ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

Александр Татун

ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

Глава 1. Сбор винограда

Утро пахло кислицей и пылью. Жанна стояла на меже, уперев руки в боки, и смотрела, как первые корзины наполняются тёмными гроздьями. Виноград в этом году уродился мелкий, но сладкий — солнце июля выжгло лишнюю воду, и ягода стала плотной, как дробь. Она отщипнула одну, раздавила языком. Кожура лопнула с тихим щелчком, сок обжёг нёбо, оставил на пальцах липкий след, пахнущий кислым железом и мёдом. Хороший знак. Если погода продержится ещё неделю, они успеют собрать всё до дождей.

— Жанна! — крикнула Мадлен от третьего ряда. — Ты собираешься работать или так и будешь стоять столбом?

— Я думаю, — отозвалась она, вытирая пальцы о передник. — Это тебе не мешки ворочать.

— Ага. Видела я, как ты думаешь. Вон та лоза уже три дня не обрезана, а ты всё думаешь.

Жанна усмехнулась и двинулась вдоль ряда. Лозы тянулись к небу корявыми пальцами, отягощённые гроздьями так, что подвязки натянулись до звона. Она поправила одну, проверила другую. Земля под ногами была сухой, потрескавшейся — дождей не было с начала месяца. Хорошо для винограда, плохо для колодца. Отец уехал в Париж три недели назад, обещал вернуться к сбору, но от него не было ни письма, ни весточки. Жанна гнала от себя тревогу, как муху от лица: отгоняешь — возвращается.

Дома, на полке у очага, лежала его трубка. Он забыл её — или оставил нарочно, как якорь, чтобы было куда вернуться. Жанна иногда брала её в руки, крутила в пальцах, чувствуя запах старого табака и кислого дерева. Трубка была тёплой, если подержать долго. Как будто отец только что вышел за дверь и вот-вот вернётся.

— Новенький пришёл, — сказала Мадлен, кивнув в сторону дороги. — Тот, что у мельника ночевал. Говорят, из Лиона.

Жанна обернулась. По тропе между рядами шёл мужчина лет двадцати семи, широкоплечий, в серой рубахе с закатанными рукавами. Она отметила про себя: руки тяжёлые, мозолистые, но держит их свободно, не прячет. Шрам на подбородке — старый, белый, как высохшая речная отмель. Лицо загорелое до цвета коры, глаза тёмные, внимательные. Он нёс две пустые корзины, по одной в каждой руке, и шёл так, будто делал это всю жизнь.

— Это ты Люк? — спросила Жанна, когда он подошёл ближе. — Мельник сказал, ты умеешь обрезать лозу.

— Умею.

— А собирать?

— Тоже умею.

Она прищурилась. Немногословность её не смущала — она сама не любила болтунов. Но в его молчании было что-то ещё, какая-то внутренняя собранность, будто он всё время прислушивался к чему-то за спиной.

— Хорошо, — сказала она. — Вставай в четвёртый ряд, там Томас не успевает. Корзины ставить под лозу, не на землю. Ягоду не давить. Если увидишь гниль — откладывай отдельно, я проверю. И вот ту лозу, — она показала на крайнюю в ряду, с мелкими, ещё зелёными гроздьями, — не трогай. Она слабая, я её на следующий год оставляю.

Он кивнул и пошёл в указанном направлении. Жанна смотрела ему вслед: широкая спина, ровный шаг, голова чуть наклонена вперёд, как у человека, привыкшего идти против ветра. Мадлен подошла сзади, ткнула её локтем.

— Красивый.

— Батрак.

— И что? У батраков руки тоже есть.

— У тебя одно на уме, — отрезала Жанна, но щёки всё-таки порозовели. Она отвернулась и взялась за работу.

