаты. Не предательство. Только поиск того, что скрыли.

Грохот. Дверь нараспашку. Тело отшатывается раньше мысли.

Пальцы к ножу. Поздно. Черный зрачок ствола смотрит в грудь.

Каштановые волосы. Щека дёргается. Нерв бьёт под кожей рваный ритм.

– Руки. Перед собой.

Хриплый приказ:

– Шевелись.

Сзади улица. Впереди клей. Запах масла и резины забивает нос.

Стены давят. Полки нависают. Инструменты сгущают воздух до предела.

Шаг вперёд. Скрежет бетона. Ладони влажные от напряжения.

Наклон головы. Взгляд сканирует лицо.

– Где псы?

– Я… одна.

Глаза метнулись в проём. Слух натянут струной. Тишина возвращает внимание обратно.

– Убедишь – живёшь.

Рука дёрнулась. Стоп. Контроль возвращает мышцы на место.

– Я пришла сама.

Ухмылка. Ствол опустился ниже. Недоверие кривит губы.

– Говори.

Зубы в губу. Выдох.

– Я ищу Иглу.

Прищур. Оценка.

– Поздно пришла.

Шаг ближе. Пульс бьёт в горле.

– Вы знали её?

– Реши, с кем ты.

Пауза. Вес слов.

– Иначе рядом никто не встанет.

Игры кончились. Лишнее движение. И ты труп.

Взгляд сверлит. Проверка. Тихо, скорее себе:

– Всё?

Гул улицы. Молчание. Ответ не требуется.

– Тогда иди, пока можешь.

Вдох. Тело окаменело. Привычка к приказу держит на месте.

Потом шаг. Ещё один. Ноги находят выход сами.

Грохот сзади. Дверь отрезает путь. Свет и голос остаются в прошлом.

Впереди ночь. Пустота. Осколки порядка хрустят под сапогом.

Взгляд упал вниз. Пятна асфальта. Разворот невозможен.

Пятка – носок. Пятка – носок. Шаги держат лучше любых слов.

Глава 11

«Сердце – не доказательство. Только Порядок знает, что внутри тебя.»

– Из Сводного Завета Порядка, ст. 22

Ферзь шагнул вперёд. Король попал в капкан. Сухой щелчок дерева ставит точку в партии.

– Шах и мат.

Ход был очевиден. Память вернула голос отца. «Чтобы выиграть – считай каждый шаг».

Победа дарит пропуск. Слева слышен шёпот. Плечо дёрнулось от удара.

– Прости.

Пахнет влажной землёй.

– Всем встать!

Главная Наставница вошла. Дышать стало тесно.

– Добрый день, кадеты.

Зрачки мечутся быстро.

– Стрельбина. Глошикова. Синицына. Ермолаева. Лаврентьева. Самойлова.

Список исчез в кармане. Жилка на шее Лады дёрнулась.

– Вам назначены индивидуальные итоговые аттестации.

Прошёл тихий шорох. Лопатки вжались в спину. Имя стало записью.

– Мы уверены в вас. – Наставница смотрит в упор. – Абсолютно.

Слово повисло грузом. Оно давит весом. Тяжелее любого громкого крика.

– После занятия – марш в западное крыло.

Дверь грохнула громко. Сквозняк ударил в лицо. Класс взорвался шумом, скрывая напряжение.

Вокруг видна зависть. В голосах звучит восторг. Страх забился глубоко в складки век.

Губы дёрнулись вверх. Улыбка вышла кривой. Лицо осталось мёртвым и неподвижным.

Ферзь или пешка? Доска уже разложена. Фигуры замерли в ожидании первого хода.

Реальность моргнула. Шум стих мгновенно. Память провалилась в прошлое, возвращая страх.

Комната стоит пустая. Нож лежит на столе. Инициалы блестят на лезвии чужим металлом.

Камень трёт сталь. Ш-ш-ш. Рука срывается вбок от напряжения.

Хват стал крепче. Баланс ощущается неверно. Рукоять выскальзывает из влажной ладони.

Вернула на стол. Раздался глухой стук. Металл лёг на дерево столешницы.

В окне качается ветка. Голая. Дерево ждёт своего часа в молчании.

Нож лежит смирно. Сталь остаётся упрямой. Она сама решит, когда вернуться в руку.

Три вдоха по уставу. Паника сидит внутри. Инструмент обжигает холодом, оставляя привкус.

