Дезертир

Надо мной стояли трое стражников. Глаза злые, трезвые. Здоровяк со шрамом цинично произнес:

— Попался, ворюга. Ну что, отбегался? Думал, спрятал жеребца в этом захолустье и никто не найдёт?

Я заставил себя мелко затрястись и выкатил глаза, симулируя дикий, животный ужас. Главное, чтобы они поверили, что перед ними перепуганный насмерть забитый раб.

— Господин, ради всего святого, не убивайте! — запричитал я, хрипя и хватаясь руками за воздух. — Наша это лошадь, из замка! Я конюх тамошний, слуга из конюшни! Когда ворота Каэр-Тевина затрещали и эти твари из преисподней попёрли на стены, там такой ад начался... Думал, всё, смерть пришла или рабство вечное в Бездне! Страху натерпелся, чудом живой остался! В панике прыгнул на первого попавшегося жеребца и погнал куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого кошмара! Думал, демоны опять за мной явятся, всю ночку скакал, вот и забился в сарай отсидеться! Не губите, господа, я господское добро спасал от выродков!

Договорить я не успел. Тяжёлый кованый набалдашник меча с маху влетел мне прямо в челюсть. В глазах полыхнуло багровым, голова мотнулась назад, а рот мгновенно наполнился солоноватой густой юшкой. Я сплюнул кровь на истоптанную солому вместе с осколком коренного зуба.

— Что ты врёшь, поганец?! — старший со шрамом зло перехватил рукоять меча и наступил сапогом мне на грудь, вдавливая в навоз. — Конюх выискался! Коня у лорда ты увёл, когда демонов в замке уже и в помине не было!

Я молча хрипел, утирая разбитый подбородок рукавом. Здоровяк со шрамом брезгливо оглядел меня и обернулся к своим подельникам:

— Ладно, в цитадели тебя сам лорд повесит за конокрадство на первой же осине. Поехали в замок.

Второй латник грубо ухватил меня за волосы, рванул вверх и со всей дури завернул руки за спину. Грубая веревка больно врезалась в запястья, связывая пальцы до онемения. Меня выволокли из полумрака на ослепительное полуденное солнце и бесцеремонно перебросили через круп лошади лицом вниз, как мешок с овсом.

Патруль двинулся с места, возвращаясь через деревню. Из-за приоткрытых деревянных ставней и из-за низких плетней испуганно пялились местные жители. У колодца посреди растоптанной жидкой грязи собралась небольшая толпа крестьян — женщины, кучка оборванных ребятишек и мужчины, сжимающие вилы и косы. В самом центре стоял седобородый староста, истошно вопя и протягивая руки к проезжающим латникам:

— Солдатики, родимые! Помогите! Ночью адские отродья кладбище разрыли, покойников из могил подняли! Теперь они у них в войске! Это же наши деды, наши родичи покойные! Сделайте что-нибудь!

Толпа позади него испуганно загудела, бабы запричитали, крестясь и прижимая к себе детей. Кто-то со страхом косился на меня, висящего на крупе коня. Старший со шрамом лениво придержал поводья, глядя на старосту сверху вниз с сытой армейской спесью:

— Заткнись, старик! Всю эту нечисть ещё вчера у крепостной стены в пепел раскатало. Радуйся, что твоя деревня вообще целая стоит. Шевелитесь, парни, лорд ждёт коня.

Но староста не унимался, держа грязными руками лошадиное стремя:

— Но, господа! На кладбище раздаётся страшный вой! Мы боимся туда зайти даже для того, чтобы навести порядок! Там творится что-то неладное!

Стражники лишь рассмеялись, трогая лошадей с места.

— Волки, старик! Обычные волки! — крикнул один из них, тот, что помоложе. — Мы победили, бояться больше нечего!

