ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

— Прочитай мне. Письмо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом развернул лист и начал читать. Голос у него был низкий, спокойный, и слова он произносил медленно, будто пробовал их на вкус.

«Дорогая моя Жанна. Пишу тебе из Парижа, где живу у старого друга, которого ты не знаешь. Работы здесь много, но платят мало, и я не могу вернуться так скоро, как обещал. Прости меня. Я знаю, что ты справляешься лучше, чем я. Ты всегда была сильнее меня. Я это знал, когда уезжал. Может, поэтому и уехал. Деньги, которые я послал в прошлом месяце, должны были дойти до тебя. Если не дошли — напиши мне. И ещё: не продавай землю. Никому. Даже если будут предлагать хорошую цену. Земля — это всё, что у нас есть. Твой отец».

Люк замолчал. Жанна сидела неподвижно, глядя на воду. Внутри что-то сжалось — не от слов, а от того, как они прозвучали. Голосом Люка, а не её собственным. Будто письмо стало чужим.

— Он не пишет, когда вернётся, — сказала она.

— Пишет, что не может вернуться так скоро.

— Это не одно и то же.

Люк сложил письмо и протянул ей. Жанна взяла, но не убрала в карман. Держала в руках, глядя на бумагу.

— Деньги, — сказала она. — Он послал деньги. Я не получала никаких денег.

— Может, задержались. Почта работает медленно.

— Может.

Она не сказала, что уже три месяца платит по счетам сама, что кредиторы приходят всё чаще, что земля, которую отец велел не продавать, уже заложена — и не один раз. Это было слишком много для одного вечера.

— Спасибо, — сказала она. — Что прочитал.

— Не за что.

Они сидели молча. Река шумела тихо, почти неслышно. Где-то в ивах запела ночная птица — три ноты, повторяющиеся, как вопрос без ответа. Жанна думала о том, что впервые за долгое время кто-то рядом с ней молчит не потому, что не знает, что сказать, а потому, что не хочет говорить лишнего.

— Почему ты скрываешь, что умеешь читать? — спросила она снова. — Только честно.

Люк помолчал. Потом сказал:

— Потому что в некоторых местах за это бьют.

— В каких местах?

— В разных.

— Ты был в разных местах?

— Был.

— И везде били?

— Не везде. Но хватало.

Жанна повернулась к нему. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из дерева — резкие скулы, прямой нос, шрам на подбородке. Он смотрел не на неё, а на воду.

— Расскажи, — сказала она. — Не всё. Но хоть что-нибудь.

Он долго молчал. Жанна уже думала, что он не ответит. Но потом он сказал:

— Я работал на одного человека. В Лионе. Он держал склад. Я носил мешки, считал ящики. Он не знал, что я умею читать. А потом узнал.

— И что?

— И стал просить проверять бумаги. Считать, что там написано. Я считал. А потом он сказал, что я слишком много знаю, и выгнал меня. Не заплатил.

— Почему не заплатил?

— Потому что я мог прочитать, сколько он мне должен. А он не хотел платить.

Жанна сжала кулаки. Ногти впились в ладонь — остро, до боли.

— Он поступил дурно, — сказала она, и голос её дрогнул. — Так нельзя с людьми.

— Может быть. Я не стал разбираться. Ушёл.

— И не вернулся?

— Не вернулся.

— Почему?

Он посмотрел на неё. Взгляд был спокойный, но в нём было что-то ещё — усталость, что ли.

— Потому что если возвращаться к каждому, кто тебя обманул, никакой жизни не хватит. Надо идти дальше.

Жанна подумала о кредиторах, о письмах, о том, что она могла бы пойти к ним и требовать отсрочки, но не идёт. Может, потому что боится услышать «нет». Может, потому что гордость не позволяет.

— Я бы вернулась, — сказала она. — Я бы ему показала.

— Может, и правильно. А может, и нет.

— Ты считаешь, что я неправа?

— Я считаю, что у каждого свой способ выживать. Ты дерёшься. Я ухожу. Оба способа работают.

Жанна хотела возразить, но не нашла слов. Он был прав — и это раздражало.

— С тобой не соскучишься, — сказала она наконец. — Говоришь мало, а понимаешь много.

Он ничего не ответил. Только чуть улыбнулся — одними губами, без глаз. И эта улыбка была не грустной и не весёлой. Просто улыбкой человека, который давно не улыбался и ещё не привык к тому, что это можно делать.

— Ты голодна? — спросил он вдруг.