Шла инвентаризация. Оценка живого ресурса. Подготовка материала перед списанием.

Сестра Чистоты молчит. Движения остаются точными. Руки манекена выпрямляют локти по команде.

Наклонись. Повернись. Стойка зафиксирована.

– Ровнее.

Перчатки скользят по коже. Проверяют шею и бока. Протокол вызывает приступ тошноты.

Движение замерло сзади. Время остановилось. Идёт считывание и поиск изъянов.

Руки двинулись вниз. Кожа горит огнём. Ощущение полной наготы унижает.

Лицо залил стыд. Тело стало чужим. Сначала знобило, а теперь пекло.

Осмотр окончен приказом. Мышцы реагируют вязко. Рубашка смялась в мокрых ладонях.

Ткань липнет к спине. Пуговица ищет петлю. Пластик выскальзывает прочь из пальцев.

Фаланги срываются. Ещё одна попытка. Сосредоточенность ломает плавность движений.

Луч упал на пол. Пыль танцует в свете. Зрачок мечется в поиске выхода.

Темнота вернулась. Она отрезала путь. Наваждение схлынуло, вернув в строй.

– Следуйте рекомендациям – и пройдёте достойно.

Слово «достойно» осело пеплом.

– Так точно!

Хор ударил в стены. Общий выдох отсёк любые сомнения.

Наставница режет строй. Лаврентьева перестала дышать. Живот вжался в позвоночник от страха.

– Аттестация – это будущее.

Голос налился свинцом. Внутри щёлкнул затвор. Осечка стоит слишком дорогой цены.

В черепе зазвенело. Тело включило режим. Очередь дошла до намеченной цели.

Наставница сверлит взглядом. Лоб жжёт огнём. Сканер наткнулся на внутренний сбой.

– Синицына.

Тишина звенит.

– Аттестуешься с Самойловой.

Удар пришёлся под дых. Лёгкие опустели мгновенно. Дарослава выросла над строем тенью.

Улыбка блеснула. Хищно и ярко. За глянцем прячется холодная сталь.

Сзади слышен шёпот. Смешок царапнул слух. Мишень обозначена четко и ясно.

– Слушаться беспрекословно. Показать полезность. Вопросы запрещены.

Звук пропал. Грудная клетка держится. Черта пройдена, оставляя прошлое позади.

Люди стали цифрами. Слухи глохли сразу. Факт вбили в сознание гвоздём.

Память ударила картинкой. Мама вздрагивает от шороха. Нужно стать щитом и выгрызть право.

– А если… кто-то провалится?

Вопрос утонул.

Наставница смотрит сквозь.

– Отречение.

Слово упало камнем. Смысл дошёл вязко.

– В Окраине жизнь отсутствует.

Пауза повисла в воздухе. Взгляд стал тяжелее.

– Та, которую стоит защищать.

Внутри вакуум. Игла вошла глубоко. Настоящие ломаются с громким хрустом.

Хлопок.

– Пошевеливайтесь!

– Здорово, что мы вместе. – Голос Дарославы тягучий. – С напарником спокойнее.

Кивнула. Шея стала деревянной. Поворот даётся с большим трудом.

Дарослава наклоняется. В радужке видна тень. Она скрывает секрет или нож.

– Я плохо сплю. Просыпаюсь от шороха. Думаю: за мной пришли или за папой.

Вздохнула.

– Отца нет. Легче.

Курносый нос морщится. Жест давно отработан. Память бьёт в ответ привычкой выживать.

– Странно, да?

Угол губ дрогнул. Пальцы сжали рукав. Белёсый ноготь царапает ткань с противным звуком.

Укол жалости сгорел. Тревога бьёт набат. Тело помнит страх, даже сторонний.

– Да. Здорово.

Ответила сквозь зубы.

Дарослава смотрит в упор. Примеряет свой прицел. Если бы приказ отсутствовал – труп с шевроном Синицына уже гнил бы в канаве.

Каждый шаг отдаётся в хребте. Ноги стали тяжёлыми. Асфальт впереди лежит серый и бесконечный.

Улица пуста. Окна домов черные. В проводах трещит электрический ток.

Пахнет хлебом. Обманчивый уют раздражает. Грузовик у обочины закрыл обзор.

Серый борт грязный. Метка радиации чернеет. Она прожигает сетчатку знаком опасности.