Но затем он придержал коня, нагнулся к деду и добавил уже серьёзнее:

— Впрочем, отряд во главе с инквизитором Бинсгельдом и паладинами уже начал объезд окрестных весей. Ищут одиночных выродков, которые из замка сбежать успели. Скоро и к вам в село заедут, так что сиди тихо и жди.

Услышав имя инквизитора, староста мгновенно заткнулся, сжался и попятился назад в толпу, словно его ошпарили. Бабы у колодца разом притихли. Стражники пришпорили коней, и мы поскакали прочь от деревни.

Вскоре выбрались на дорогу. Солнце поднялось к зениту и безжалостно палило сверху. Дорожная пыль, поднимаемая копытами коней, забивала рот и ноздри, слепила глаза. Голова висела вниз, верёвка резала запястья до крови, а конь подо мной тяжело, натужно дышал, взмыленный от полуденного зноя.

Деревня осталась далеко позади, её приглушённый гул сменился мерным стуком подкованного железа по сухой каменистой почве. Тот самый молодой стражник утирая пот с лица тыльной стороной ладони бросил старшему:

— Вдруг на погосте правда скверна осталась и там не волки воют? Хорошо, что Бинсгельд сюда едет.

Старший со шрамом хмуро зыркнул на него, крепче перехватывая поводья:

— Думаешь, я сам об этом не думал? Бинсгельд шутить не любит. Доставим лошадь лорду, сдадим этого ворюгу, а святым отцам сразу про разрытое кладбище доложим. Пускай паладины сами разбираются, что там завывает, наше дело — ворота стеречь. Прибавьте ходу, надо успеть до ужина в замок добраться.

Стражники пришпорили лошадей, и дорога потянулась дальше сквозь бесконечные выжженные солнцем холмы. Пыль плотной коркой оседала на лице и шее.

Мы пёрли без остановки уже несколько часов. Солнце начало медленно клониться к закату, окрашивая холмы в грязно-жёлтые тона. Кони шли тяжело, спотыкаясь на неровностях тракта, а собственные мышцы, непривычные к новому весу и такому темпу, глухо ныли. Наконец молодой латник прохрипел, вытирая липкий пот со лба:

— Командир, тормози давай. Жара дикая, в брюхе пусто, кони сдохнут сейчас.

Старший мазнул взглядом по придорожным кустам и кивнул на полуразрушенный каменный остов какого-то старого здания у обочины:

— Ладно. Вон у тех развалин встанем. Десять минут пожрём и дальше поедем.

Спешились. Меня грубо, как куль со старым тряпьём, сдернули с крупа и швырнули спиной к обвалившейся стене.

— Рыпнешься — прирежу на месте, — буркнул старший, развязывая холщовую котомку и жадно откусывая кусок вонючего вяленого мяса.

Я замер, до боли в деснах сдерживая ухмылку. Я просто почувствовал знакомый запах слизня потянувшийся от их кожаных фляг, и стал ждать. Они устроились прямо на чахлой выжженной траве, громко чавкая, гогоча и обсуждая, как именно инквизитор Бинсгельд будет развешивать уцелевших чертей на деревенских площадях. Старший сделал большой, жадный глоток и передал молодому. Тот припал к горлышку, сделал глоток, но тут же сморщился, закашлялся и с плевком выдавил воду в пыль:

— Что за помои?! Вода тухлятиной какой-то воняет, жжёт аж. Вылей её на хрен, сгнила.

Старший со шрамом зло выхватил у него флягу и присосался сам, сделав три огромных глотка, утирая усы рукой:

— Жри что дают и не ной, чистоплюй хренов. Нормальная вода, просто фляга нагрелась на солнце. Пей давай, пока я сам всё не высадил.

Первым сломался молодой. Его хохот внезапно оборвался сухим, удушливым кашлем. Он выронил мясо в пыль, судорожно схватился за горло обеими руками и упал на карачки. Лицо парня налилось мертвенной синевой, глаза выкатились из орбит, а из-под плотно сжатых губ по подбородку побежала густая струйка зеленой пены.

