Дезертир

— Ничего, отец. Только грязь и дожди.

Он помолчал, потом кивнул, словно поставив в уме какую-то галочку.

— Да пребудет с тобой свет. И бдительность. Особенно в горах. Там тени длиннее.

Я протянул ополченцу монеты, кивнул и поехал под арку. Его взгляд, острый и неотступный, жёг мне спину до самого поворота.

У коновязи трактира, переминаясь с ноги на ногу, стоял тощий подросток-конюх. Он молча, с недоверчивым взглядом, принял из рук поводья обеих лошадей, кивнув в сторону замызганных стойл. Я развернувшись, толкнул низкую потрескавшуюся дверь и вошёл внутрь. Вошёл — и мир перевернулся.

Никакие рассказы Урга, никакие картинки в угасающей памяти не подготовили меня к этому. Это не было похоже ни на казарменную столовую в Бездне с её воющими котлами и запахом серы, ни на трактир Омута. Здесь было... тесно. Душно. И невыносимо громко.

Воздух ударил в лицо спёртым теплом, густой смесью запахов, где невозможно было выделить один. Пот, мокрая шерсть, чад от очага, кислый хмель, подгорелый жир и что-то сладковато-гнилое. Звуки навалились все разом: грубый хохот, звон кружек, скрип лавок, гул десятков голосов, перебивающих друг друга. Свет факелов и очага бросал пляшущие тени на закопчённые стены и лица. Так много лиц. Так близко.

Я замер на пороге, инстинктивно втянув голову в плечи, как перед градом стрел. Внутри всё сжалось. Шум бил по ушам, запах щекотал ноздри, вызывая странную тошноту. Взгляд метнулся, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть одну точку опоры. Солдат в толпе ищет угрозу и путь к отступлению. Угрозы я не видел — только разрозненные группы людей, поглощённых своими делами. Но и выхода не было, кроме той двери за спиной, которая означала бы поражение.

Прямо передо мной, за массивной стойкой из тёмного дерева, стоял человек. Его лицо было словно высечено из гранита, с тяжёлым подбородком и глазами, похожими на щели в скале. Эти щели были направлены прямо на меня.

Я сделал шаг, потом другой, заставляя ноги двигаться сквозь этот хаос. Подошёл к стойке. Глаза трактирщика скользнули сверху вниз, оценивающе и быстро, как взвешивают товар.

— Новичок, — констатировал он. Его голос был низким и хриплым, пробивающимся сквозь общий гул. — Есть, пить или ночевать?

Я разжал рот, но голос будто застрял в горле. Снова почувствовал жгучую дурацкую беспомощность. Не перед лицом врага, а перед простым порядком вещей, которого не знал.

— Всё, — наконец выдавил я, и звук показался чужим. — Есть. И пить.

— С деньгами? — спросил он, не меняя выражения.

Молча достал кошель, развязал и высыпал на стойку своё жалкое богатство. Два серебра и шесть медяков. Монеты жалко звякнули о дерево.

