В рамках недозволенного

Черт. От гопников меня спасла полиция, но кто меня спасет от полиции? Я повинуюсь. Он недовольно покачивает головой.

– Распиваем. Хулиганим.

– Самозащита, – безуспешно пытаюсь оправдаться я.

– Садитесь в автомобиль, товарищ.

Мне остается только подчиниться. В автомобиле хотя бы тепло, а я промерз до костей. «Товарищ». Советского Союза нет уже тридцать лет, но его эхо по-прежнему звучит громко и грозно.

6

В отделении меня просят вывернуть карманы, спрашивают имя, место работы, должность. Заставляют расшнуровать ботинки и вынуть ремень. Затем меня запирают в обезьяннике. Я вяло протестую, но дежурному плевать.

В соседней клетке спит бомж. Хоть кому-то хорошо. Запах давно немытого тела проникает в мою камеру. Но ничего не поделаешь. Надо терпеть. Я сижу на нарах, так как лежать на них невозможно. Это само по себе пытка.

Заходит дежурный, и я спрашиваю, когда меня отпустят. Он отвечает, что отпустят, когда придет участковый и будет составлен протокол об административном правонарушении.

Значит, сидеть мне в отделении до утра в компании бомжа и собственных мыслей. Может, это даже и неплохо. Думать – всегда хорошо. Я пою песни Егора Летова.

А Снегурочка заявление не написала. Зря я с ней так. Может, надо было выслушать, посмотреть на снеговика. Возможно, это ее успокоило бы. Внезапно понимаю, что не знаю настоящего имени девчонки. И она моего, кстати, тоже.

И все же есть ли между пропажей ребенка и аномальным холодом какая-то связь? Вечером пропадает мальчик, а ночью начинается холод. Бред. Ощущаю себя одним из тех идиотов из безумных телепередач о загадках Вселенной, которые рассказывают о рептилоидах с планеты Нибиру. И все же что-то мистическое во всем этом присутствует. Природная аномалия.

Хмель выветрился вместе с адреналином, и я размышляю, как лучше поправить статью. В итоге прихожу к выводу, что проще ее будет написать заново, чем переделывать старую. Сейчас бы ноутбук, пока мысль не пропала.

Заходит дежурный. Он открывает клетку и говорит, чтобы я выметался. Спрашиваю об участковом, но он говорит, что никакого участкового не будет, и выгоняет меня. Пропал второй ребенок.

Я выхожу на улицу и вызываю такси. Домой поеду на машине. Хватит с меня на сегодня приключений.

Глава 3. Из которой мы узнаем, почему по счетам нужно платить

1

До трех часов ночи я пишу статью. Пишу, правлю, поглощая кофе литрами. Мне хорошо. Сердце просит сделать перерыв, но я знаю, что остановка подобна смерти. Остановишься – и потеряешь мысль.

Рука болит. Кисть распухла, но, благо, пальцы целы. Чертовы гопники, никак не могу выкинуть их из головы.

Будильник заведен на семь. Надо пораньше встать, чтобы встретиться с начальником полиции Федоренко. Пропал еще один ребенок. Это уже не совпадение, а статистика. Возможно, в городе завелся маньяк. Хорошая может получиться статья.

Засыпаю в четыре. Через три часа – на ногах. Привожу себя в порядок душем и чаем. Сначала чай, потом душ, потом снова чай. Кофе не пью. После пьянки он усиливает перегар, так что от него придется отказаться до вечера. После душа ищу аптечку. В ней должен лежать бинт. Её нигде нет, даже в холодильнике. Обыскав всю квартиру, наконец нахожу аптечку на антресоли.

Срезаю платок кухонным ножом. Вряд ли его удастся отстирать от крови. Сначала промываю рану водой, потом протираю водкой. Щиплет, но порез обработать надо. Рана открывается и начинает кровить. Черт. Еле-еле забинтовываю кисть. Бинт плохого качества, он расползается на нити, но другого все равно нет. Скорее всего, к обеду повязка ослабнет и придет в негодность. Надеюсь, к тому моменту кровь перестанет идти.