К полудню солнце поднялось в зенит и стало бить прямо в затылок. Жанна сняла платок, повязала его на пояс. Волосы прилипли ко лбу, рубаха под мышками потемнела от пота. Она таскала корзины к телеге, стоявшей у межи, и на четвёртом рейсе заметила, что кто-то уже переставил полные корзины ближе к дороге, а пустые разложил по рядам. Мелочь, но полезная. Она оглянулась. Люк работал в четвёртом ряду, не поднимая головы. Руки двигались быстро и точно: срезал гроздь, осматривал, отбрасывал гнилую ягоду, клал в корзину. Ни одного лишнего движения.

А потом она увидела, как он срезал ту самую слабую лозу. Ту, которую она велела не трогать. Срезал под корень, одним движением, и бросил в корзину с зелёными гроздьями.

Жанна остановилась. Внутри что-то дёрнулось — не злость, а досада, острая, как заноза.

— Люк! — крикнула она, подходя быстрым шагом. — Я же сказала: эту не трогать.

Он обернулся. Посмотрел на лозу в корзине, потом на неё. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — растерянность? — но тут же исчезло.

— Виноват, — сказал он коротко. — Не разглядел.

— Не разглядел, — повторила она, чувствуя, как раздражение накатывает волной. — Я тебе пальцем показала. Вот эта. С краю. С зелёными гроздьями.

— Понял. Больше не повторится.

Он не оправдывался, не бормотал извинений. Просто стоял и смотрел, и в этом спокойном взгляде было что-то, что остудило её быстрее любого крика. Жанна вздохнула, вытерла лоб.

— Ладно. Срежь ещё две такие же в конце ряда, если увидишь. Но больше — ни-ни. Понял?

— Понял.

Она отвернулась и пошла к телеге. Внутри всё ещё скребло, но злости уже не было. Только странное чувство, будто она только что увидела трещину в гладкой стене — и не знала, что за ней.

— Ты откуда? — спросила она, когда он подошёл с полной корзиной.

Люк не сразу ответил. Большой палец правой руки медленно прошёл по шраму на подбородке — слева направо, один раз. Будто стирал что-то невидимое.

— Из Лиона.

— А до Лиона?

Палец замер у шрама, но дальше не пошёл. Люк помолчал, потом сказал:

— Из разных мест.

Жанна отметила про себя: палец не двинулся дальше. Значит, не врёт. Но и не говорит. Она хмыкнула, но вслух ничего не сказала. Скрытный. Ну и ладно. У неё своих забот хватало: отец не пишет, кредиторы не спят, а тут ещё этот молчаливый тип с глазами, как у собаки, которую били, но которая всё ещё верит, что её могут погладить.

— Вода есть? — спросил он, не поднимая головы.

— В бочке у телеги. Ковш там же.

Он кивнул и продолжил работать. Жанна постояла ещё немного, наблюдая, как он обрезает лишние листья, открывая гроздья солнцу. Делал он это уверенно, с каким-то даже изяществом, будто не лозу трогал, а расчёсывал волосы ребёнку. Она поймала себя на том, что смотрит слишком долго, и ушла.

После полудня пришли женщины из деревни — помогать. Мадлен привела сестру, вдова Соланж привела двух дочерей. Работа пошла веселее: слышались шутки, смех, кто-то запел старую песню про виноградаря, который любил три вещи: вино, жену и свою лозу. Жанна подхватила припев, но вполголоса, потому что голос у неё был не ахти какой.

Люк работал молча. Женщины косились на него, перешёптывались. Жанна слышала обрывки: «...из Лиона...», «...шрам...», «...говорят, нищий...».

— А батрак-то не промах, — сказала вдруг Соланж, вытирая руки о передник. — Уже и жильё ему нашли. И работа есть. Глядишь, к зиме и женится.

— На ком? — спросила Мадлен, усмехаясь.

— На ком-нибудь. Вон, девки на него уже засматриваются.

Жанна промолчала. Она видела, как одна из дочерей Соланж, румяная девчонка лет семнадцати, то и дело бросает взгляды в сторону четвёртого ряда. Люк не поднимал головы. Работал.