Трактирщик кивнул, будто ожидал именно этого.— Похлёбка и пиво — серебро. Ночлег в зале на полу — ещё серебро. Ночлег в конюшне — пять меди с тебя и по два с каждой твоей животины.Я посмотрел на свои монеты, пытаясь сообразить. В груди заныло знакомое унизительное беспокойство. Но выбора не было.— Похлёбку. И пиво. Ночлег... потом решу.Он сгрёб одно серебро, оставив на стойке второе и медь. Развернулся, зачерпнул из котла густую коричневую массу, шлёпнул её в пористую глиняную миску. Из бочонка налил мутной жёлтоватой жидкости в кружку. Поставил передо мной. Всё это — в гробовом на моём фоне молчании.Я взял миску с кружкой, повернулся спиной к стойке и впервые осмотрел зал не как загнанный зверь, а как солдат, ищущий позицию. Увидел, что все лучшие места — у стен, в углах, спиной к каменной кладке — уже заняты людьми, которые знали, как тут всё устроено. Мне оставалась только скамья посреди зала, у края общего стола, где уже сидело трое.Я двинулся в этот новый оглушительный мир, чувствуя как на мне задерживаются чужие равнодушные взгляды. Просто ещё один нищий проходимец. Для них — ничего особенного. Для меня — первая шаткая ступенька в чужой вселенной, где цена всему — монеты, а у меня их было до обидного мало. Сел на грубую лавку, поставив миску перед собой, но не притронулся к еде. Сперва стал слушать. Шум постепенно распадался на отдельные голоса, обрывки фраз, выловленные моим обострённым непривычно чутким слухом.«...говорят, у Чёрного Кургана портал открылся на неделе...»Голос исходил от двух горняков, их лица были бледны не от угольной пыли, а от страха.— ...не армия, нет. Шайка. Шесть-семь штук, не больше. Но, святой отче... таких ещё не видывали...— Каких таких? — спросил второй, понизив тон.— Когти — как обсидиан. И глаза... светятся, будто угли в пепле. Не слепые, как у тех тварей из прошлого набега. Смотрят. Понимают.Пальцы сами сжались. Демоны-разведчики. Из легиона Скверны. Элита. В желудке похолодело. Не от страха за себя — от понимания.Дальше, у стойки, погонщик мулов спорил с тучным торговцем:— ...и ничего не взяли! Ни скотину, ни зерно! Сожрали двух овец на месте и — как сквозь землю!— Искали что-то, я те говорю! — таращился торговец. — Или кого-то. У Мортенов на хуторе всё перевернули, будто шерсть искали в подушке...

Искали. Слово повисло у меня в голове, колючее и нехорошее. Адские гончие-следопыты. Стратеги Гаапа не бросали элитных разведчиков просто так, чтобы пограбить овец.

Потом я уловил другой разговор, тихий и более опасный. Двое, похожих на мелких торговцев, сидели в углу:— ...и церковь уже там. Инквизиторы. Говорят, один из демонов был ранен, но не оставил следов. Ни крови, ни шерсти. Будто испарился.— Испарился или... обернулся кем? — второй сделал многозначительную паузу. — Говорят высшие демоны могут принимать любой облик...

Внезапно громкий пьяный голос наёмника с дальнего стола разрезал все шёпоты:— Да чушь это всё! Пара голодных тварей прорвалась — пастухи перепугались! Мы бы их на мечи посадили! За шкуры-то казна теперь золото даёт!

Но в его браваде слышалась та же тщательно скрываемая дрожь. Он не боялся битвы. Боялся непонятного. А эти демоны, судя по рассказам, вели себя необъяснимо.

Наконец я взял ложку и зачерпнул похлёбку. Она была уже почти холодной, жирной, с кусочками жёсткого мяса. Отпил из кружки. Пиво оказалось горьким и терпким. Поставил её, и мой взгляд случайно встретился с тем самым священником, отцом Лукой. Он стоял теперь в другом конце зала, прислонившись к притолоке, и его ясные холодные глаза были прикованы ко мне. Не к говорящим о демонах. Ко мне.

Я быстро опустил глаза в миску, сердце глухо ударилось о рёбра. Он не знал. Но он чувствовал. И в этом мире, полном страха и полуправды, одного чувства такого человека могло быть достаточно. Мне нужно было исчезнуть из этого зала. И чем скорее, тем лучше. Но куда? Тень упала на мою миску, и скамья жалобно скрипнула.

За стол напротив опустился, а точнее — рухнул, грузный мужчина в дорожном кафтане, некогда дорогом, а теперь поношенном и покрытом пылью. Его лицо было красным, потным, с бегающими озабоченными глазами. О

— Место свободно? — пробурчал он вытирая лоб платком.

Не дожидаясь ответа, он поймал взгляд служанки и жестом заказал вина. Потом его взгляд упёрся в меня.

— Вид у тебя подходящий. С оружием. Без дела застрял?