В девять тридцать звоню Федоренко. Прошу о встрече. Он пытается отказаться, но я настаиваю, уверяя, что людей надо успокоить, иначе может начаться паника. В трубке – молчание. Оно длится слишком долго. Наконец Федоренко говорит, что готов встретиться сегодня после обеда. Торжествуя, я кладу трубку.

Однако на кой черт я проснулся так рано? Надо выпить и лечь поспать еще хотя бы часа два.

2

Я пью кофе в кабинете Федоренко. Он смотрит на меня с недоверием. Впрочем, он на всех смотрит с недоверием. Видимо, эта привычка выработалась за время работы в полиции. А может, во время войны. Когда-то он воевал в Чечне, но говорить об этом не любит.

– Как дела? – спрашиваю, пытаясь завязать разговор.

– Холодно.

– Аномальный холод, – соглашаюсь я. – Сегодня ниже сорока пяти. И потепления не ожидается.

– Крепкая погода, – говорит он, отпивая кофе. – За что тебя вчера приняли? Писать не будешь про ментовской беспредел?

– На меня гопники напали. Твои архаровцы мне жизнь спасли. Знаешь, лучше несколько часов на нарах, чем переломанные кости и смерть на холоде. Так что… Просто маленькие неудобства.

Он улыбается. Я тоже. Начало положено.

– Кто пропал? – спрашиваю я.

Федоренко достает сигареты и закуривает. Он долго, не отрывая взгляда, смотрит мне в глаза. Наконец говорит:

– Зачем тебе? Сенсацию ищешь? У людей горе. Кроме того, детали следствия сообщать не имею права.

Я закусываю губу. Думал, контакт наладил? Пью кофе. «Эгоист». Неплохо для растворимого. Кроме того, его название хорошо раскрывает мой характер.

– Я все равно через час все сам узнаю. И сенсация тут ни при чем, – вру я. – В городе за два дня исчезли два ребёнка. Людей нужно успокоить. Объяснить, что ситуация находится под контролем. Или я ошибаюсь?

– Ублюдок ты, – затушив окурок в пепельнице, сделанной из раковины морского гребешка, говорит Федоренко. Его прямота мне всегда импонировала. Я ехидно улыбаюсь. Не хочу, но ничего не могу с собой поделать.

– Да. Но ты ведь понимаешь, что со СМИ нужно дружить? Мы формируем реальность. И это я без шуток. Какой-нибудь пузырек с сахарной пудрой, которым помашут перед впечатлительными людьми, пара сюжетов в новостях, и вот бравые американские морпехи загорают на солнечной иракской земле. Газета в маленьком городе может показать, что полиция стоит на страже закона или задать неудобные вопросы. Очень неудобные.

– А правоохранительные органы могут посадить в клетку какого-нибудь зарвавшегося редакторишку.

– Могут. А вот краевых друзей зарвавшегося редакторишки, которые поднимут вой о притеснении свободы слова, посадить правоохранительные органы не смогут, – я делаю паузу, чтобы отпить кофе. – Хорошо, что у нас таких проблем нет.

– Согласен.

Этот раунд за мной. Вскоре мы находим взаимопонимание, и Федоренко дает комментарий. Ничего серьезного, просто несколько строк о том, что у полиции все «тип-топ». Если «тип-топ» – это два пропавших ребенка за одну неделю, то я – Мохаммед Али.

3

Выхожу на улицу и вижу Игорька – моего старого приятеля. Когда-то мы вместе учились на журфаке, но его после первого курса исключили. Потом он попал в армию, а теперь работает в полиции. Игорь переминается с ноги на ногу и нервно курит.

– Привет, Игорь. Как дела?

– А, здорово. Да так, – у Игоря маленький словарный запас. До сих пор не понимаю, как он умудрился поступить на журфак. Впрочем, еще больше удивляет, что он выбрал именно журналистику. Работа со словом – не его конёк.