Такие возят отходы. Здесь? В спальном районе?

Спина задеревенела. Затылок стянуло узлом. Инстинкт кричит о близкой опасности.

Рывок. Хват сзади. Лёгкие опустели от удара.

Рука рванула к ножнам. Поздно. Запястье ломает стальная хватка.

– Тише.

Мешок накрыл голову. Ткань дерёт кожу. Мир исчез в полной темноте.

Металл под ногами. Корпус скользит вниз. Пульс бьёт в горло, перекрывая кислород.

Жива. Значит допрос. Шанс сохраняется пока.

Дверь лязгнула. Засов открылся. Мешок сдёрнули резким движением.

Вдох – судорога. Лампа бьёт наотмашь. Веки сжались от яркого света.

Пол уходит. Во рту горечь. Тишина стоит плотная и вязкая.

Тьма отступает. Их двое. Венц держит нож в руке.

Рядом стоит второй. Смотрит спокойно. Серый прищур изучает ее.

– Я Влас. – Кивок. – Этого ты знаешь.

– Это похищение.

– Необходимость.

Голос сухой. Факт исключает любые оправдания.

Смотрит в упор.

– Нам нужна услуга.

– Не ко мне.

Ногти впились в ладонь.

Венц хмыкнул громко. Взмах рукой – насмешка.

– Давай без этого. Мы оба понимаем где ты.

Холод прошёл по спине. Щелчок. Фраза ударила звонкой пощёчиной.

– Вы серьёзно? – Голос сорвался. – Думаете, я должна вам?

– Нет. – Влас спокоен. – Просто сделаешь.

Пространство загустело. Вкус гнили на языке. Выбор отобрали силой.

Шорох в углу. Влас замер мгновенно. Кожа чувствует внимание из тени.

Разворот. Силуэт обрёл плоть. Шрам рассекает веко, тело неподвижно.

Угроза исчезла. Поза расслаблена. Пустота напрягает сильнее лезвия.

Встал. Шагнул без звука. Зелёная вспышка в глазах.

Насмешка. Почти забота. Бьёт хуже прямого удара.

Поворот к Власу. Лицо стало камнем. Облегчение оказалось горьким обманом.

– Будь хорошей собачкой. – Продолжил Венц. – Выполни приказ.

Кровь стучит в висках.

– Я не собака.

– Это нам решать. – Фраза обрублена. – Верно, Штеф?

Он подошёл к столу. Блеск серебра. Квадрат с гербом Славии лёг на дерево.

Шорох фольги. Тепло от ладони переходит в металл. Символ давит.

Слюна стала горькой. Шоколад?

Наставница давала такие на День Порядка. Тогда – награда. Сейчас – плевок.

Ладонь накрыла плитку. Фольга тёплая, липнет к коже. Внутри – холод.

Вес ложится кирпичом.

Венц молчит. Штеф ждёт. Влас наклонился и смотрит внимательно.

Рука сопротивляется. Ладонь накрыла плитку. Вес ощущается тяжёлым кирпичом.

– Передашь Полковнику.

Губы пересохли.

– Я пойду с напарницей. Как?

Партия проиграна. Фигуры сметены.

– Полковник решит.

Скользнула взглядом по фольге.

– Если выживу… вы исчезнете?

– Исчезнем.

Штеф промолчал. Всё решено. Развернулся и шагнул в темноту.

Венц задержался рядом. Шаг стал ближе. Запах пота забил рецепторы.

– Храбрая? – Наклон головы. – Или только на экране?

Фольга нагрелась в ладони. Холод внутри никуда не делся.

Стук по рукояти. Ушёл. Снаружи хищно взревел двигатель.

Звон в ушах. Детская сказка забылась. Кулак сжался, сминая фольгу.

Запах мяты въелся. Раунд проигран. Ожог в груди ждёт своего часа.

Ладонь разжалась. Герб вдавлен в плоть. Знак останется надолго.

Влас замер у косяка. Смотрит сквозь. Напряжение висит в подвале.

Шаг к выходу. Он молчит. Ток прошил насквозь без касания.

Рванула вверх. Втянула свежесть. Ноги вынесли тело в ночь.

Мишень. Или приманка. Метка пульсирует в точке ожога.

Сжала платок. Трёт ладонь. Сдирает до мяса, пытаясь стереть память.

Спина горит. Они наблюдают. Ждут, когда сломается сама.