Я медленно кивнул, откладывая ложку.

— Подумываю найти работу, — осторожно сказал я.

— Работу! — он фыркнул, и его жирный подбородок задрожал. — Вот мне охранник нужен, да не один. Караван. Десять повозок с медной рудой с здешних выработок. В столицу везу.

Он наклонился через стол.

— Вести надо через перевалы. А там теперь... — он понизил голос до шёпота, — ...неспокойно. После этих набегов, ты слышал, наверное. Моя постоянная охрана — шесть человек. Для разбойничьей шушеры хватит, но если что посерьёзнее... — он махнул рукой, выразительно глотнув только что принесённое вино.

— Ищете лишние мечи, — констатировал я.

— Ищу недорогие и целые мечи, — поправил он, прищурившись. — Два серебра в день. Еда в дороге за мой счёт. Пост — у повозок, ночью — в лагере. Доедем до столицы — получишь расчёт. Не доедем... — он развёл руками, и в этом жесте была вся деловая жестокость его мира.

Два серебра. В день. У меня в кошельке лежало одно. Это был шанс. Я мысленно тронул внутренний компас. Его тяга была на северо-запад.

— Маршрут какой? — спросил я, стараясь звучать просто заинтересованно.

— Через Узловой перевал, потом вдоль Чёрной гряды. Не самый быстрый, но безопаснее, — он выдохнул. — Если, конечно, эти твари не научились летать.

Я помолчал, делая вид, что взвешиваю.

— Три серебра, — сказал я на удачу. — В день. И авансом — за сегодня.

Он закатил глаза, будто я попросил его первенца.

— Сговоримся на двух с половиной. И никаких авансов. Сам в долгах как в шелках из-за этих простоев.

Я кивнул.

— Договорились. Когда выдвигаемся?

— Завтра на рассвете. У восточных ворот. И смотри, будь готов не только на разбойников. Дороги стали странными. — он снова понизил голос, и в его глазах мелькнул тот же страх, что я слышал в голосах горняков.

Он отпил вина, отодвинулся от стола и, кряхтя, поднялся. Я смотрел ему вслед, а потом взгляд сам собой метнулся к тому месту, где стоял отец Лука. Священник всё ещё смотрел в мою сторону. Но теперь в его холодных глазах читалось не просто подозрение, а какое-то новое пристальное внимание. Будто он только что увидел, как на шахматной доске передвинули важную фигуру. И ему очень не понравился этот ход.

Я поднял кружку и сделал глоток. Слащаво-кисловатая жидкость с привкусом заплесневелого зерна и какой-то травы ударила по нёбу, а затем разлилась по желудку тёплым чужим и враждебным волнением. Спазм подкатил к горлу так резко, что я едва успел судорожно сглотнуть, стиснув зубы.

Я с силой поставил её на стол, отпихнув её от себя. Подошёл к стойке, где трактирщик всё так же стоял, будто вросший в пол.

— Ночлег. В конюшне, — проговорил я, выкладывая на стойку пять потёртых медных монет. — И за двух лошадей — до утра.

Он молча сгрёб медь, кивнул в сторону чёрного хода. В его глазах читалось: знал, что на большее не потянешь.

Через тёмный вонючий коридор я вышел в конюшню. Воздух был густым от запаха навоза, сена и спящих животных. В углу, за низкой перегородкой, была отгорожена небольшая клетушка для конюхов — голые доски, засыпанные грязной соломой. Рядом, в стойлах, мирно жевали мои лошади.

Я рухнул на солому, не снимая плаща и меча. Солома хрустнула, где-то за стеной ржал конь. Но всё это уже тонуло в накатывающей волне неодолимой усталости.

Последней мыслью, прежде чем тьма накрыла с головой, было прикосновение к амулету на груди. Камень был холодным и безмолвным. Ни одобрения, ни укора. Просто факт. Я был здесь. В конюшне. Среди чужих животных. С несколькими монетами в кармане. И завтра мне предстояло встать и охранять чужой караван, чтобы заработать на то, чтобы не умереть с голоду.