— Горло... горит... что за чертовщина... — прохрипел он, заваливаясь набок в придорожную пыль.

— Что с ним?! — третий стражник вскочил, дергая меч из ножен, но тут же сам согнулся пополам.

Тяжелый нагрудник с грохотом врезался в каменные обломки древних стен. Старший хрипел, катаясь по грязи и ломая ногти о собственный нагрудник — он пытался выдрать из груди горящие, плавящиеся легкие. Третьего латника молча вывернуло наизнанку зеленой слизью, и он затих, уткнувшись рожей в дорожную пыль.

Нужно было начинать действовать. Я подполз на коленях к их импровизированному столу расположенному на одном из обломков камня, пальцы онемели и почти не слушались, но я сумел подцепить короткий кинжал, которым они резали мясо. Стиснул рукоять в ладони, упер лезвие в тугую нить и яростно рванул. Волокна поддались с тихим треском, путы лопнули, и я быстро перерезал веревку на ногах.

Тяжело поднялся растирая онемевшие, затекшие кисти, чтобы восстановить кровообращение. Веревки упали в дорожную пыль. Трое стражников на траве больше не подавали признаков жизни. Вокруг развалин стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием испуганных коней. Солнце к этому моменту уже склонилось к горизонту, окрашивая верхушки деревьев в багровые тона.

Я подошел к телам и обшарил тела. Нашел немного медяков, пару серебряных монет, кремень и трут. Негусто, но на первое время хватит. Дорогой бархатный плащ лорда я без колебаний швырнул в густые кусты у обочины. Вместо него снял со старшего стражника добротный, побитый дорогами шерстяной плащ грязно-серого цвета — в таком легче затеряться на дорогах.

Коня лорда, из-за которого меня и выследили, я с размаху шлепнул плоской стороной меча по крупу. Напуганный жеребец с места рванул в галоп и понесся назад по тракту, поднимая тучи пыли.

Затем я стянул с мертвецов снаряжение. Кольчуга села на мои перестроенные плечи плотно, приятно придавливая к земле своим весом, а простой железный шлем надежно скрыл голову. Два меча в простых ножнах я приторочил к луке седла. Выбрал две из трех лошади: одну я оседлал сам, вторую взял под уздцы как заводную, для долгого перехода.

Я пришпорил коня, резко развернувшись в обратную. Слова стражников не выходили из головы: если патрули Бинсгельда наткнутся на мертвый разъезд, весь этот район оцепят. Мне нужно было двигаться быстро, но не привлекать к себе внимания встречных обозов и редких путников.

Я скакал без остановки пока предзакатное марево окончательно не растаяло. Путь лежал через ту самую притихшую деревушке, из которой меня увезли связанным. В темноте деревня казалась вымершей — окна были наглухо закрыты, ставни заколочены, но сквозь щели кое-где тускло мерцали огоньки. Жители бодрствовали, запершись в своих домах в ожидании церковных паладинов.

Я проехал через притихшую, напряженную улицу, стараясь, чтобы копыта лошадей стучали как можно тише. Сразу за околицей, на низком лысом холме, в сгущающейся вечерней темноте чернели контуры старого погоста. Там стояла древняя часовня — небольшое каменное здание с покосившимся крестом. Кладбище вокруг неё выглядело развороченным: земля лежала глубокими рвами, могилы зияли темными провалами, будто кто-то проводил здесь раскопки.

И в этот момент из нарастающей темноты холма ударил протяжный, хриплый вой. Звук шел из самой каменной коробки склепа, вибрируя от глухой, изматывающей боли. Староста у колодца не соврал — это выли не волки. Настоящие волки так не воют.

Из узких оконных щелей часовни пробивалось пульсирующее изумрудный свечение. Стены и дверной проем снаружи опутывала старая охранная сеть — рунные цепи и шипы из чистой энергии земли, очень похожие на ловушки Древнего Стража из тоннелей под замком. Некромант, когда взламывал здесь почву ради свежих мертвецов, случайно потревожил этот защитный контур.