Идти дальше. По льду. Опора выбита навсегда.

Пешка. Король. Ферзь. Доска сгорела – правил больше нет.

Глава 12

«Ценность гражданина – не в мечтах, а в пользе. Спасён тот, кто не требует спасения.»

– Из Учений об Обществе Единства, т. 1

Петли скрипнули долго. Нудно. Лоб упёрся в дерево. Холод старого лака проник под кожу, остужая пульсацию в виске.

Кулак врезался в панель. Глухо. Дерево погасило злость, не возвращая звука.

Сапоги остались на коврике. Из кухни тянуло супом и хлебом. Запах дома лгал. Он обещал безопасность, которой здесь не было.

Стук по пластику. Пауза. Снова стук.

Мать стояла у окна. Пальцы одной руки сжимали трубку, другая рвала пояс халата.

– Ты долго.

Плащ сполз с плеч. Тяжесть перешла на крючок. Ткань была темной и мокрой. Мать положила трубку на рычаг. Ладонь смахнула со лба невидимую тень.

– Голодная?

Голова качнулась в отрицании.

Ванная. Зеркало делило пространство пополам. В нём отражались двое. Подбородки высоко, но в глазах – разные стороны одной баррикады. Мать поправила прядь у виска. Касание вышло ледяным.

– Держи уровень. Второго промаха не будет.

Щелчок замка. В зеркале осталась одна.

Пар осел в углах. Форма опустилась на край ванны тяжёлым грузом. В отражении виднелась ключица и тёмное пятно. «Поцелуй света». Клеймо на теле, которое больше ей не принадлежало.

Вода ударила в кафель. Шум заглушил мысли. Кожу хотелось снять. Слой за слоем.

Утро встретило холодом. Наставница застыла на пороге. Парадный китель сдавил рёбра, перекрыв вдох.

В транспортёре было тесно. Рядом дрожала Дарослава. Пуговицы блестели, зрачок бегал. Колени выбивали мелкую дробь друг о друга.

Западный Штаб. Коридор вытянулся гулкой трубой. Ворс глушил шаги. Люстры нависали, давя золотом. Двери были распахнуты настежь. Кабинет казался огромным. За окном Чистая изгибалась под весенним солнцем.

В воздухе висел запах власти. Лак, кожа и сладкий парфюм, забивающий нос.

Патефон вращался. Игла шуршала по винилу. «Сюита Морозова». Мягкая музыка для жёстких решений.

Он сидел в кресле. Ордена мерцали. То же лицо, что и тогда: чайная, ядовитый торт, рука, бросающая жетоны. Подполковник. Теперь – Полковник.

Взгляд узнавания. Усмешка вышла кривой, хозяйской.

– Кто бы мог подумать…

Он жевал каждую букву.

– Ваш отец… – ладонь скользнула по столу. – Образец. Брат – звезда.

Каблук Дарославы цокнул по паркету.

– Остались вы.

Он сделал глоток. Палец провёл по фарфору со скрипом.

– Проверим пригодность. Тридцать минут. Потом практика.

Стул спружинил под весом. Бумага была плотной. Вопросы казались смешными. Слева скрежетала ручка. Дарослава спешила.

Тиканье часов резало время.

– Разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Мы закончили.

Полковник пересел на диван. Нога на ногу. Зритель.

– Что умеете? Кроме базы.

Слова Дарославы посыпались горохом:

– Шахматы, рукопашный, стрельба, топография…

– Шахматы – прекрасно. – Он поднял руку, останавливая её. – Партия должна быть просчитана. Особенно если ты фигура.

Взгляд сместился. Прицел в лоб. Скулы свело.

– Встать.

Рывок вверх. Корпуса вытянулись в струну.

– Пятая заповедь? – бросил он в сторону.

– «Чти Смотрителей и Наставников…» – выкрикнула Дарослава.

– Молодец.

Движением кисти он стряхнул пылинку с её плеча. Повернулся.

– А ты?

Вдох. Взгляд ушёл в окно.

– Слово не всегда важнее молчания.

Тишина. Цокот каблуков. Помощница внесла поднос. Аромат чистозвона ударил в нос.

На блюде лежал зелёный бисквит. Тот самый. «Корень Четвертого».

– Вкус не тот.

Вилка вошла в мякоть. Гриб с грязью отправился в рот. Челюсти двигались медленно.