Сон пришёл мгновенно, чёрный, без сновидений, как обморок.

Глава 7

Проснулся я оттого, что кто-то грубо тряс меня за плечо. Cквозь прорехи в досках уже вовсю брезжил холодный утренний рассвет. Пахло навозом, прелым сеном и сыростью. Лошади стойлах глухо перебирали ногами, шурша соломой. Меч за ночь намял бок сквозь плащ так, что ребра ныли.

Надо мной стоял тот самый тщедушный паренек-конюх. Его водянистые глаза были испуганно расширены, а грязные пальцы всё еще цеплялись за сукно моего плаща.

— Слышь, дядька, вставай, — зашептал он, оглядываясь на темный коридор, ведущий в трактир. — Купец твой у ворот уже повозки строит. Шумит, тебя ищет. Охрана его тоже там. Грозился уехать, если через пять минут не явишься.

Я сел, сплюнул попавшую в рот сухую труху. Во рту после вчерашнего пойла стоял мерзкий, кислый привкус заплесневелого зерна. Желудок мгновенно сжался, напоминая, что вчерашняя похлебка давно сгорела. Новая моя туша требовала жратвы, причем постоянно.

Полез в карман, проверил кошель. Одно серебро и шесть медяков. Всё моё богатство в этом мире на сегодняшний день.

— Лошадей поил? — спросил я, поднимаясь на ноги.

— Поил, — шмыгнул носом парень, отступая на шаг назад. — И овса подкинул, как уговорено было. С тебя еще медяк сверху за ранний подъем, парень.

Я молча достал из кошеля одну медную монету и бросил ее прямо в его черную от грязи ладонь. Паренек тут же спрятал ее в обноски и юркнул в сторону, растворившись в полумраке конюшни.

Я подошел к стойлам. Лошадий стояли смирно, но при моем приближении серый тихо фыркнул, потянувшись мордой к моему плечу. Натянув поводья, я вывел обеих наружу.

У восточных ворот уже вовсю шла возня. Скрипели деревянные оси, ломовые мерины тяжело переступали копытами. Десять тяжелых повозок выстраивались в кривую цепочку, перегораживая проезд.

Хозяин уже метался между повозками, сверяясь со свитком. Охраны я насчитал девять человек. Восемь — типичные наёмники: закалённые, неразговорчивые, с потёртым исправным железом на поясах. Они уже заняли позиции — двое в голове обоза, трое по бокам, остальные сзади.

Девятый стоял в стороне.

Он был закутан в простой дорожный плащ с капюшоном, но под ним угадывался не доспех, а мягкие складки суконной робы. В руках — длинный посох из тёмного дерева, на котором даже в этом свете слабо мерцали вырезанные руны. Маг. Не придворный чародей в шелках, а дорожный заклинатель, нанятый для конкретных практичных целей. Хозяин, пыхтя, подозвал меня властным жестом. Я подошёл, стараясь не смотреть в сторону неподвижной фигуры мага.

— Вот новенький, — буркнул толстяк, представляя меня седому наёмнику. — Мангуст, начальник охраны. Слушай его, как меня.

Мангуст. Имя подходило ему идеально — узкое жилистое лицо, быстрые ничего не упускающие глаза и осанка хищника, привыкшего двигаться без лишнего шума. Его взгляд скользнул по мне, будто ощупывая на предмет изъянов: задержался на мече, на слишком новых сапогах, на лице. З

— И как звать-то тебя? — спросил Мангуст.