– А что с делом о детях?

– Бошки нам снесут, если этого Деда Мороза не поймаем, – он бросает окурок в снег.

– Какого Деда Мороза? – внезапно меня охватывает дрожь. Я вспоминаю слова Снегурки.

– Я ничего не говорил.

– Да ладно тебе, Игорь. Ты ведь знаешь, я своих не сдаю. Да и не собираюсь я ситуацию нагнетать. Просто интересно.

– Свидетели нашлись. Говорят, похититель был в костюме Деда Мороза. Урод, больной, – Игорь нервно давит окурок ботинком.

– Ладно. Не болей. Мне пора.

Я иду в центр. Под ногами поскрипывает снег. Нет, Игорь не разведчик. Из него бы осведомитель получился первоклассный. Будь я шпионом, тянул бы из него сведения с той же легкостью, с какой Казанова соблазнял женщин. Впрочем, Игорь глуп и никакой важной информацией не обладает. Так что для меня он бесполезен.

Утром светило солнце, а теперь небо затянули грузные свинцовые тучи. Вечером или ночью пойдет снег. Может, это и хорошо. Может, станет теплее.

И все же что это значит? Детей похитил человек в костюме Деда Мороза. Не связано ли все это со Снегуркой? Зря я ее прогнал. Она что-то говорила про него. Но сделанного не воротишь.

Воображение рисует мне слегка безумную картину, но объясняющую практически все. Живет себе поживает семейка психов. Муж с женой, отец с дочкой, дед с внучкой – неважно. Важно то, что больная фантазия заставляет их верить, будто они – Дед Мороз и Снегурочка. Живет себе такая сказочная парочка и никого не трогает. Но вот у гипотетического папаши окончательно сносит башню, и теперь он уже не безобидный старичок в красной шубе, а чертов Ганнибал Лектер и Зодиак в одном лице. А условная дочка, сохранившая остатки разума, пытается его найти и образумить. В этот момент я ей и попадаюсь.

Хорошая теория. Беда в том, что никак ее не проверишь. Врачи информацию о пациентах никогда не откроют. Или откроют, если денег дать? Нужно попытаться.

Иду в ближайший алкомаркет. Покупаю там бутылку хорошего коньяка и коробку дорогих конфет. Тут продешевить нельзя. Впрочем, если откажут, коньяк не пропадет. Найду применение. Вызываю такси – и в психдиспансер. Только бы не оставили на лечение. Хотя, может, это не так и плохо. Халявная еда, и за квартиру платить не надо.

4

В психушке тепло и даже уютно. Она недалеко от ТЭС. «Интересно, здесь хорошо кормят?» – думаю я, разглядывая стены, выкрашенные в пастельный оттенок зеленой краски. Размышляю о том, согласился бы я жить в таком заведении, и прихожу к выводу, что нет. Слишком мало свободы, да и пить нельзя. А это никуда не годится.

Я сижу на потертой кушетке и жду главврача. Людмила Павловна должна прийти с минуты на минуту. Но пока ее нет. Рядом стоит черный полиэтиленовый пакет с бутылкой пятизвездочного «Арарата» и коробка конфет «Рафаэлло». Что касается коньяков, то я предпочитаю трехзвездные. Опыт показал, что их реже подделывают. Впрочем, это частное мнение и ничего больше.

Мимо проходит симпатичная медсестра. Провожаю ее взглядом, задерживаясь на попе. Откуда в психушке симпатичные медсестры? Я бы не отказался закинуть ее ножки на плечи.

– Сколько времени? – неожиданно говорю я ей вслед.

Она останавливается и недоуменно смотрит на меня.

– У меня дата на телефоне сбилась, – поясняю я. Конечно, это ложь.

– Тридцать пять минут пятого.

– А вы давно тут работаете? – спрашиваю я просто, чтобы привлечь внимание.

– А вы зачем интересуетесь?

