ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

— Понятно.

Она ждала. Он не спросил, что за бумаги. Не спросил, зачем она туда полезла. Просто сидел и смотрел на воду.

— Люк, — сказала она. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо было спокойным, но глаза — настороженными.

— Говори.

Жанна полезла в карман передника. Пальцы нащупали сложенный лист. Она вытащила его, но не развернула.

— Я нашла метрику, — сказала она. — На имя Люка. Сын графа де Монтравеля. От служанки Сюзанны Лакруа.

Тишина. Такая, что слышно было, как где-то далеко плещется рыба.

Люк не двигался. Смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, большой палец правой руки прошёл по шраму на подбородке — один раз. Потом ещё раз. И ещё.

Жанна ждала.

— Ты прочитала, — сказал он наконец. Голос был ровный, но в нём было что-то, чего она раньше не слышала. Может быть, страх. Может быть, облегчение.

— Прочитала.

— И что теперь?

— Не знаю. — Она развернула лист. — Это твоё. Я не стала жечь.

Люк посмотрел на бумагу. Потом на неё. Потом снова на бумагу.

— Ты не должна была это находить, — сказал он тихо.

— Я знаю. Но нашла.

— И что ты хочешь?

— Я хочу знать, — сказала Жанна, и голос её стал твёрже. — Ты знал? Когда пришёл сюда — ты знал, кто ты?

Люк молчал. Долго. Потом сказал:

— Знал.

— И молчал.

— Молчал.

— Почему?

Он посмотрел на воду. Потом сказал:

— Потому что, если бы я сказал, ты бы смотрела на меня по-другому.

— Как?

— Как на сына графа. Или как на самозванца. Или как на человека, который может что-то дать. — Он помолчал. — А ты смотрела на меня как на человека. Просто человека. Это... — Он запнулся. — Это было лучше.

Жанна смотрела на него. В лунном свете его лицо было усталым, и шрам на подбородке казался глубже, чем обычно.

— Ты искал эту бумагу, — сказала она. — Когда пришёл.

— Искал.

— И нашёл?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не знал, где она. Думал, в замке. Или у нотариуса. Я не думал, что она в чужом сарае.

Жанна посмотрела на лист в своих руках. Потом протянула ему.

— Возьми.

Люк не взял. Смотрел на бумагу, как на что-то опасное. Потом отвёл взгляд.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что если я возьму, — сказал он, — это будет значить, что я хочу то, что за ней стоит. А я не знаю, хочу ли.

— А чего ты хочешь?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Я хочу сидеть здесь. С тобой. У реки. И чтобы ничего не менялось.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось — тепло, до боли.

— Но что-то изменится, — сказала она. — Рано или поздно.

— Знаю.

— И что тогда?

Люк молчал. Потом протянул руку.

— Дай.

Она вложила лист ему в ладонь. Он взял его — осторожно, будто это было что-то живое, что могло укусить. Развернул. Посмотрел на печать. Долго. Потом сложил и убрал за пазуху.

— Тогда я решу, — сказал он. — Но не сегодня.

Он встал. Подал ей руку. Жанна взялась. Он помог ей подняться — и на этот раз не отпустил сразу. Держал её руку в своей, и она чувствовала, как его пальцы дрожат.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не сожгла.

— Я думала.

— Я знаю. — Он чуть улыбнулся. — Ты всегда думаешь.

Она улыбнулась в ответ — впервые за день. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей.

— Спокойной ночи, Люк.

— Спокойной ночи, Жанна.

Она пошла по тропе вверх. На этот раз оглянулась. Он стоял у воды, смотрел ей вслед. В руке — ничего. Бумага была за пазухой. Но ей казалось, что он держит что-то ещё. Что-то, чего она не видела.

Дома она села за стол. Расписка лежала перед ней. Тысяча двести ливров. Этьен Рош. Первое ноября.

Жанна взяла трубку отца с полки. Подержала в руках. Холодная. И вдруг вспомнила — не лицо, не голос, а руки. Как отец держал эту трубку: большой палец на чубуке, указательный придерживает снизу. Она попыталась вспомнить, какие у него были руки — и не смогла. Помнила только, что они были тёплые. И что пахли табаком и землёй.

Она посмотрела на трубку. Потом на расписку. Потом снова на трубку.

И впервые за долгое время подумала: а что, если он не вернётся? Что, если она останется одна — с долгом, с землёй, с чужим сыном графа, который сидит у реки и не знает, что делать?