Я на миг задумался. В голове пронеслось единственное имя, настоящее, из той жизни, что осталась за стенами Каэр-Тевина. Имя, которое дали мне в Легионе. Оно сорвалось с губ само, тихо и чётко:— Мел.— Мел, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Коротко. Удобно. Ладно, Мел. Становись в хвост. Держи ухо востро. По слухам, в горах теперь не только волки водятся. — Его глаза снова пристально впились в меня, будто проверяя реакцию.Я кивнул, избегая прямого взгляда и молча повел коней назад, в самый конец обоза. Мангуст уже отвернулся к магу, что-то негромко выговаривая тому в самое ухо. Дорожный заклинатель лишь едва заметно качнул капюшоном, не убирая ладоней с потемневшего дерева своего посоха. Руны на его древке тускло, почти незаметно пульсировали, реагируя на сырость, сочившуюся из тумана.

Я дошел до последней повозки где старый возчик молча, не глядя на меня, протянул руку назад и швырнул на мешковину серый сверток.

— Твоя пайка.

Внутри засаленной тряпицы обнаружилась половина черствой, каменной краюхи ячменного хлеба и желтый, заветренный кусок старого сала. Я разломил хлеб — пальцы с трудом справились с сухой коркой — и вонзил зубы в липкий мякиш.

Именно перед воротами, в своей серой безупречно чистой рясе, стоял отец Лука. Его руки были спрятаны в широкие рукава, а лицо оставалось спокойным, как поверхность лесного озера перед грозой. В арке ворот нас ждал священник и два десятка стражников в стёганых доспехах и с алебардами наготове, построенные в две чёткие шеренги, перекрывающие дорогу.Обоз замер. Возницы остановили телеги. Наёмники насторожились, руки сами потянулись к оружию, но Мангуст резким жестом остановил их. Хозяин, побагровев, выкатился вперёд.— Что за препятствие, отец? — его голос дрожал от возмущения. — У нас график! Контракты!— Мир вашему дому, купец, — голос священника был тих, но разнёсся по затихшей улице с металлической чёткостью. — Препятствий я не чиню. Требуется лишь небольшая… проверка. В интересах общей безопасности.Его взгляд, холодный и неумолимый, скользнул по строю охранников и остановился на мне. Палец, белый и худой, вышел из рукава и указал в мою сторону.— Этот человек. Пусть проследует за мной в консисторию.Тишина стала абсолютной. Все взгляды устремились на меня. Стоял, не двигаясь, чувствуя, как по спине расползается ледяное онемение. Он не кричал о демонах. Он не требовал моего немедленного ареста. Он использовал мертвящий бюрократический термин. «Проверка». «Консистория». Это было в тысячу раз страшнее.— На каком основании?! — взорвался хозяин. — Он мой наёмник! У меня людей и так в обрез!— На основании моих обязанностей блюсти чистоту веры и спокойствие в пастве, — отчеканил отец Лука. Его глаза не отрывались от моего лица. — Судя по некоторым… признакам, его вера может быть не столь тверда, чтобы защищать добропорядочных граждан в столь опасное время. Это формальность. Для его же блага.

Хозяин задохнулся от ярости и метнулся к Мангусту.

— Говори что-нибудь! Ты же начальник охраны!

Мангуст медленно повернул голову к хозяину каравана.

— График — это твоя забота, купец, — обронил начальник охраны. — Моя забота — чтобы телеги доехали до столицы. Святая Церковь имеет право на досмотр. Мы не нанимались ломать ребра городской страже из-за одного бродяги.

Толстяк-купец аж зашелся сиплым хрипом, его багровое лицо пошло серыми пятнами в предрассветных сумерках. Он зыркнул на меня, потом снова на отца Луку, словно взвешивал на весах .

Отец Лука, казалось, ждал именно этого.

— Я понимаю вашу озабоченность, — сказал он, и в его голосе впервые появились нотки подобия сочувствия. — Поэтому заверяю вас: проверка будет быстрой. Если молодой человек чист, он покинет консисторию к полудню. Догнать ваш караван на первом же привале для него труда не составит. Вы ничего не теряете. Лишь приобретаете уверенность в надёжности своего защитника.

Хозяин тяжело дышал, его взгляд метался между священником, стражей и путевым свитком. Расчётливость победила.

— К полудню? — просипел он.