— Что?

— Голодна? У меня есть хлеб. Клеман дал с собой. И сыр.

— Я дома поем.

— Дома далеко. А хлеб здесь.

Он достал из-за пазухи кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу, и небольшой ломоть сыра. Протянул ей. Жанна хотела отказаться — из гордости, из привычки не брать чужого, — но желудок заурчал, и она поняла, что не ела с полудня.

— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что ты сам предложил. А то бы я не взяла.

— Я знаю.

Она взяла хлеб. Он был тёплый, мягкий, с хрустящей коркой. Жанна откусила, прожевала. Сыр был острый, солёный, с каким-то травяным привкусом.

— Клеман делает? — спросила она.

— Клеман. Говорит, рецепт от его матери.

— У него всё от матери. И сыр, и суп, и характер.

Люк усмехнулся. На этот раз — по-настоящему. Уголок рта поднялся выше, и в глазах что-то блеснуло.

— Ты его хорошо знаешь?

— Я его всю жизнь знаю. Он мне лозу обрезать показывал, когда мне было шесть. И ругался, что я неправильно держу секатор.

— А ты?

— А я ругалась, что он слишком старый, чтобы учить.

Люк засмеялся. Тихо, коротко, будто выдохнул. Жанна посмотрела на него — и вдруг поняла, что впервые видит его смеющимся. И от этого стало почему-то тепло.

— А ты? — спросила она. — У тебя был кто-то, кто учил?

— Был.

— Кто?

Он помолчал. Потом сказал:

— Один человек. В Париже. Он умел читать и писать. Он меня научил.

— Где он сейчас?

— Умер.

Жанна не стала спрашивать, когда и как. В его голосе было что-то, что говорило: не сейчас. Может быть, никогда.

— Он был хороший? — спросила она.

— Он был добрый, но не всегда думал, что делает.

Жанна кивнула. Она знала таких людей. Её отец был из них.

— Ты странно говоришь, — сказала она. — Как человек, который много думал.

— Я много думал. Когда нечего делать, начинаешь думать.

Жанна доела хлеб, вытерла руки о юбку. Луна поднялась выше, и река стала светлее, будто в неё добавили молока.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра рано вставать.

— Я знаю. Я тоже пойду.

Он встал, подал ей руку. Жанна помедлила секунду, потом взялась. Его ладонь была тёплая, шершавая, и он держал крепко, но не сжимал слишком сильно. Она поднялась с камня, оказавшись к нему ближе, чем ожидала. Настолько близко, что почувствовала запах хлеба и дыма, и что-то ещё — тёплое, живое, принадлежащее только ему.

Она не отстранилась. Он тоже.

Мгновение тянулось, как смола. Жанна смотрела на него снизу вверх — он был выше её на полголовы, — и видела, как в его глазах отражается луна. Или это была не луна. Может быть, что-то другое.

Она заметила, как его рука — та, что держала её, — чуть дрогнула. Едва-едва, как дрожит натянутая струна, когда её отпускают. Люк отстранился первым. Резко, будто обжёгся. Шагнул назад, опустил глаза.

— Спокойной ночи, Жанна, — сказал он. Голос был ровный, но она слышала: он говорит это слишком быстро. Слишком гладко. Как человек, который боится, что если помолчит ещё секунду, то скажет что-то другое.

— Спокойной ночи, Люк.

Она взяла узел с бельём, который уже отмок, и пошла по тропе вверх, к дому. Не оглядывалась. Но спиной чувствовала его взгляд — и знала, что он смотрит ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Дома она разожгла огонь, повесила мокрое бельё сушиться. Письмо отца положила на стол. Смотрела на него долго, потом взяла трубку с полки. Подержала в руках. Холодная. Не тёплая, не живая — просто кусок обожжённого дерева. Жанна держала её дольше, чем обычно, ждала, что тепло вернётся. Оно не возвращалось. Тогда она положила трубку обратно — осторожно, будто боялась, что она рассыплется, — и отвернулась.

Утром она пришла на поле раньше всех. Туман стоял густой, как молоко, и лозы были мокрые от росы. Жанна прошла вдоль ряда, проверяя, не появилась ли гниль. Всё было чисто.

Люк пришёл через полчаса. Молча кивнул, встал в свой ряд. Работал, не поднимая головы. Но когда они встретились у бочки с водой, он сказал:

— Я думал о твоём письме.

— И что?

— Если деньги не пришли, значит, кто-то их получил. Или они застряли на почте. Или...