Из глубины здания снова раздался хрип, переходящий в заунывный свист. Ошибки быть не могло — так выли только адские гончие, следопыты-одиночки из передовых легионов Гаапа. Похоже, одна из них прыгнула в пролом, выполняя приказ, и угодила прямиком в древний капкан.

Лошади испуганно прядали ушами, хрипели и наотрез отказываясь идти в сторону погоста. Я спешился, привязал поводья к поваленному стволу сосны, перехватил меч и пошёл вверх по склону.

В наступающей темноте рунные нити ловушки змеились прямо по траве, но я своим новым взглядом чётко видел безопасные зоны между ними. Я лавировал между светящимися зелёными. Вой за каменными стенами становился глуше. Тварь чуяла моё приближение.

Обойдя часовню сбоку, я наткнулся на широкий пролом в кладке. Камни вокруг дыры были опалены и покрыты чёрной копотью. Здесь гончая и пробила стену, минуя запечатанный главный вход.

Возле этой бреши ловушки светили слабее. Я протиснулся внутрь. В нос ударил запах озона, палёной шерсти и медной гари пролитой крови. Прямо под полуразрушенными сводами, посреди обломков плит, лежала адская гончая. Крупный кобель, весь покрытый ожогами и коркой запёкшейся слизи. Левый бок и задняя лапа были обуглены до кости. Из груди, прямо между передних лап, рос массивный кристаллический шип. Этот земляной якорь пульсировал изумрудным светом, высасывая жизнь и растягивая агонию.

Гончая повернула ко мне тяжелую голову. Глаза были тусклыми, затянутыми пеленой боли. Пёс не зарычал и не оскалился — только тихо скулил, уткнувшись мордой в каменные плиты пола.

В дальнем конце часовни, за спиной твари, темнела глубокая ниша, заваленная обломкам.

— Кто тебя сюда загнал? — спросил я на наречии Бездны, опускаясь на корточки в паре шагов от израненной морды.

Гончая лишь хрипло выдохнула. Ответить она не могла, но в её гаснущем взгляде я прочёл проваленную задачу и глухую досаду от не выполненной задачи.

— Шагай в пепел, брат, — тихо сказал я.

Я упёрся сапогами в холодные плиты и обеими руками перехватил рукоять меча. Лезвие замерло точно над затылком пса, где обгоревшая шкура переходила в костяной панцирь. Гончая в последний раз шумно вздохнула, прижав уши к черепу. Клинок с коротким свистом рассек воздух и глубоко вошел между шейными позвонками, мгновенно разрывая спинной мозг.

Тварь даже не дёрнулась — её массивное тело один раз крупно вздрогнуло, лапы бессильно вытянулись, а глаза навсегда потухли. Заунывный хрип оборвался. На погосте воцарилась оглушительная тишина.

В эту же секунду частица освободившейся энергии гончей рванула прямо в меня. Меня отбросило назад. Я задохнулся, ощущая, как глубоко в груди загорается новый, крошечный, неспокойный уголёк. Он грыз меня изнутри, напоминая о забранной жизни и оседая тяжестью чужого, невыполненного долга.

Я отдышался, потирая грудину, поднялся и перешагнул через быстро сереющее, рассыпающееся в прах тело. Разгрёб камни. Внутри, на пьедестале, тускло мерцал предмет, окутанный плотным зелёным туманом. От него исходило то же ощущение, что и от шипа в груди гончей — холодная, бездушная магия ловушки. Мой взгляд фиксировал паутину энергий, готовую разрядиться при любом неверном движении. Тронешь — сработает, и тогда я останусь на этом холме навсегда.

Я отшатнулся от ниши. Ледяная солдатская ясность быстро вернула разум на место. Пусть лежит. Пусть его ищут другие. У меня нет времени.