— К полудню, — подтвердил отец Лука.

— Ладно! — хозяин махнул рукой, отворачиваясь. — Слышал, Мел? Иди разберись со своими делами. Догоняй к вечеру. Опоздаешь — расчёт аннулируется, и место твоё займёт другой.

Я посмотрел на того, девятого. На мага. Его капюшон был наклонён, лица не было видно. Но кончик посоха слегка дрогнул, коснувшись земли. Руны на секунду вспыхнули тусклым зелёным светом.

Двое стражников отделились от строя и неспешно двинулись ко мне. Отец Лука жестом пригласил следовать за собой, развернулся и пошёл вглубь города.

Поводы коней выскользнули из пальцев, шлепнувшись в жидкую грязь под копыта. Жеребец шумно втянул воздух, косясь на людей, но остался стоять у борта задней повозки. Для стражи я был очередной бродяга с мечом, которого наниматель сдал Церкви при первой же заминке, чтобы не платить неустойку за простой.

Двое конвойных пристроились по бокам — на расстоянии вытянутого локтя. Древки их алебард мерно покачивались в такт шагам, железо тускло поблескивало от насевшего предрассветного тумана. Они вели меня лениво, без лагерной жесткости конвоиров Безды, которые вяжут сухожилия рабам еще до начала допроса. Эти земные солдаты были уверены в нерушимости своих стен, в силе консистории и в том, что запертый между телегами человек никуда не денется.

Сзади, у арки ворот, раздался пронзительный, скрежещущий визг деревянной оси. Купец не стал ждать. Кнуты возчиков щелкнули один за другим, и караван медленно, со стоном и матом, пополз наружу, втягиваясь в туманный мешок Узлового перевала. Наемники Мангуста двинулись следом, окончательно закрывая фланги повозок.

Улица, ведущая к консистории, сужалась. Сланцевые дома здесь стояли плотнее, их крыши почти сходились над головой, оставляя лишь узкую полоску блеклого утреннего неба.

— Быстрее шагай, парень, — буркнул стражник справа, чуть качнув древком алебарды в сторону моего плеча. — Отец Лука не любит мерзнуть на сырости.

Я был уверен что никакого Узлового перевала сегодня не увижу.

Лестница в подвал была крутой, сырой, пахнущей плесенью и страхом — старым, въевшимся в камень. Внизу открылся длинный коридор, слабо освещённый чадящими факелами. По обе стороны — камеры. Каждая отделена массивными коваными решётками.

Стражник выбрал ключ из связки, лязгнул замком. Решётка со скрежетом отъехала.

— Жди. Святой отец соизволит — вызовет.Меня мягко, но настойчиво втолкнули внутрь. Решётка захлопнулась. Ключ повернулся дважды. Они ушли, их шаги затихли на лестнице.

В соседних камерах было два других узника. Первый примостился у решётки, обращённой в коридор. Мужик лет сорока, коренастый, с лицом, изборождённым морщинами. Его глаза, быстрые и оценивающие, сразу же нашли меня. Он ухмыльнулся, обнажив ряд жёлтых кривых зубов.

— Ага! Пополнение! Добро пожаловать в таверну «У Отца Луки»! Завтрак в восемь, обед — никогда, а на ужин — костёр! — он хрипло рассмеялся собственному юмору.

Второй сидел в дальнем углу, спиной к стене, и не шевелился. Это был тролль. Настоящий, горный, высотой под три метра. Его кожа отливала серо-зелёным, как старый мох на скале, массивные плечи были покрыты грубыми, как кора, наростами. Огромные руки с толстыми пальцами лежали на коленях. Он дышал тяжело и шумно, а его маленькие глубоко посаженные глаза были тупо устремлены в стену.

Говорливый узник тут же начал знакомиться.

— Меня зовут Краге. А тебя? Ладно, не важно. Видишь мою рожу? — он ткнул пальцем в самый заметный шрам. — Это тебе автограф от стражников. Я, можно сказать, местная знаменитость. Глава банды «Серые Когти». Слыхал, наверное?