— Деревня всегда найдёт, о чём почесать язык, — сказала Жанна, ни к кому не обращаясь. — Это как дождь, бесполезно злиться.

Соланж посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала.

Ближе к вечеру мимо прошёл Тома, сын мельника. Высокий, румяный, в чистой рубахе — он всегда ходил так, будто только что переоделся. Остановился, посмотрел на Жанну, потом на Люка, который как раз тащил корзину к телеге. Ничего не сказал. Только кивнул Жанне — коротко, с достоинством — и пошёл дальше. Но Жанна заметила, как он скользнул взглядом по Люку. Оценивающе. Как смотрят на чужую собаку, которая забрела во двор.

— Чего это он? — спросила Мадлен, подходя.

— Ничего, — сказала Жанна. — Идёт себе.

— Ага. Идёт. Только ты бы, Жанна, подумала. Тома — завидный жених. Мельница, дом, хозяйство. А ты с батраком шушукаешься.

— Я с ним работаю, а не шушукаюсь.

— Работаешь, — согласилась Мадлен. — Только работа работой, а деревня уже смотрит. И не на него смотрит, а на тебя.

Жанна ничего не ответила. Подхватила корзину и пошла к телеге.

К закату первый участок был собран. Телега стояла гружёная, корзины накрыты мешковиной, чтобы не села роса. Жанна обходила ряды, проверяя, не осталось ли пропущенных гроздьев. В четвёртом ряду она нашла три корзины, аккуратно составленные одна в другую, и рядом — сложенный вчетверо кусок холста, которым обычно накрывали ягоду от солнца. Мелочь. Но она запомнила.

А ещё она нашла срезанную лозу, ту самую, слабую, лежащую отдельно, у края ряда. Люк не выбросил её в общую корзину. Положил отдельно, будто извиняясь. Жанна подняла её, повертела в руках. Лоза была сухой, тонкой, с двумя зелёными гроздьями, которые уже начали вянуть. Она всё равно бы не выжила. Может, он и прав был, что срезал. Но всё равно — не спросил.

— Ты где живёшь? — спросила она Люка, когда все начали расходиться.

— У мельника. Он обещал угол в сарае.

— У мельника сарай протекает. Пойдёшь к Клеману, скажешь, что от меня. У него комната над мастерской, раньше там жил его сын. Платить он не попросит, но ты помоги ему с бочками — у него поясница.

Люк посмотрел на неё внимательно, будто взвешивал что-то.

— Спасибо.

— Не за что. Мне нужно, чтобы ты завтра вышел в поле, а не лежал с простудой.

Она повернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Но спиной чувствовала его взгляд — не тяжёлый, не липкий, а просто внимательный, как у человека, который привык запоминать дорогу.

Дом стоял на краю участка, каменный, с черепичной крышей, которой давно требовался ремонт. Жанна вошла, зажгла лампу, поставила на плиту воду для чая. В доме было тихо, слишком тихо. Отец уехал — и будто вынул из дома какой-то стержень, на котором всё держалось. Она села за стол, развернула письмо, пришедшее неделю назад. Третье за месяц. Все три — от кредиторов. Вежливые, сухие, с одинаковой угрозой между строк: «В случае неисполнения обязательств...»

Она смяла письмо и бросила в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел. Жанна смотрела на огонь, пока вода не закипела.

Потом взяла трубку отца. Подержала в ладонях. Трубка была холодной. Не тёплой, не живой — просто куском обожжённого дерева, которое пахло старым табаком и пылью. Жанна держала её дольше, чем обычно, ждала, что тепло вернётся. Оно не возвращалось. Тогда она положила трубку обратно на полку — осторожно, будто боялась, что она рассыплется, — и отвернулась.