Она положила трубку обратно на полку. Не холодную, не тёплую — просто трубку. Кусок дерева.

И подумала: завтра она пойдёт к нотариусу. Не к Этьену Рошу — к своему, к мэтру Бертену. Спросит, что можно сделать. Может, он подскажет. Может, поможет. Может, хотя бы объяснит, как всё это — метрика Люка, долг отца, земля — связано между собой.

А потом она пойдёт к Люку. И скажет ему то, что думает.

Она легла спать и во сне увидела сундук. Он был открыт, и внутри лежали бумаги — много, бесконечно много. Она перебирала их, ища что-то, но не находила. А потом увидела Люка. Он стоял рядом и держал в руках метрику. И смотрел на неё так, будто ждал, что она скажет.

Она проснулась от того, что ставня хлопнула. За окном было серо. Дождь снова начался — тихий, мелкий, осенний.

Жанна встала. Оделась. Взяла расписку. И вышла из дома.

Глава 5. Клеман и старая лоза

Клеман жил на другом конце деревни, в доме, который достался ему от отца, а отцу — от деда. Дом был старый, каменный, с низкой крышей, поросшей мхом, и с мастерской, пристроенной сбоку, где он чинил бочки, чинил инструмент и вообще делал всё, что требовало рук и терпения.

Жанна пришла к нему рано, когда солнце только поднялось над холмом и роса ещё блестела на траве. По дороге она встретила соседа, старого Пьера, который гнал свою козу на выпас. Увидев её, он кивнул — коротко, без обычной болтовни — и отвёл глаза. Коза заблеяла, Пьер дёрнул верёвку, и они пошли дальше. Жанна смотрела им вслед. Вчера Пьер ещё спрашивал, как дела, и предлагал помочь с телегой. Сегодня — молчание. Деревня не забыла. Деревня просто ждала.

Она несла с собой кусок хлеба и головку сыра — не для себя, для Клемана. Знала, что он забывает есть, когда работает.

Клеман сидел на пороге мастерской, разложив на коленях старый секатор. Увидев Жанну, поднял голову.

— Ты чего в такую рань? — спросил он. — Случилось что?

— Случилось. — Она протянула ему хлеб и сыр. — Вот. Ты вчера не поел.

— Кто тебе сказал?

— Мадлен. Говорит, ты весь день просидел с бочкой и ничего не ел.

Клеман хмыкнул, но хлеб взял. Откусил, прожевал медленно, будто делал одолжение.

— Бочка была плохая, — сказал он. — Дно прогнило. Пришлось менять.

— Ты мог поесть.

— Мог. — Он пожал плечами. — Но не стал.

Жанна села рядом на порог. В мастерской пахло стружкой, дёгтем и чем-то ещё — кисловатым, застоявшимся, наверное, старым лаком. На полу валялись обрезки кожи, куски верёвки, ржавые гвозди. Клеман никогда не убирался — говорил, что в порядке он ничего не находит.

— Клеман, — сказала она. — Я нашла на участке больную лозу.

Он перестал жевать. Медленно повернул голову.

— Какую лозу?

— Дальнюю. У межи. Листья жёлтые. А на стволе — какая-то липкая жидкость. Пахнет сладковато, тошнотворно.

Клеман отложил хлеб. Встал. Вытер руки о штаны.

— Покажи.

Они пошли через виноградник. Солнце поднималось выше, становилось жарко, и трава под ногами уже начала сохнуть — дождь, который прошёл ночью, впитался в землю, и теперь она была мягкой, но не мокрой. Пахло пылью и чем-то ещё — сладковатым, гниющим. Тем самым запахом.

Жанна привела его к дальней лозе. Клеман присел на корточки. Долго смотрел на жёлтые листья. Потрогал ствол. Понюхал пальцы. Потом выпрямился, и лицо у него стало серым.

— Плохо, — сказал он.

— Что это?

— Филоксера. Или что-то похожее. — Он помолчал. — Я видел такое раньше. В Боне. На участке у одного человека. Он не обратил внимания. А через месяц у него половина лоз засохла.

— Что с ним стало? — спросила Жанна.

Клеман посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Он повесился. В сарае. Через два месяца после того, как потерял всё. — Он помолчал. — У него было трое детей. Жена. Он не смог смотреть им в глаза.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от страха — от чего-то более холодного.

— Клеман...