— «Серые Когти», значит, — тихо произнес я, повернувшись к Краге. Мой голос в сыром подвале прозвучал плоско. — И долго знаменитость здесь сидит?

Разбойник хмыкнул, ухватившись пальцами за ржавый металл своей двери.

— Третьи сутки пошли, парень. Лука думает, что я выдам ему, где наши схроны на Чёрной гряде. Каждый полдень меня водит к своим щипцам, шкуру на прочность проверяет. Но я крепкий.

Я молча сел на свободный участок каменного пола, прислонившись к стене. Краге, не смущаясь, продолжил:

— Дело было так. Грабили мы караваны, путников… Мелочь в основном. Да только мой заместитель возжелал моего тёплого местечка. И сдал меня, гад, с потрохами. Стража нагрянула, всех моих ребят перебила, а меня — вот, живьём взять изволили.

Он плюнул на пол.

— Старый-то священник, отец Варнава, помер недавно. А этот, Лука, молодой. Выслуживается перед инквизитором. Меня как предводителя разбойников казнить будут. Публично. Ждём только, когда его преосвященство Бинсгельд из объезда местных сёл вернётся. Для острастки, значит.

Потом Краге кивнул на неподвижного тролля.

— А это наше местное чудо. Глуп как пробка, но силён — мать его. Напал на одну из дальних шахт, что в горах. Народу там прибил — страсть. А потом нашёл в бараке у шахтёров припрятанную бочку вина. Нажрался и заснул, как сурок, прямо на месте. Его так, пьяного, и повязали, — он снова захихикал, — а наш святой отец Лука, как увидел, так и объявил его «тварью преисподней, насланной на праведных». Говорит, сжечь его надо на очистительном костре.

Краге замолчал, изучая мою реакцию. Потом добавил, уже без смеха:

— А тебя за что? Натворил чего? Или просто не понравился?

— Просто не понравился, — ответил я, не меняя позы. — Седло не того чекана.

Краге понимающе присвистнул. Его пальцы, покрытые слоем въевшейся дорожной грязи, отпустили кованый прут решетки.

— О-о, это они умеют. Лука на этом деле повернутый. Ему везде шпионы мерещатся да скверна. Каждую щель в Седом Перевале обнюхал. Кони твои у ворот знатные были, я в окно приметил, когда вас сюда вели. Поп их живо приберет к рукам, не сомневайся. В консистории лошадки всегда нужны — обозы святой инквизиции сами себя не повезут.

Я промолчал. Мысли двигались ровно. Молодой амбициозный священник. Публичные казни. Ожидание инквизитора. И я — в ловушке. С маньяком-разбойником и пьяным троллем, которого хотят сжечь. Нужно было выбираться до того, как бледный малец в рясе притащит сюда свои каленые железки.

В углу соседней камеры снова шумно и тяжело заворочался тролль. От движения его массивного серо-зеленого плеча цепь, вбитая в сланец, натянулась с сухим, глухим скрежетом. Он не реагировал на болтовню Краге. Его маленькие, глубоко посаженные глаза-щели по-прежнему были прикованы ко мне.

Он снова шумно втянул ноздрями воздух, пахнущий плесенью и тухлой соломой.

— Камнем пахнет, — утробно пророкотал великан. Звук был настолько низким, что базальтовые плиты пола под моими ладонями едва заметно завибрировали. — Не человеком. Внутри... старый, тяжелый замок. Твердый.

Краге испуганно отпрянул вглубь своей клетки, косясь на трехметровую тушу.

— Во, опять завел свою волынку, — зашептал разбойник, нервно потирая шрам на губе. — Я ж говорю тебе, Мел, он умом тронулся, пока в шахтерском вине плавал. Бормочет херню всякую. Ты к нему спиной-то не поворачийся. Хватка у него — дай боже, если руку сквозь решетку просунет, вмиг голову открутит и не заметит.