Утром она вышла в поле раньше всех. Туман лежал на лозах, ягода блестела от влаги, воздух пах мокрой землёй и чем-то сладким, тягучим — наверное, переспелой ежевикой у реки. Жанна прошла вдоль ряда, проверяя, не появилась ли гниль. Всё было чисто. Она уже собиралась вернуться к телеге, когда услышала за спиной шаги.

Люк стоял на меже с двумя корзинами. В руке у него был кусок хлеба с сыром — завтрак, который он, видимо, взял с собой. Он молча кивнул ей и пошёл в свой ряд.

— Ты рано, — сказала она.

— Не спится.

— У Клемана плохо?

— У Клемана хорошо. Просто я привык вставать до солнца.

Она хотела спросить, где он так привык, но передумала. Вместо этого сказала:

— Возьми вон ту корзину, поможешь мне с дальним участком. Там лоза старая, ягод мало, но нужно проверить, не заболела ли.

Они работали рядом весь день. Говорили мало — только по делу: «здесь подвяжи», «эту гроздь не трогай, она ещё зелёная», «принеси воды». Но в этом молчании Жанна впервые за долгое время почувствовала странное спокойствие. Будто кто-то наконец помогал ей нести груз, о котором она никого не просила.

Один раз их руки встретились на ручке корзины. Он взялся сверху, она снизу. Пальцы соприкоснулись — его тёплые, шершавые, её холодные от утренней воды. Жанна отдёрнула руку слишком быстро. Люк сделал вид, что не заметил. Но оба замолчали на целую минуту, и эта минута была тяжёлой, неудобной, полной чего-то, чего ни один из них не хотел называть. Жанна смотрела в сторону, на лозу, и чувствовала, как горит лицо.

К вечеру, когда телега снова была полна, Люк сказал:

— Твой отец уехал?

— Уехал. В Париж. Ищет работу.

— А ты здесь одна.

— Не одна. У меня есть работники. И деревня.

Он кивнул, но она видела, что он не поверил. И от этого стало почему-то обидно.

— Я справлюсь, — сказала она резче, чем хотела. — Я не из тех, кто ждёт, пока кто-то придёт и всё сделает.

— Я не говорил, что ты из таких.

— Ты подумал.

— Я подумал, что тебе тяжело. Это разные вещи.

Жанна открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Он смотрел на неё спокойно, без жалости, без превосходства. Просто смотрел.

— Завтра приходи к пяти, — сказала она наконец. — Успеем до жары.

— Хорошо.

Он ушёл к Клеману, а Жанна осталась стоять у телеги, глядя на закат. Небо было цвета спелой сливы, и первые звёзды уже проступали над холмом. Она думала о том, что впервые за три недели кто-то спросил её не о долге и не об участке, а о ней самой.

И это было странно, и немного пугающе, и почему-то очень нужно.

На третий день она узнала, что он грамотный. Случайно. Жанна принесла на поле счёт от бондаря — проверить, не обманули ли её с ценой на бочки, — и Люк, проходя мимо, скользнул взглядом по бумаге. Всего на секунду. Но она заметила, как шевельнулись его губы, беззвучно повторяя цифры.

— Ты умеешь читать, — сказала она.

Он замер, потом медленно выпрямился. Большой палец дёрнулся к шраму — и прошёл по нему дважды, туда и обратно. Быстро, почти незаметно. Но Жанна уже знала эту привычку. Она видела её в первый день, когда он сказал «из разных мест». И теперь поняла: врёт.

— Немного, — сказал он.

— Немного — это когда буквы знаешь. А ты читал.

Он молчал. В глазах у него было что-то, чего она раньше не видела, — настороженность, как у зверя, который услышал шаги охотника.

— Не бойся, — сказала Жанна. — Я не скажу никому. У нас тут не принято хвастаться грамотой, но и не за это бьют.

— А за что бьют?

— За воровство. За ложь. За то, что чужое трогаешь.