— Я не говорю, что ты должна сделать то же. — Он покачал головой. — Я говорю, что это серьёзно. Серьёзнее, чем долг. Долг можно выплатить. А филоксеру — нет. Её можно только остановить.

— Как?

— В Боне тот человек выкорчевал все лозы. Сжёг. И посадил новые. Через три года у него был новый виноградник. Но он потерял всё, что было.

— А если не выкорчёвывать?

— Тогда она распространится. На твой участок. На соседские. На всю деревню.

Жанна смотрела на лозу. На жёлтые листья. На липкую жидкость. И думала: сначала долг, потом метрика Люка, теперь это. Будто кто-то решил проверить, сколько она выдержит.

— Клеман, — сказала она. — А если привить?

— Что?

— Ты обещал показать, как прививать лозу. Может, если привить здоровый побег к больной лозе — он выживет?

Клеман задумался. Долго. Потом сказал:

— Не знаю. Может быть. Но это риск. Если филоксера в корнях — она убьёт и побег. И тогда ты потеряешь и старую лозу, и новую.

— А если не прививать?

— Тогда она умрёт сама. И заразит другие.

Жанна стояла на меже, глядя на жёлтые листья. Солнце поднялось выше, стало припекать. Пахло пылью и чем-то ещё — сладковатым, гниющим, тем самым запахом, который она почувствовала на пальцах.

— Я не буду выкорчёвывать, — сказала она.

— Жанна...

— Не буду. Пока не попробую. Если прививка не поможет — тогда выкорчую. Но сначала — попробую.

Клеман смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда пошли. Пока солнце не поднялось — самое время.

Он повёл её на дальний участок, туда, где лоза была старой, корявой, с толстыми стволами, похожими на узловатые пальцы. Жанна знала это место: здесь росли лозы, которые ещё дед сажал. Они давали мало ягод, но ягода была сладкой, густой, с каким-то особенным вкусом — не таким, как у молодых лоз. Отец говорил, что это потому, что старая лоза берёт из земли всё, что там есть, и отдаёт всё, что может.

— Вот, — сказал Клеман, останавливаясь у одной из лоз. — Смотри. Это старая лоза. Ей лет сорок, может, больше. Она умирает.

Жанна посмотрела. Лоза действительно выглядела больной: кора шелушилась, на стволе были трещины, а листья — не зелёные, а какие-то желтоватые, будто их чем-то обожгли. Ствол был тёплый на ощупь, шершавый, как старая кожа.

— Что с ней?

— Не знаю. Может, старость. Может, что-то ещё. — Клеман провёл рукой по стволу, будто гладил животное. — Но её можно спасти. Если привить к ней молодой побег. Тогда корни останутся старые, а лоза будет новая. Понимаешь?

Жанна кивнула. Она слышала о прививках, но никогда не делала сама.

— Смотри, — сказал Клеман. Он достал из кармана нож — маленький, острый, с деревянной ручкой. — Сначала срезаешь старый ствол. Вот так. — Он сделал надрез, аккуратный, ровный, на высоте ладони от земли. Нож вошёл в дерево с тихим хрустом, будто разгрыз орех. — Потом берёшь молодой побег. Вот этот. — Он показал на тонкую веточку, которая росла у основания лозы. — Срезаешь его наискосок. Видишь? Чтобы получился клин.

Жанна смотрела. Руки у Клемана были старые, в морщинах и мозолях, но двигались точно, уверенно, будто сами знали, что делать. Он срезал побег — тот был холодный, только что с лозы, ещё не согрелся на солнце, — заострил конец, вставил в разрез на стволе.

— Теперь обвязываем. — Он достал из кармана полоску ткани. — Плотно, но не слишком. Чтобы держалось, но не душило.

— А если слишком плотно?

— Тогда лоза задохнётся. Или пойдёт сок, и всё сгниёт. — Он завязал ткань, подёргал. — Вот. Теперь ждём. Если через месяц побег приживётся — будет новая лоза. Если нет — придётся пробовать снова.

Жанна смотрела на привитую лозу. Ствол старый, корявый, а сверху — тоненькая веточка, обмотанная тканью. Как будто кто-то поставил заплатку на что-то большое и уставшее.

— Дай попробую, — сказала она.

Клеман протянул ей нож. Жанна взяла. Нож был тяжёлый, холодный, с лезвием, отточенным до блеска.

— Срезай вот здесь, — показал Клеман на другую лозу. — Только не торопись. Если срежешь криво — побег не приживётся.