Выбравшись из часовни через ту же брешь, я вдохнул прохладный вечерний воздух, вскочил в седло и пришпорил коня, не оглядываясь.

Глава 6

Под утро у меня мышцы гудели словно в них налили жидкий свинец. Ветер швырял в лицо ледяную водяную пыль, но даже этот промозглый ливень не мог выбить из снятой со стражника куртки едкий запах пота. Я круто довернул тяжелые поводья влево, забирая в густой ельник. Сухие ветки с треском ломались под копытами, пока мы продирались сквозь бурелом, пока наконец под ногами не оказалась небольшая сухая прогалина, зажатая с одной стороны отвесным каменным выступом.

Сдернув с седел тяжелые тюки, я просто зашвырнул вещи на пожухлую хвою прямо под корни старой ели.

Быстро собрал сушняк и между валунами запалил мелкий, едва заметный костер — камни вокруг закрывали пламя и убирая лишние отсветы. Натаскав в котелок чистой воды из лесного ручья, я соорудил над огнем ровную, устойчивую треногу из трех толстых веток, как всегда делал в инженерной роте Легиона. На колени один за другим легли оба меча. Обычная людская сталь, без всяких чародейских знаков, но тяжелая, ухватистая и острая. Пальцы прошлись по кромке — стражники за своим железом следили на совесть, лезвия были вылизаны идеально. Одно лезвие я вернул в ножны на пояс, второе наглухо примотал ремнями к седлу заводной лошади.

Похлебку с крошевом из вяленого мяса я сожрал горячей, прямо из котелка, давясь, обжигая язык и глотая почти не жуя. Сил в измотанном теле сразу прибавилось, по жилам разлилось густое, сытое тепло. Поставил палатку в тени скалы и забрался внутрь. Усталость навалилась тяжелой волной, что даже не успел ни о чем подумать — просто провалился в сон.

К вечеру сквозь этот вязкий, сонный туман сначала пробился странный, чужой звук. Мозг, привыкший в лагерях ловить ночную опасность, не сразу разобрал, что это. Звук повторился — высокий, прерывистый, раскатистый. С трудом разлепив веки, я сообразил, что это женский хохот, который совершенно дико и неестественно звенел посреди этого глухого, заваленного буреломом леса.

Рука сама собой вцепилась в рукоять меча. В голове мгновенно прояснилось, а дыхание перехватило. Осторожно, стараяся не задеть плечом натянутую ткань полога, я подполз к выходу. Локтем придерживая край, я чуть приоткрыл узкую щель. Никого. Бесшумно выбрался из палатки, пригибаясь к самой земле под лапами елей я пополз сквозь заросли к гребню холма. Обогнув выступ я залег в густом кустарнике у самого края обрыва и глянул вниз, под склон.

Метрах в тридцати внизу вилась чистая лесная речушка, лениво обмывая серые скалы. На песчаной отмели две девки, высоко подвернув мокрые подолы, полоскали в ледяной воде какое-то тряпье. Болтали, шумно переругивались, одна шутливо плеснула в подругу водой, отчего та звонко и пронзительно вскрикнула, отпрыгивая на сухой песок. Я замер, затаив дыхание, и принялся внимательно разглядывать их, вслушиваясь в каждое слово, летящее над водой.

— Да говорю тебе, врёт твой ненаглядный и не краснеет! — та девка, что была покрупнее, с силой крутанула в пухлых руках мокрую мужскую рубаху, выжимая струи воды. — Сказал, что в Перевал за шелковыми лентами ходил, а сам небось в кабаке весь день просидел, зенки заливал с друзьями!

— Ничего он не заливал! — вторая девка обиженно надула губы. — Он мне серебряное колечко обещал купить, как только скотину на ярмарке продаст. Вот увидишь, привезет, у него слово крепкое!