Люк посмотрел на неё долгим взглядом. Рука его осталась спокойной, пальцы не тянулись к подбородку. Но в глазах всё ещё была настороженность.

— Я не вор, — сказал он тихо.

Жанна хотела ответить сразу, но что-то её остановило. Она вспомнила срезанную лозу, отдельно положенную у края ряда. Вспомнила, как он не оправдывался. Вспомнила, как переставлял корзины, чтобы другим было удобнее. И ещё — как его палец дважды прошёл по шраму, когда он врал про грамотность.

— Знаю, — сказала она наконец. — Ты корзины переставляешь так, чтобы другим удобнее было. Воры так не делают.

Он ничего не ответил, но что-то в его лице изменилось. Будто трещина прошла по камню, и сквозь неё проглянуло что-то живое.

Вечером Мадлен подошла к ней у колодца, когда Жанна набирала воду.

— Ты с ним разговариваешь.

— С кем?

— Не притворяйся. С новеньким.

— Он работает. Я работаю. Иногда разговариваем.

Мадлен покачала головой.

— Деревня смотрит, Жанна. Тома уже спрашивал, почему ты не танцевала с ним на прошлой неделе, а теперь вон, с батраком шушукаешься.

— Тома — сын мельника. Ему не обо мне надо думать, а о том, как отцовское дело вести. И вообще, это моё дело, с кем разговаривать.

— Твоё, — согласилась Мадлен. — Только помни: деревня не прощает тем, кто забывает своё место. А он — пришлый. У него ничего нет. И если что, защищать его будет некому.

Жанна зачерпнула воды, вылила в ведро.

— А кто сказал, что его надо защищать?

Мадлен посмотрела на неё внимательно и вздохнула.

— Ты сама себя слышишь?

Жанна не ответила. Подхватила ведро и пошла к дому. Вода плескалась через край, оставляя на земле тёмный след.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, слушала, как скрипит на ветру ставня. Думала о том, что Мадлен права. Что деревня не прощает. Что пришлый батрак с грамотой и шрамом на подбородке — это не тот, с кем стоит разговаривать дольше, чем нужно. И всё равно утром вышла в поле раньше всех, и когда увидела его фигуру на меже, почувствовала что-то, чего не чувствовала давно, — радость.

Он стоял и смотрел на восход. Солнце только поднималось из-за холма, и свет падал на лозы косыми длинными лучами, и в этом свете его лицо казалось моложе, мягче, будто шрам на подбородке был не шрамом, а просто тенью.

— Красиво, — сказала она, подходя.

Он обернулся.

— Что?

— Восход. Ты смотришь на него так, будто видишь впервые.

— Может, и впервые.

— Не может быть. Ты же жил где-то. Там тоже были восходы.

— Были, — согласился он. — Только я на них не смотрел.

Жанна встала рядом. Не слишком близко, но и не далеко.

— А сейчас почему смотришь?

Он помолчал, потом сказал:

— Потому что здесь можно.

Она не стала спрашивать, что это значит. Потому что поняла: он говорит не про восход. И это было самое странное, самое неудобное и самое настоящее, что она слышала за долгое время.

Солнце поднялось выше. Птицы запели в кустах у реки. Где-то за холмом зазвонил колокол — к заутрене. Жанна вздохнула и взяла корзину.

— Пошли. Ягода не ждёт.

Он кивнул и пошёл за ней. И в этом простом движении — шаг в шаг, ряд в ряд — было что-то, чего Жанна не могла назвать словами. Что-то, что пахло пылью и виноградом, звенело натянутой подвязкой и обещало, что этот день будет не таким, как все предыдущие.

Она оглянулась через плечо. Люк шёл за ней, и лицо у него было спокойное, и руки держали корзину так бережно, будто в ней лежало что-то хрупкое и очень важное.

— Я завтра приду, — сказал он вдруг. — Если ты не прогонишь.