Жанна присела на корточки. Руки у неё дрожали — не от страха, от волнения. Она приставила нож к стволу, надавила. Лезвие вошло в дерево с тихим хрустом. Она повела рукой, стараясь держать ровно.

— Криво, — сказал Клеман.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, но не знаешь. — Он наклонился, поправил её руку. — Вот так. Видишь? Чтобы срез был гладкий. Тогда побег ляжет ровно.

Жанна попробовала снова. На этот раз получилось лучше.

— Уже ближе, — сказал Клеман. — Теперь бери побег. Вон тот, справа.

Она срезала побег. Он был холодный, тонкий, и на срезе выступила капля сока — прозрачная, тягучая, пахнущая терпко и горько. Жанна заострила конец — не так ловко, как он, но сносно. Вставила в разрез.

— Теперь обвязывай.

Жанна взяла полоску ткани. Обмотала вокруг ствола — туго, но не слишком. Завязала.

— Дёрни, — сказал Клеман.

Она дёрнула. Ткань держалась.

— Хорошо. — Клеман кивнул. — Для первого раза — хорошо.

Жанна выпрямилась, вытерла руки о передник. На пальцах остался запах дерева и чего-то ещё — терпкого, горького, как сок старой лозы. Она поднесла пальцы к лицу. Пахло землёй и чем-то живым.

— Клеман, — сказала она. — А зачем прививать? Почему не посадить новую лозу?

— Можно. Но новая лоза будет слабой. Ей нужно время, чтобы укорениться. А старая — она уже в земле. У неё корни глубокие. Она знает, где взять воду. Если привить к ней молодой побег — он получит всё это. И вырастет сильным.

— Как человек? — спросила Жанна. — Который учится у старого?

Клеман посмотрел на неё. Потом усмехнулся.

— Может, и так. Только люди не всегда приживаются. Лоза — она проще. Ей не надо думать, кто ты и откуда. Ей надо только, чтобы сок шёл.

Они работали ещё час. Жанна привила три лозы. Первая — криво, вторая — лучше, третья — почти как у Клемана. Он не хвалил, но и не ругал. Просто смотрел, кивал, поправлял.

Потом они сели на меже, и Клеман достал из кармана трубку. Не такую, как у отца Жанны, — попроще, из обожжённой глины. Набил табаком, закурил. Дым поплыл вверх, тонкий, сизый, пахнущий чем-то сладким и горьким одновременно.

— Клеман, — сказала Жанна. — Я вчера нашла в сундуке расписку.

Он не повернулся. Смотрел на дым.

— Знаю. Ты говорила.

— Я тогда не всё сказала.

Клеман помолчал. Потом вынул трубку изо рта.

— Говори.

— Там было две расписки. Одна на восемьсот ливров. Другая на четыреста. Итого тысяча двести. И обе — на один и тот же участок.

Клеман молчал. Долго. Потом сказал:

— Я так и думал.

— Что?

— Что он заложил дважды. — Клеман снова затянулся. — Твой отец был не дурак. Но он был слабый. Слабые люди делают глупости. Не потому, что злые, а потому, что боятся.

— Ты знал?

— Догадывался. — Он посмотрел на неё. — Когда он приезжал прошлой осенью, тот человек из Бона, — я видел, как они говорили у мельницы. Твой отец был бледный. Руки тряслись. Я тогда подумал: что-то не то. Но не спросил.

— Почему?

— Потому что не моё дело. — Клеман выбил трубку о камень. — А теперь — моё. Потому что ты здесь. И потому что я тебе обещал.

Он помолчал. Потом сказал:

— Жанна. Твой участок не потерян. Он заложен дважды. Это разные вещи.

— Как это?

— Потерян — значит, его уже нет. Забрали. А заложен — значит, он ещё твой. Пока ты платишь проценты — или пока кредитор ждёт. Но ждать он будет не вечно. Первое ноября — это срок. Если к первому ноября ты не выплатишь долг — он заберёт землю.

— У меня нет тысячи двухсот ливров.

— Знаю.

— И я не заработаю их до ноября.

— Знаю.

— Тогда что мне делать?

Клеман помолчал. Потом сказал:

— Не знаю. Но я знаю одно: если ты ничего не сделаешь — потеряешь всё. Если сделаешь — может, потеряешь не всё. Может, найдёшь выход.

Жанна смотрела на него. В его глазах не было жалости. Была усталость. И что-то ещё — упрямство, что ли.

— Ты поможешь? — спросила она.