— Ага, жди, привезет он тебе серебро, карманы шире держи, — раздался гулкий плеск чуть выше по течению. Там, на плёсе, купалась третья. Вода закрывала её до самой груди. Солнце вовсю полыхало на мокрых плечах и темных, длинных волосах. — Мой отец вчера с заставы вернулся, говорит, в Перевале сейчас все цены взлетели выше городских крыш. Стражники на въезде за каждую телегу с мясом по две медные монеты дерут, а за зерно — все три. Тут не до колечек твоему хахалю будет, дай бог на соль наскрести.

— Ой, вечно ты жути нагоняешь, — вторая утерла мокрое от брызг лицо грязным рукавом. — Ну сдерут стражники пошлину, Стефан всё равно платить не из своего кошеля будет, скотина-то хозяйская. Привезет он кольцо, вот увидишь! Староста за эту ярмарку ему целую серебряную монету обещал выдать сверху.

— Ну коли так, тогда проси, чтоб вез побыстрее, — купающаяся со смехом подняла руку, откидывая мокрую тяжелую прядь со лба, отчего у меня внутри на секунду перехватило дыхание. — А то у кабака в Перевале девки проворные, живо твоего Стефана вместе со всей его монетой окрутят, и опомниться не успеет.

Я смотрел и понимал что никогда в жизни не видел такой красивой девушки. Чистая светлая кожа без единого изъяна, мягкие, плавные изгибы. По контрасту со всей той рабской грязью преисподни из которой я только позавчера вылез, эта мирная, ленивая сцена у брода казалась каким-то нереальным маревом. Люди внизу просто жили, ругались из-за парней, сушили белье и смеялись, понятия не имея, что происходит в моём бывшем мире. Девки были безобидны, но если увидят меня, то поднимут визг на всю округу и сюда сбегутся все окрестные мужики с вилами, или, что куда хуже, конные патрули начнут прочесывать округу.

Я отпрянул и залез в полутьму палатки. Надо привыкать.

Снизу еще довольно долго доносились всплески воды, хохот и девичьи крики, но я наружу больше не совался. Остатки сухарей сжевал всухомятку слушая, как они собирают корзины и уходят в сторону деревни.

Солце стояло в зените когда я вдел сапог в тяжелое стремя и вскочил в седло. Заброшенная, едва заметная лесная тропа повела меня выше в горы. Заросли наконец кончились, упершись в широкий наезженный тракт. Глина после недавнего дождя превратилась в сплошное грязное месиво, колеса тяжелых телег выбили глубокие колеи. Идти коням стало легче, но теперь приходилось крутить головой — в любой момент из придорожных кустов могла прилететь разбойничья стрела.

Впереди, лениво покачиваясь на глубоких ухабах и заваливаясь на бок, показалась одинокая телега. На облучке, сгорбившись, сидел сутулый старик в грязной холщовой рубахе, лениво понукая облезлую клячу. Сзади на соломе, прикрытая дырявой рогожей, лежала огромная забитая свиная туша, густо облепленная мухами. Я пришпорил коня, сокращая расстояние, и поравнялся с возом, придерживая лошадей под уздцы.

— Здорово, отец, — хрипло бросил я, равняя шаг коня с его телегой. — Куда путь держишь?

Мужик от неожиданности испуганно дернулся, чуть не выронив кнут, и уставился на меня мутными, слезящимися от ветра глазами. Опытный взгляд старого крестьянина быстро оглядел моих породистых, сильных лошадей, добротное дорогое сукно походной куртки и тяжелый, потертый эфес меча у меня на бедре. Оценил, прикинул в уме, что перед ним — не разбойник, но человек опасный.

— В Седой Перевал правлю, милсдарь, — буркнул он, сплевывая тягучую слюну под копыта своей кобыле. — Мясо вот везу в трактир. Хозяин к празднику всю партию свинины у нас подчистую скупает, платит честно. Да и самому мне на площадь охота успеть, поглядеть... Поймали-таки гадов, отбегались супостаты.