Я смеюсь. Типичный ответ краснозаринца. Еще пять лет назад город был закрытым. Здесь был военный аэродром Тихоокеанского флота. Но теперь его ликвидировали, город открыли, но менталитет у населения остался. Никому не доверяют. И как это вылечить? Лоботомия?

– Вы понравились мне. Вот я и решил завести разговор, – признаюсь я. Честность – лучшая политика, конечно, если нет необходимости врать.

– Так вы ловелас? – улыбается она.

– Нет. Обычный главный редактор собственной газеты, – я отмечаю, что кольца на безымянном пальце нет. Хороший знак.

– И какая же у вас газета?

– «Восточный рубеж». Читали?

– Я не читаю газет.

– Эх, никто не читает газет. Чертов профессор Преображенский, чтоб его Воланд в ад утащил! – наигранно возмущаюсь я, и она хихикает, прикрывая рукой усмешку. Я замечаю на руке татуировку – летучую мышь. «Уж не готка ли она?» – думаю я, разглядывая волосы цвета вороньего крыла, ногти, выкрашенные в черный цвет, кулон в виде пентаграммы на груди. «Скорее, неосатанистка», – делаю вывод и начинаю обдумывать, как выстроить дальнейший разговор, чтобы затащить ее в кровать.

– А как вас зовут?

– А как вас?

– Меня Глебом зовут. Глеб Смирнов. А вас как?

– А я Марья Тихомирова, – отвечает она и улыбается. – Вы знаете, скоро придет Людмила Павловна. Может, обменяемся номерами и созвонимся?

Такой удачи я не ожидал. На ловца и зверь бежит. «Слишком легко», – шептал тот недоверчивый скептик, живущий внутри каждого человека. Но кто я такой, чтобы отказываться от манны небесной, неожиданно свалившейся на мою голову?

Мы обмениваемся номерами, и она уходит по делам, легко и грациозно, словно бабочка. Блядский черный махаон.

Спустя пятнадцать минут появляется Людмила Павловна. Высокая, худосочная и уже увядающая женщина. Она меряет меня презрительным взглядом. Да, разговор не заладился. Ужинать я буду коньяком и «Рафаэлло».

Мы заходим в кабинет, и она с порога заявляет, что давно должна была уйти с работы, но задержалась, и только поэтому вынуждена тратить на меня время.

Я пытаюсь завязать разговор, но особых иллюзий не питаю. Итак, ясно, что битва проиграна, так почему бы не выйти из нее с минимальными потерями?

Естественно, она отказывается сообщить информацию о пациентах. Чего-то подобного я и ожидал. Несолоно нахлебавшись, я покидаю пристанище душевнобольных и молодежи, косящей от армии. Во всяком случае, коньяк еще со мной.

5

Вчерашний инцидент заставляет заказать такси. Пусть верный железный конь всего за сто двадцать рублей домчит благородного рыцаря к родовому замку, который он снимает за пятнадцать тысяч.

Усталость, накопленная за неделю, дает о себе знать. Хочу принять теплую ванну, выпить пару таблеток ибупрофена и включить старый ужастик прямиком из восьмидесятых. «Кошмар на улице Вязов» подойдет как нельзя лучше. Чертов маньяк, прожаренный до хрустящей корочки, убивающий тупых подростков. Что может быть более умиротворяющим?

Машина въезжает во двор. Я осматриваюсь и не вижу ничего подозрительного. Хоть что-то хорошее. Может, сегодня обойдется без приключений.

Расплачиваюсь с водителем и выхожу на мороз. Темнеет. Начинает идти снег. Провожаю уезжающий автомобиль взглядом. Пора домой.

Иду к подъезду и вижу ее. Ба, да это моя старая знакомая – Снегурочка! Вот это удача. Не зря говорят, что на ловца и зверь бежит. Я подхожу к ней.

– Здравствуй, внученька, – улыбаясь во весь рот, говорю я.

Она презрительно молчит.

– Все еще ищешь дедушку? – продолжаю я. – Я готов помочь. А где твой друг – снеговик?