— Чем смогу. — Он встал, отряхнул штаны. — Но я старый. У меня нет денег. У меня есть только руки и голова. Если этого хватит — я с тобой.

Жанна кивнула. В горле стоял ком.

— Спасибо, Клеман.

— Не за что. — Он пошёл к мастерской, но на полдороге обернулся. — И ещё. Ты привила три лозы. Первая — криво. Вторая — лучше. Третья — хорошо. Если через месяц они приживутся — значит, у тебя руки на месте. А если нет — значит, будем пробовать снова. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. — Он ушёл.

Днём Жанна вернулась на свой участок. Надо было проверить лозы — после дождя они могли загнить. Солнце стояло в зените, жара была такая, что воздух над лозой дрожал, как студень. Она шла вдоль рядов, наклонялась, осматривала гроздья. Всё было чисто. Ягода плотная, кожура блестит, ни плесени, ни гнили.

А потом она снова увидела.

На дальней лозе — той самой — листья были ещё желтее. И липкая жидкость растеклась дальше, захватила соседний побег. Жанна присела, потрогала. Пальцы стали липкими. Пахло сладковато, тошнотворно.

Она выпрямилась. Сердце стукнуло чаще.

— Клеман! — крикнула она.

Он пришёл через несколько минут — запыхавшийся, с секатором в руке.

— Что? — спросил он. — Что случилось?

— Смотри. — Жанна показала на лозу.

Клеман присел. Посмотрел на листья. Потрогал ствол. Понюхал пальцы. Потом выпрямился, и лицо у него стало серым.

— Быстро, — сказал он. — Она распространяется быстро.

— Что делать?

— Не знаю. — Клеман покачал головой. — Может, прививка и поможет. Может, нет. Но ты должна следить. Каждый день. Если увидишь, что зараза пошла дальше — скажи мне. Слышишь?

— Слышу.

— И ещё. — Он помолчал. — Не говори пока никому. Если деревня узнает, что у тебя филоксера — они могут решить, что это от твоей земли. Что ты сама виновата. И тогда... — Он не договорил.

— Тогда что?

— Тогда они могут решить, что тебе здесь не место.

Жанна кивнула. В горле стоял ком.

Вечером она спустилась к реке. Люк уже был там. Сидел на камне, смотрел на воду. Услышав шаги, обернулся.

— Ты пришла, — сказал он. — Я думал, не придёшь.

— Я тоже думала.

Она села рядом. Ближе, чем вчера. Не так близко, как в первый вечер, но ближе, чем вчера.

— Что-то случилось? — спросил он.

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Я была у Клемана. Он учил меня прививать лозу.

— Получилось?

— Получилось. Три лозы.

— Хорошо.

Она помолчала. Потом сказала:

— А потом я нашла на своём участке больную лозу. Филоксера.

Люк повернулся к ней. В лунном свете его лицо было спокойным, но глаза — настороженными.

— Это плохо.

— Знаю. Клеман говорит, в Боне один человек потерял всё. Повесился.

Люк молчал. Потом сказал:

— Что будешь делать?

— Попробую привить. Если не получится — выкорчую.

Люк кивнул. Не сказал «это опасно» или «может, не стоит». Просто кивнул.

— Жанна, — сказал он. — Ты знаешь, что филоксера — это не просто болезнь?

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышал о ней. В Лионе. Говорят, она приходит не просто так. Её приносят. Или заносят. Иногда — специально.

Жанна замерла.

— Специально? Кто?

— Не знаю. Но я слышал, что некоторые землевладельцы используют её, чтобы разорить соседей. Или чтобы скупить их землю за бесценок.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Этьен Рош. Человек, который скупает земли. Человек, который приезжал прошлой осенью. Человек, который ждёт первого ноября.

— Ты думаешь, это он? — спросила она.

— Я не знаю. — Люк покачал головой. — Я просто говорю, что слышал. Может, это совпадение. Может, нет.

Жанна смотрела на воду. Думала о том, что теперь у неё три проблемы: долг, метрика Люка и филоксера. И все три могут быть связаны. И все три могут быть частью чего-то большего, чего она не видит.

— Люк, — сказала она. — А что ты будешь делать? С метрикой?

Он помолчал. Потом сказал:

— Не знаю. Я думал об этом. Всю ночь.

— И что?

— И понял, что не хочу быть графом. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я не знаю, как это — быть графом. Я знаю, как носить мешки. Как считать ящики. Как обрезать лозу. А быть графом — не знаю.