— Или что?

— Или он их не посылал.

Жанна замерла. Эта мысль приходила ей в голову, но она гнала её от себя. Слишком неприятно было думать, что отец мог соврать.

— Зачем ему врать?

— Не знаю. Может, чтобы ты не волновалась. Может, чтобы ты думала, что он о тебе заботится.

— Он заботится.

— Может быть. Но письма — это не деньги.

Жанна посмотрела на него. В его глазах не было осуждения — только спокойная, трезвая мысль.

— Что мне делать? — спросила она.

— Написать ему. Спросить прямо. И ещё — поговорить с почтальоном. Может, он помнит, приходило ли что-то на твоё имя.

Жанна кивнула. Это было разумно. Просто. И она сама не додумалась.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Он взял ведро и пошёл обратно в ряд. Жанна смотрела ему вслед и думала: как странно, что человек, который скрывает свою грамотность, учит её быть смелее в словах.

После полудня она пошла на почту. Старый Жак, почтальон, сидел на крыльце своего дома и чинил велосипед — единственный в деревне, ржавый, с погнутым колесом. Увидев Жанну, он отложил инструмент.

— Чего тебе, красавица?

— Жак, скажи, приходило что-нибудь на моё имя? Деньги? Перевод?

Жак почесал затылок.

— Деньги, говоришь? Нет, не было. А письма были. Три штуки за месяц. Все от кредиторов. Я их тебе сам относил.

— А от отца?

— От отца — одно. Месяц назад. Но там не было денег. Только письмо.

Жанна почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Ты уверен?

— Уверен. Я бы запомнил, если бы деньги. Такое не забывается.

Жанна кивнула. Поблагодарила. Пошла обратно. По дороге встретила Тому, сына мельника. Он шёл с мешком муки на плече, увидел её, остановился.

— Жанна. Ты чего такая? Будто увидела привидение.

— Всё в порядке.

— Ага. В порядке. А то я тебя знаю — если ты бледная, значит, что-то стряслось.

— Ничего не стряслось.

Тома помолчал, переложил мешок с плеча на плечо.

— Слышал, ты с батраком у реки сидишь по вечерам.

— Слышал или тебе сказали?

— Какая разница. Деревня болтает.

— Пусть болтает.

— Жанна, — сказал он серьёзно. — Ты хорошая девушка. И я не хочу, чтобы о тебе говорили всякое. А с ним — будут говорить.

— А с тобой — не будут?

Тома замялся.

— Со мной — другое дело. Я свой.

— А он — чужой.

— Да.

— Вот и иди к своим, — сказала Жанна и пошла дальше, не оглядываясь.

Дома она села за стол, развернула лист бумаги. Написала отцу. Коротко, без упрёков. Спросила про деньги, про здоровье, про то, когда он вернётся. Запечатала письмо, отнесла на почту. Жак сказал, что отправит утром.

Вечером она спустилась к реке. Люк уже был там. Сидел на камне, смотрел на воду. Увидев её, поднялся.

— Я поговорила с Жаком, — сказала она. — Денег не было. Только письмо. Месяц назад.

Люк кивнул. Не сказал «я так и знал». Не сказал «я же говорил». Просто кивнул.

— Что будешь делать?

— Не знаю. Написала ему. Спросила прямо.

— Хорошо.

Они сели рядом. Не так близко, как вчера, но и не далеко. Река шумела. Пахло тиной и мокрой корой.

— Люк.

— Что?

— Ты сказал вчера, что надо идти дальше. А если не получается?

Он помолчал. Потом сказал:

— Тогда стоишь на месте. Но не возвращаешься назад.

— Это как?

— Это как стоять в реке. Течение тянет, а ты держишься за камень. Рано или поздно либо камень сдвинется, либо ты найдёшь другой.

Жанна посмотрела на него. В лунном свете его лицо было спокойным. Не грустным. Просто спокойным.

— Ты странный, — сказала она. — Говоришь мало, а понимаешь много.

— Я знаю.

— Это не комплимент.

— Я знаю, — повторил он, и уголок его рта дёрнулся.

Жанна улыбнулась. Первый раз за день.

— Завтра приходи к пяти, — сказала она. — Успеем до жары.

— Хорошо.

Она встала, подхватила узел с бельём — сегодня она принесла только своё, без отцовских штанов.

— Спокойной ночи, Люк.

— Спокойной ночи, Жанна.