– Надеюсь, вы получше.

Глаза он не поднимал.

– Что скажешь, Синицына?

Кислота поднялась в желудке. Глоток дался с трудом.

– Поступки важнее.

– Философия. У нас любят такое. На этапах… отбора.

Чашка опустилась на блюдце без звука.

– Делом, Синицына. Потом языком.

– Разрешите выполнить просьбу.

Голос прозвучал чужим. Вилка замерла.

– Разрешаю?

Шаг вперёд. Ладонь вспотела. В пальцах был зажат квадрат в платке. Свёрток лёг на стол. Ткань потемнела от влаги.

Запах одеколона душил. – Вам просили передать, товарищ Полковник.

Он отложил вилку. Пальцы коснулись платка. Край откинут. Блик фольги. Шоколад.

Глаза сузились. Усмешка стала шире, злее.

– Как трогательно… – произнес он глухо.

Ладонь накрыла плитку. Движение к себе. Шоколад исчез в кармане златника.

Он снова взял вилку. Вернулся к торту. Большой кусок крема исчез во рту.

– Примем.

Кадык дёрнулся. Зелёная крошка на губе исчезла под языком.

Подъём. Шаг мягкий.

– Самойлова, останься. Синицына – за дверь.

Коридор. Стена холодная. Затылок вжался в штукатурку. Ноги стали ватными. Запах ландышей. Смех за дверью. Шорох бумаг. Секунды капали в висок.

Палец нащупал в кармане пустоту. «Отдала». Забрал. Всё?

Щелчок замка. Он возник в проёме. Лицо покраснело. Дыхание было сиплым.

– Заходи.

Плечо задело косяк. Дарослава жалась к стене. Руки терли юбку. Дверь захлопнулась с ударом.

– Рукопашный бой. До победы.

Команда упала. Он рухнул на диван. Тяжело. Пуговица на вороте расстегнулась. Торт на столе был съеден наполовину.

Дарослава рванула первой. Плечо врезалось в бок. Хруст. Пол ушёл из-под ног. Спина встретила камень. Удар отдался в затылке. Железо на языке.

Подъём. Точки перед глазами.

– Первый раунд – Самойловой.

Хрип. Кашель.

Второй раунд. Шаг по кругу. Дарослава махнула мимо. Подсечка. Удар в корпус. Свист воздуха.

– Второй – Синицыной.

Звон. Нож ударился о кафель. Задребезжал.

Рука Полковника потянулась к чашке. Дрожь. Чистозвон плеснул на скатерть.

– Продолжать! – рявкнул он.

Лицо налилось багровым.

Дарослава сорвалась с места. Лезвие блеснуло в пальцах. В глазах – страх, ставший яростью. «Не будь тряпкой». Голос Иглы.

Уход по дуге. Блок. Колено вошло в живот. Нож отлетел прочь. Скрутка. Рука заведена за спину. Лезвие прижато к горлу.

– Сука, – выдохнула напарница.

– Добивай!

Он попытался встать. Неудачно. Осел обратно.

Взгляд зацепился за окно. Река. Льдины.

– Перережь… ей… горло.

Язык не слушался. Слова вязли.

Нож тянул руку вниз. Пар дыхания Дарославы обжигал кожу. Полоска стали стала границей.

Он ждал. Рот хватал воздух. Пальцы скребли обивку. В голове гудело. Слабость подкосила. Моргание. Раз. Другой.

– Жаль…

Бульканье.

Корпус качнулся. Оцепенение сковало тело. Рука упала вниз. Металл ударился о ботинок. Отлетел к дивану.

– Система терпит… только…

Выдох. Рука схватилась за горло. Замок златника треснул.

– Кх-х…

Кашель. Влажный. Страшный.

Алое брызнуло на зубах. В уголках рта запеклось сразу. Вдох захлебнулся. Второй выстрелил судорогой. Стон.

Пальцы впились в кромку стола. Блюдце полетело на пол. Зелёные крошки смешались с красными каплями. На полировке остались мутные полосы. Глаза выкатились. Белки залило кровью.

Колени подкосились. Он рухнул на бок. Мешком. Лицо уткнулось в бисквит. Зелёное пило красное. Цвет густел, бурел.

Дёрнулся. Раз. Тишина. Поза младенца в луже десерта и смерти.

– Он умирает?!

Дарослава осела на пол. Глаза остеклене