– Я здесь, – раздается голос за спиной.

Что-то с этим голосом не так. Он мерзкий, скрипучий, похож на звук, который раздается, когда идешь по снегу. Словно кто-то наступил на наст.

Я поворачиваюсь и вижу перед собой снеговика. Да, это снеговик. Ветки вместо рук, угольки-глаза, морковь, ведро, шарф. Я вспоминаю, что видел его уже дважды вчера. Это точно тот самый снеговик. Вмятина на ведре свидетельствует об этом.

Снеговик смотрит на меня. В это трудно поверить, но он смотрит. Существо наклоняет голову и ухмыляется. Его рот сделан из снега, но, ей-богу, он ухмыляется! Вместо зубов в широком рту торчат иголки тонких сосулек, и когда он улыбается, то выглядит чрезвычайно хищно. Совсем непохож на того доброго снеговика из старых советских мультфильмов. Скорее это чудовище, сошедшее со страниц романа Стивена Кинга.

Он поправляет съехавшее набок ведро ветками и говорит:

– Что вылупился?

И я теряю сознание.

6

Когда я был маленьким, то верил в чудеса. Лет до семи. Потом увидел, как мама кладет подарки под елку. Затем начались девяностые, и стало не до сказок. Кто-то творил настоящие чудеса, доставая деньги из воздуха, а кто-то еле сводил концы с концами. Помню, как повесился наш сосед, когда узнал, что жена работает в соседнем городе проституткой.

Пять лет назад, когда моя беременная жена погибла в автоаварии, я потерял веру в Бога. Я стал закоренелым материалистом и оброс коростой атеизма. Горе научило меня пропускать через призму скептицизма всю поступающую информацию. Бога нет, чудес нет, нет ничего, выходящего за границы учебника по физике за 9-й класс. Так я думал до этого момента.

Меня приводят в чувство хлесткие удары по лицу. Это удары ветками. В глубине души я еще надеюсь, что сейчас открою глаза и очнусь дома в теплой постели, но, открыв глаза, вижу склонившееся надо мной рыло чудовищного снеговика.

Он смотрит на меня и злобно хихикает. Звук такой, словно кто-то вилкой скребет по тарелке.

– Я, видимо, сошел с ума, – говорю я, поднимаясь на ноги.

– Можно подумать, ты когда-нибудь был в своем уме, – скрипит Снеговик.

– Идите к черту, оба! – Я не собираюсь терпеть все это безумие. Желание выпить становится сильным как никогда. Может, позже, в тепле, я обдумаю произошедшее, но сейчас мне просто надо выпить и постараться забыть об этой галлюцинации.

Эта мысль словно спасательный круг, я хватаюсь за нее, пытаясь сохранить остатки рассудка. Последняя неделя была непростой, много переживаний, вот мозг и пытается поиграть со мной. Снеговик, какой вздор! «Хорошо, что дура-врачиха не взяла коньяк». – Эта мысль согревает.

Возле входа в подъезд я останавливаюсь и начинаю шарить по карманам в поисках ключей.

– Не это ищешь? – спрашивает Снеговик, раскручивая на ветке связку ключей.

– Отдай! – кричу я.

Снеговик дьявольски смеется и глотает их. Ублюдок!

– Отдам, когда поможешь, – мне еще никогда ультиматум не ставил снеговик. – У вас была сделка, и ты нарушил условия. Девку попортил и решил, что можешь легко отделаться. Не с теми связался, мальчик.

Это точно. Но я даже в пьяном бреду не мог себе представить, что мне придется устраивать разборки со сказочными персонажами.

– Что вам от меня надо? – спрашиваю я.

– Я уже тебе говорила. Нам нужна помощь, – вмешивается в разговор Снегурочка.

– Да, я помню. Вы хотите, чтобы я помог найти Деда Мороза. Но почему я? Я вам на кой ляд сдался?

– На все есть причина.