Она пошла по тропе вверх. На этот раз оглянулась. Один раз. Люк всё ещё стоял у воды, смотрел ей вслед. Не улыбался. Просто смотрел.

Жанна поднялась к дому, разожгла огонь, села у стола. Трубка отца лежала на полке. Она не стала её брать. Знала, что она холодная.

И впервые за долгое время подумала: может, это не она ждёт отца. Может, это отец не хочет возвращаться. И от этой мысли стало не больно, а пусто.

Она легла спать и во сне увидела реку. Вода в ней была тёмная, как вино, и кто-то стоял на берегу, держа в руках письмо. Она не видела лица, но знала, кто это. И знала, что он прочитает ей всё, что она захочет. Даже то, чего она не просила.

Утром она проснулась с мыслью о Люке. И это было первое утро за долгое время, когда она проснулась не с тревогой, а с чем-то похожим на любопытство.

Что будет дальше? Она не знала. Но впервые за много месяцев ей хотелось узнать.

Глава 3. Мадлен и цена слухов

Утро началось с тишины. Не той тишины, что бывает в поле до восхода, когда слышно только собственное дыхание, а другой — густой, настороженной, будто деревня притихла, прислушиваясь. Жанна вышла из дома, когда солнце уже поднялось над холмом, и сразу почувствовала: что-то не так. Не было слышно обычного утреннего гама — скрипа телег, перебранки соседских кур, голоса старого Пьера, который всегда ругался на свою козу. Только где-то далеко лаяла собака, и этот лай казался чужим.

Она прошла к колодцу. У колодца стояла Брижит, жена кузнеца, и набирала воду. Увидев Жанну, она кивнула — слишком быстро, слишком вежливо — и отвела глаза. Жанна набрала воды, пожелала доброго утра. Брижит пробормотала что-то неразборчивое и ушла, унося ведро так, будто оно было полно не воды, а чего-то опасного.

Жанна смотрела ей вслед. Вчера они болтали у этого же колодца минут десять — про урожай, про дочь Брижит, которая собиралась замуж за сына кожевника. Сегодня — молчание. И не просто молчание, а торопливое, неловкое, будто Жанна внезапно стала человеком, с которым неприлично стоять рядом.

Она вернулась домой, поставила воду на плиту. Внутри что-то скребло — не тревога, а предчувствие тревоги. Как когда на горизонте собираются тучи, и ты ещё не знаешь, будет ли гроза, но уже чувствуешь, что воздух стал тяжёлым.

Мадлен пришла через час. Без стука — она всегда входила без стука, — но на этот раз она не влетела, как обычно, с шуткой или новостью, а вошла медленно, будто не была уверена, что её ждут. От неё пахло мылом и щёлочью — только что стирала.

— Ты чего? — спросила Жанна, вытирая руки о передник. — Заболел кто?

— Нет. — Мадлен села на стул, не снимая платка. — Поговорить надо.

Жанна почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она села напротив, сложила руки на столе.

— Говори.

Мадлен помолчала. Потом сказала:

— Ты с ним вчера у реки сидела. Опять.

— С кем?

— Не притворяйся, Жанна. С Люком. С батраком.

— Мы разговаривали. Что с того?

— Что с того? — Мадлен подалась вперёд. — То, что вас видели. Не я — другие. Ты знаешь, как это бывает: кто-то шёл мимо, увидел, рассказал, и вот уже вся деревня знает, что Жанна, дочь мельника, сидит по вечерам с пришлым батраком. Одна. В темноте.

— Мы не в темноте сидели. Луна была.

— О, ну тогда всё в порядке, — сказала Мадлен с горечью. — Луна была. Это всё меняет.

Жанна вздохнула. Она знала этот тон — Мадлен включала его, когда хотела сказать что-то неприятное, но не знала, как начать.

— Говори прямо. Что случилось?

Мадлен сняла платок, положила на колени. Руки у неё были красные, распаренные — она только что стирала.

— Тома приходил. Вчера вечером. К нам домой. Спрашивал, почему ты с ним не танцевала на празднике, а теперь сидишь у реки с батраком. Спрашивал, не случилось ли чего. Не обидел ли он тебя.

Жанна замерла.

— И что ты сказала?

— Что сказала? Сказала, что ты взрослая женщина и сама разберёшься. А он говорит: «Я не про то. Я про то, что о ней говорят. Мне не всё равно».