— Но ты мог бы получить землю. Деньги. Власть.

— Мог бы. — Он посмотрел на неё. — А потом что? Я бы стал тем, кем никогда не был. И ты бы смотрела на меня и видела бы не меня, а титул.

— Я бы не стала.

— Стала бы. Все бы стали. — Он помолчал. — Я не хочу этого. Я хочу быть Люком. Просто Люком.

Жанна смотрела на него. В лунном свете его лицо было усталым, и шрам на подбородке казался глубже, чем обычно.

— Тогда зачем ты взял метрику? — спросила она.

— Потому что это моя жизнь. — Он пожал плечами. — Я не хочу быть графом. Но я хочу знать, кто я. Откуда. Кто была моя мать. Почему она умерла. Почему я оказался там, где оказался.

— Ты не знаешь?

— Не знаю. — Он помолчал. — Я помню только, что она пахла лавандой. И что у неё были холодные руки. И что она кашляла. Всё время кашляла.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она хотела сказать что-то — что-то тёплое, что-то, что могло бы его утешить, — но не находила слов.

— Люк, — сказала она наконец. — А что ты будешь делать? Завтра? Послезавтра?

— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Может, останусь. Может, уйду. Я не решил.

— Останься.

Слово вырвалось прежде, чем она успела подумать. Люк посмотрел на неё. Долго.

— Почему?

— Потому что... — Она запнулась. — Потому что мне нужен кто-то, кто умеет читать. И кто не боится филоксеры. И кто...

Она замолчала. Люк ждал.

— И кто? — спросил он тихо.

— И кто смотрит на меня так, будто я — это я. А не дочь мельника. Не должница. Не женщина, которая ведёт себя странно.

Люк молчал. Долго. Смотрел на воду. Потом на неё. Потом снова на воду. Жанна видела, как он думает — как шевелятся желваки на скулах, как палец дёргается, будто хочет подняться к шраму, но не поднимается.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю, могу ли остаться. — Он помолчал. — Если я останусь — деревня будет говорить. Будет давить. Будет вредить. Тебе. Не мне — тебе. А я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

— Я уже страдаю.

— Знаю. Но это другое. Это из-за долга. Из-за земли. А если я останусь — это будет из-за меня. И я буду виноват.

Жанна смотрела на него. В лунном свете его лицо было не просто усталым — оно было измученным. Будто он думал об этом всю ночь и не нашёл ответа.

— Люк, — сказала она. — Я не прошу тебя остаться навсегда. Я прошу остаться сейчас. Завтра. Послезавтра. Насколько сможешь.

Он помолчал. Потом протянул руку и взял её за руку. Пальцы у него были тёплые, шершавые, и он держал крепко, но не сжимал слишком сильно.

— Я останусь, — сказал он. — Пока могу.

Жанна кивнула. В горле стоял ком. Она смотрела на его руку в своей и думала: вот оно. Вот то, что она искала. Не слова. Не обещания. Просто рука. Просто «пока могу».

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Они сидели так долго. Молчали. Река шумела тихо, почти неслышно. Где-то в ивах запела ночная птица — три ноты, повторяющиеся, как вопрос без ответа.

Потом Люк сказал:

— Жанна.

— Что?

— Ты знаешь, что филоксера — это не только болезнь лозы?

— Ты уже говорил.

— Нет. Я о другом. — Он повернулся к ней. — Филоксера — это то, что убивает корни. Но лоза может выжить, если её привить. Ты сама говорила.

— Говорила.

— Так вот. — Он помолчал. — Может, и с людьми так. Может, если у человека больные корни — ему нужно привиться к чему-то другому. Чтобы выжить.

Жанна смотрела на него. В лунном свете его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, чего она раньше не видела. Может быть, надежда.

— Ты про себя? — спросила она.

— Про себя. И про тебя. — Он сжал её руку. — Может, мы оба — больные лозы. И может, нам нужно привиться друг к другу. Чтобы выжить.

Жанна почувствовала, как что-то тёплое поднимается в груди. Не злость. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему она не находила названия.

— Может, — сказала она. — Может, и так.

Они сидели так до темноты. Рука в руке. Молча. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Дома она села за стол. Расписка лежала перед ней. Тысяча двести ливров. Этьен Рош. Первое ноября. И рядом — метрика Люка, которую он оставил ей на хранение. И ещё — больная лоза, которую она видела днём.