Я пытаюсь броситься на Снеговика, но, несмотря на кажущуюся неповоротливость, он легко уклоняется от моего броска. И впервые я вижу, как это существо двигается. В старых мультфильмах снеговиков изображали гуманоидами. Обутые в валенки, они передвигались как люди, немного неуклюже, словно толстяки на катке. Эта тварь двигается совершенно иначе. Она напоминала роликовый дезодорант. Двигалась лишь нижняя часть ее тела, голова и туловище оставались неподвижными. Она каталась на огромном снежном шаре, как на гигантском подшипнике.

Уклонившись от моей атаки, Снеговик толкает меня в бок, и я неуклюже падаю в сугроб. Он смеется.

– Тебя отделала куча снега, – говорит он, и я вынужден признать справедливость его слов. – А если ты не пойдешь с нами, то я тебя тут похороню.

– Конечно, – поднимаясь, говорю я. Холод окончательно лишает меня сил сопротивляться. – И куда нам идти? Надеюсь, в ближайший бар, где много выпивки и горячие батареи.

– За город, – скрипит Снеговик.

– Идите-ка на хер! Думаете, я сдохну от холода? Хрен вам! Согреться я смогу в любом магазине, а потом заночевать у друга. А завтра пойду к слесарю, чтобы вскрыть дверь. А вот в гребаном лесу я точно загнусь. Так что удачи вам с поисками сраного Деда Мороза, а я – в кабак.

Снегурочка прижимается ко мне всем телом. Она обнимает меня и целует. Острый язычок раздвигает мои губы. Происходит что-то странное. Я чувствую, как тепло разливается по всему телу. Это необычное тепло, которое исходит изнутри. Словно в душе разгорелся огонь. Меня охватывает легкость. Я чувствую себя воздушным шаром, заполненным гелием. Холод отступает. Как хорошо и…

Снегурочка отстраняется от меня. На моих губах остался ее вкус. Вкус яблок на свежевыпавшем снеге. Мне приходит странная мысль: «А чистила ли она зубы после той ночи?»

По всему телу я ощущаю странную легкость и небольшое головокружение, будто, выйдя из задымленной комнаты, вдохнул чистого кислорода. Но главное – теперь мне тепло. Не знаю почему, но тепло. Не так тепло, как бывает после пробежки. Совсем иначе. Мне хорошо, будто я нахожусь в теплой комнате. Будто на улице температура воздуха не опустилась ниже –45.

7

– Лучше? – спрашивает Снегурочка, и я не могу сдержать улыбку, вспомнив глупую рекламу шоколадных батончиков.

– Определенно. Что это было?

– Твой ограниченный умишка идиота не сможет понять… – начинает грубить Снеговик, но я его резко останавливаю.

– Может, тогда отдашь ключи, и я пойду домой? Или вам нужна помощь?

Он замолкает и замирает. Мимо проходит парочка. Они смеются и весело о чем-то говорят. «Черт. Хоть кому-то хорошо сейчас», – ловлю я себя на мысли и понимаю, что мне тоже сейчас хорошо.

Как только парочка скрывается за углом дома, Снеговик опять оживает.

– Что ты со мной сделала? – спрашиваю я и беру ее за руку.

– Я дала тебе нечто большее, чем тогда, – смущенно говорит она. – Я дала тебе часть себя. Теперь ты такой же, как и я.

– Снегур, – смеюсь я и вижу в сумраке подступающей ночи, как устало выглядит ее лицо. Нет. Позавчера я думал, что ей не больше двадцати, но сейчас Снегурочка выглядела на все тридцать. Морщинки в уголках губ, гусиные лапки у глаз. И глаза. Они потускнели. Что-то явно было не так. А вот я себя чувствую просто великолепно. Все чувства обострились, особенно зрение. Теперь даже темнота мне не помеха.

– Можно и так сказать. Но через несколько часов все пройдет.

– Ты выглядишь усталой. Это из-за того, что случилось?