— Кого это поймали? Что за гадов?— спросил я, напустив на себя вид уставшего, равнодушного путника, которому просто скучно ехать одному.

— Да разбойников, кого ж еще! — старик воровато оглянулся на темную чащу по бокам тракта и перешел на сиплый шепот. — Много лет они весь этот край в железном кулаке держали, суки, караваны купеческие потрошили без жалости. Урожай в прошлую осень подчистую у нашего старосты из амбаров выгребли! Мы зиму на лебеде сидели. А на прошлой неделе гвардейцы их прижали, окружили и вырезали под корень. Всех там положили, одного главаря живьем скрутили. Как наш инквизитор приедет, то сразу и казнить его будут на площади, выродок прилюдно на веревке качаться станет. Вот тороплюсь, коли успею тушу сдать да место у помоста занять.

— Вот как, знатное событие, — я поправил ремень на ножнах, проверяя, легко ли ходит клинок. — А я-то, признаться, слышал, что в Перевале тишина полная, край тихий да безопасный вроде как.

— Да какая там безопасность, милсдарь, прости господи! — дед яростно мотнул головой, сплюнув еще раз. — Земля-то у нас тут богатая. Медь в горах из покон веков добывают да железо знатное, рудники кругом. Караваны от купцов в саму столицу ходят раз в месяц стабильно, товара немерено возят. Вот вся шваль со всей округи сюда и прется, как мухи на свежий навоз. И разбойнички лютые, и дезертиры с южной войны, а вчера слух дошел что будто в глухих распадках у речки демонов видели. Сказывают, после какого-то страшного погрома в замке лорда этих тварей по лесам разбежалось невидимо, злые, голодные. Страшно теперь по большим дорогам ездить, парень. Всякий шорох в кустах услышишь — и сердце сразу в пятки уходит.

— О, как. Ладно бывай, отец. Удачно тебе довезти товар.

Я сильнее пришпорил коня, оставив качающуюся телегу далеко позади.

Седой Перевал вырастал из тумана. Сперва — острые крыши, потом — тёмные мокрые стены из сланца. Дома лепились друг к другу под чудовищными углами. Крыши из расслоившейся дранки поросли мхом. Частокол покосился, в его прогалинах громоздился хлам и навоз. Воздух стал густым и тяжёлым. Вобрал в себя горьковатый дым из печей, стойкую вонь нестиранной овчины и едкий запах конского помёта, въевшегося в грязь. Ворота висели на ржавых цепях, распахнутые настежь. У жаровни, стояли два ополченца. А между ними, в серой рясе, — молодой священник. Он смотрел не на меня, а сквозь меня. И этот взгляд заставил холодный пот выступить под плащом.

Один из ополченцев хотел преградить путь, но священник поднял руку, мягко его остановив.

— Мир тебе, путник. Долгая дорога? — его голос был тихим, почти вежливым. Но в нём слышалось напряжение струны перед выстрелом.

— Достаточно долгая, — ответил я, останавливая коня. — С равнин.

— С равнин, — повторил он, и его глаза скользнули по моей одежде, по мечу, задержались на лице чуть дольше, чем нужно. — Там спокойно нынче? Никаких… тревожных вестей?

Его слово повисло в воздухе между нами.

— Спокойно, — скозал я. — Разве здесь бывает иначе?

Священник слегка наклонил голову.

— Порой. Тьма приходит не армиями, а щупальцами. Один прорыв у границ — и отголоски бегут по дорогам месяцами. Люди становятся… подозрительными.

Второй ополченец заёрзал.

— Отец Лука, пошлина… Медяк с него, по два с коня. Всего пять.

Но священник не сводил с меня глаз.

— Ты выглядишь уставшим, сын мой. Не встречал ли в пути чего… необычного? Следов, о которых стоило бы сообщить Церкви?

В его тоне не было угрозы. Была навязчивая, леденящая душу забота. Он вынюхивал. Не войну, а её дым. Одинокий след.