— «Не всё равно», — повторила Жанна, и в голосе её прозвучало что-то острое. — Надо же. А раньше ему было всё равно? Когда я одна тащила телегу, когда кредиторы приходили, когда отец уехал — где он был?

— Жанна.

— Что «Жанна»? Он завидный жених, да. Мельница, дом. А я, значит, должна сидеть и ждать, пока он соизволит заметить, что я не только дочь мельника, но ещё и человек?

— Он не о том говорил.

— А о чём?

Мадлен помолчала. Потом сказала тихо:

— Он говорил о том, что деревня не любит, когда кто-то живёт не по правилам. А ты, Жанна, живёшь не по правилам. Ты одна в доме, без отца, без мужа. Ты работаешь на земле, которая заложена. Ты разговариваешь с пришлым человеком, у которого ни кола, ни двора. И деревня это видит.

— И что? Пусть смотрит.

— Пусть смотрит, — согласилась Мадлен. — Только смотреть — это одно. А вот помогать — другое.

Она помолчала. Потом сказала, глядя в сторону:

— Я знаю, о чём говорю. Когда я была молодой, у меня тоже был… один человек. Не из наших. Пришлый. Он работал на лесопилке, жил в сарае у Пьера. Мы встречались тайком — за амбаром, за мельницей. Я думала, никто не видит. А потом увидели. И знаешь, что было?

Жанна покачала головой.

— Меня перестали звать на посиделки. Мать сказала: «Ты позоришь семью». Отец не разговаривал со мной месяц. А тот человек — он ушёл через два месяца. Сказал, что не может смотреть, как меня грызут из-за него. И я осталась одна. С позором. Без него.

Жанна молчала. Мадлен никогда раньше не рассказывала эту историю.

— А потом?

— А потом я вышла замуж за Жака. Не по любви — по расчёту. Он был вдовец, старше меня на десять лет. Но он был свой. И деревня успокоилась. И я успокоилась. — Мадлен посмотрела на неё. — Я не говорю, что ты должна сделать то же самое. Я говорю, что знаю, чем это заканчивается. И не хочу, чтобы ты прошла через то же, что и я.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от злости — от чего-то более сложного.

— И ты жалеешь? — спросила она. — О том, что было?

Мадлен долго молчала. Потом сказала:

— Иногда. Когда вижу, как Жак храпит на другой половине кровати. Или когда он говорит мне «подай соль», а не «подай соль, пожалуйста». — Она усмехнулась. — Но потом думаю: а что было бы, если бы я ушла с тем человеком? Может, было бы хуже. Может, лучше. Не знаю. Но я знаю одно: деревня не прощает. И если ты пойдёшь против неё, тебе придётся идти одной.

Жанна сжала кулаки. Ногти впились в ладонь — остро, до боли.

— Значит, я должна перестать с ним разговаривать? Так, что ли?

Мадлен посмотрела на неё долгим взглядом.

— Я не говорю, что ты должна перестать. Я говорю, что ты должна понимать: за каждым твоим шагом смотрят. И если ты будешь продолжать — деревня отвернётся.

— Пусть отворачивается.

— Жанна, не будь ребёнком. Ты живёшь здесь. Ты зависишь от этих людей. От Брижит — помол. От Соланж — гостиница, где ты покупаешь еду, когда не успеваешь готовить. От Тома — мельница, если своя не справится. Ты не можешь просто взять и послать всех к чёрту.

— Я не посылаю. Я просто разговариваю с человеком.

— С пришлым человеком. С батраком. Который появился месяц назад и о котором никто ничего не знает. Ты даже не знаешь, откуда он на самом деле.

— Знаю.

— Откуда?

Жанна открыла рот, чтобы ответить, но поняла, что не может. «Из разных мест». Это всё, что он сказал. Она не знала ни где он родился, ни кто его родители, ни почему у него шрам на подбородке, ни почему он скрывает грамотность. Она знала только, что он честный. Но разве этого достаточно?

— Вот видишь, — сказала Мадлен, и в её голосе не было торжества, только усталость. — Ты даже не можешь сказать, кто он.

— Он хороший человек.

— Может быть. Только «хороший человек» — это не то, что деревня понимает. Деревня понимает «свой» или «чужой». А он — чужой. И пока он чужой, всё, что ты с ним делаешь, будет выглядеть подозрительно.

Жанна отвернулась. В горле стоял ком. Она знала, что Мадлен права. Знала, что деревня не прощает. Знала, что каждый вечер у реки — это не просто разговор, это вызов. И всё равно не могла заставить себя сказать: «Хорошо, я перестану».