– Нет, – говорит она, и в ее голосе явно слышна ложь. – Просто надо найти дедушку, и тогда все будет в порядке.

– Как мы попадем в лес? – спрашиваю я.

– Мы поедем на такси, – отвечает она и добавляет, увидев удивление на моем лице. – Ты же не думал, что нам придется идти?

– А как же Снеговик?

– Он всего лишь снег. А снега сейчас везде полно. Во всяком случае, в лесу его хватит.

Глава 4. В которой много снега и странное место

1

Наст хрустит под ногами. Идти тяжело. Ноги проваливаются в снег по колено, но это ничего. Главное – отойти подальше от дороги. Так сказала Снегурка. В руках она держит ведро, из которого выглядывают шарф и морковь. На дне бренчат угольки. Наст царапает ее ножки. Пусть с холодом она умеет справляться отлично, а вот одеться соответствующе прогулке не догадалась.

Холод, кажется, не просто отступил, а исчез. Так хорошо я себя не чувствовал с самого детства, когда еще не успел пропитаться цинизмом, как губка водой.

За городом туч нет. Высоко в небе луна светит серебряным холодным светом. Здесь вообще все по-другому. Словно попал в сказку.

Когда я последний раз был в лесу? Восемь лет назад. Я был со Светой. Мы собирали грибы. Искали под мягким ковром опавшей листвы лисички и рыжики. А потом я наступил на осиное гнездо. Боже, так быстро я никогда не бегал! Потом весь вечер у меня держалась температура. В тот день я нашел три гриба.

– Все, – задыхаясь, говорит Снегурка. – Достаточно далеко от трассы. Наконец-то.

Я достаю из внутреннего кармана коньяк, делаю глоток. Странно, холода я не чувствую, но на коньяк это не распространяется. Он обжигающе холодный. Прекрасно. Протягиваю бутылку Снегурке.

– Выпей.

– Я не замерзла.

– А пьют не только чтобы согреться, – усмехаюсь я.

Она делает глоток и заливается кашлем. Попало не в то горло. Ничего. Бывает. Забираю бутылку.

Снегурочка откашливается.

– Что дальше? – спрашиваю. Она не отвечает. Достает из ведра морковь, шарф, угольки и кладет останки снеговика на наст. И ничего не происходит.

– Похоже, зря мы Снежка грохнули, – я решил звать снежного монстра Снежком. В детстве у меня был кот с таким именем.

– Подожди. Ему надо дать время, – говорит она. И мы ждем. И ничего не происходит. Ведро уныло поблескивает в свете луны. Морковь торчит из снега, как эрегированный фаллос. Красный вязаный шарф темнеет на белом насте. Рядом с ним лежит россыпь угольков. Ничего не происходит.

Где-то ухает филин. Так глухо и так громко. В морозном воздухе звук разносится на километры.

– Так говоришь, снег есть везде? – ехидно спрашиваю я и сажусь на снег. Мне надоело ждать чуда. Черт с этим снеговиком. Ей-богу, не плакать же из-за кучи снега.

– Нужно подождать еще немного, – говорит она, но в голосе ее былой уверенности и след простыл.

– Что твой Дед Мороз тут забыл? – спрашиваю я не для того, чтобы получить ответ, а чтобы отвлечь девочку от дурных мыслей.

– Не знаю. Он где-то в городе. Я это точно знаю.

– Из-за детей? – я стараюсь сохранять голос ровным и никак не выдать волнение. Похоже, мне это удается.

– Да. Это он похищает их.

– Зачем? – продолжаю допытываться я. Журналист всегда остается журналистом. Как бы цинично это ни звучало.

– Я точно не знаю. Это вне моих знаний, – говорит она, и я слышу дрожь в ее голосе. – Это каким-то образом связано с его прошлым. Он не рассказывал. А я не пыталась узнать.

– Сколько тебе лет?

– Около ста. Я не считала.

Ее ответ приводит меня в ступор.

– Но разве ты не должна быть старше? Если ты Снегурочка? Как же так?