— Что мне делать? — спросила она, и голос её прозвучал глухо.

Мадлен вздохнула.

— Я не знаю. Может, поговорить с Томой. Объяснить, что ничего нет. Может, он успокоится и перестанет спрашивать. Может, деревня увидит, что ты не выходишь за рамки, и отстанет.

— А если я не хочу объяснять Томе? Если это не его дело?

— Тогда, — сказала Мадлен, — деревня решит, что это твоё дело — и его тоже. И будут правы.

Она встала, повязала платок.

— Я не враг тебе, Жанна. Я просто говорю то, что вижу. Ты умная. Ты сама знаешь, что я права. Просто тебе не хочется это слышать.

Она ушла. Жанна осталась сидеть за столом. Вода на плите закипела, но она не встала. Смотрела в стену и думала.

В поле она вышла позже обычного. Люк уже был там — работал в четвёртом ряду, как всегда, не поднимая головы. Увидев её, кивнул. Жанна кивнула в ответ, но не подошла. Начала работать в другом ряду, дальше, чем обычно.

Через час он подошёл. С ведром воды, как всегда.

— Ты сегодня не разговариваешь, — сказал он.

— Работы много.

— Работа — это не причина.

Она промолчала. Взяла ковш, напилась. Вода была холодная, обожгла горло. На пальцах остался запах железа и мокрой земли.

— Что-то случилось? — спросил он.

Жанна посмотрела на него. В его глазах была не тревога — просто внимание. Он ждал.

— Случилось, — сказала она. — Деревня говорит.

— О чём?

— О нас.

Люк помолчал. Большой палец правой руки медленно прошёл по шраму на подбородке — один раз. Потом он опустил руку.

— И что именно говорит?

— Что я слишком часто с тобой разговариваю. Что это выглядит неприлично. Что ты — чужой, и я должна знать своё место.

— А ты? — спросил он. — Ты так считаешь?

— Нет.

— Тогда почему ты говоришь это мне?

Жанна замерла. Вопрос был простой, но в нём было что-то, от чего стало стыдно.

— Потому что я не знаю, что делать, — сказала она честно. — Потому что Брижит отказалась молоть моё зерно. Потому что Тома приходил к Мадлен и спрашивал, не обидел ли ты меня. Потому что деревня смотрит, и я не могу просто сказать «пусть смотрит», потому что я здесь живу.

Люк слушал. Не перебивал. Когда она замолчала, он сказал:

— Понятно.

— И это всё? «Понятно»?

— А что ты хочешь услышать?

— Не знаю. Что-нибудь.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я могу уйти.

Жанна подняла на него глаза.

— Что?

— Уйти. Из деревни. Тогда сплетни прекратятся. Ты сможешь жить как раньше.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

— Я знаю. Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от боли — от чего-то другого, более острого.

— Это не твоё решение, — сказала она. — Уходить или не уходить. Это моё решение — с кем мне разговаривать.

— Тогда решай, — сказал он спокойно. — Только не заставляй меня чувствовать, что я — причина твоих проблем. Потому что если я причина, то я должен их решить. А единственный способ решить — уйти.

Он взял ведро и пошёл обратно в ряд. Но на этот раз не ушёл сразу. Постоял секунду, глядя на неё. Будто хотел сказать что-то ещё — и не сказал. Потом кивнул, коротко, и вернулся к работе.

Жанна смотрела ему вслед. Внутри всё кипело — злость, растерянность, что-то ещё, чему она не находила названия.

Днём она пошла в деревню. Надо было купить соли и свечей, и она решила, что не будет прятаться. Пусть смотрят. Пусть говорят. Она не сделала ничего дурного.

У лавки стояли три женщины. Мадам Рош, жена виноторговца, — сухая, с острым носом и глазами, которые всегда что-то искали. Мадам Леру, вдова, — полная, в переднике, перепачканном мукой. И ещё одна, молодая, имени которой Жанна не помнила, — она стояла чуть в стороне, опустив глаза.

Когда Жанна подошла, они говорили о дочери Брижит — той самой, что собиралась замуж за сына кожевника. Жанна услышала обрывок: «...платье уже сшили, белое, с кружевом...» — и потом мадам Рош сказала: «...говорят, жених не очень-то и рад...»

Жанна подошла ближе. Мадам Рош замолчала на полуслове. Мадам Леру посмотрела на неё, потом на мадам Рош. Молодая женщина отступила на шаг.