Рука его не двинулась к подбородку. Пальцы остались спокойны. Он смотрел прямо. Но потом, будто спохватившись, отвёл взгляд и чуть дёрнул плечом — коротко, почти незаметно. Как человек, который сказал больше, чем собирался.

Жанна почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось в груди.

— Приходи, — сказала она. — Посмотрим, как ты обрежешь дальний ряд. И на этот раз — без самодеятельности.

Он усмехнулся. Впервые за всё время. Уголок рта дёрнулся вверх, и шрам на подбородке стал будто мягче.

— Без самодеятельности, — повторил он. — Понял.

«Деревня не прощает», — сказала Мадлен.

Жанна подумала: а ей и не нужно, чтобы прощала деревня. Ей нужно, чтобы этот человек не исчез так же внезапно, как появился. И это было первое по-настоящему опасное желание за долгое время.

Глава 2. Вода и гордость

Река в это время года становилась тихой. Днём она ещё несла в себе тепло солнца, но к вечеру остывала быстро, и вода делалась тяжёлой, тёмной, как расплавленное олово. Пахло тиной и чем-то сладковатым, гниющим — наверное, ивовой корой, которая мокла в воде и отдавала свой запах медленно, как умирающий цветок. Жанна спустилась к берегу, когда солнце уже село за холм и небо над виноградниками стало цвета старого вина. Она несла с собой узел с бельём — рубахи, передники, отцовские штаны, которые он оставил, — и собиралась замочить всё в реке, чтобы утром прополоскать. Руки после дня в поле горели, ладони саднило от лозы, и вода должна была помочь.

Берег был пуст. Только ивы склонялись над водой, опустив ветви, как мокрые волосы. Жанна разулась, зашла по колено, вздрогнула от холода. Течение тянуло за собой, мягко, настойчиво, будто кто-то невидимый тянул за подол. Она опустила узел в воду, придавила камнем, чтобы не унесло, и выпрямилась, разминая спину. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то на другом берегу плещется рыба.

Потом она услышала шаги. Не осторожные, не крадущиеся — просто шаги человека, который идёт по своим делам и не ждёт встретить никого. Жанна обернулась.

Люк стоял на тропе, ведущей к реке, с ведром в руке. Видимо, пришёл за водой для Клемана. Увидев её, он остановился. В темноте его лицо было трудно разглядеть, но она заметила, как он чуть склонил голову набок, будто прислушивался.

— Я не помешала? — спросила она, хотя знала, что вопрос глупый. Это была не её река, и не его.

— Нет, — сказал он. — Я за водой.

— Клеман послал?

— Сам пришёл. У него колодец во дворе, но вода в нём с привкусом. Он говорит, от реки вкуснее.

Жанна усмехнулась. Клеман был старым и упрямым, как его лоза, и мог отправить человека за водой на другой конец деревни только из принципа.

— Он всегда так, — сказала она. — Говорит, что речная вода мягче. На самом деле ему просто нравится, когда кто-то ходит за него.

Люк ничего не ответил. Он подошёл к воде, набрал ведро, поставил его на камень. Потом выпрямился и посмотрел на реку. Жанна стояла по колено в воде, держась за подол юбки, чтобы не намокла. Ей вдруг стало неловко — не от того, что он видел её босой, а от того, как он смотрел. Не на неё — на воду. Будто видел в ней что-то, чего она не замечала.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил он.

— Каждый вечер. Стираю. Или просто сижу.

— Одна?

— А что?

— Ничего. Просто спросил.

Он не сказал «опасно» или «должно быть, скучно». Просто спросил — и замолчал. Жанна оценила это. Деревня любила давать советы: «не ходи одна», «сиди дома», «чего тебе на месте не сидится». Люк не советовал. Он просто стоял и смотрел на воду, и в его молчании не было ни осуждения, ни жалости.

— Ты уже поужинал? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

— Клеман накормил. Супом с капустой.

— Он всегда кладёт слишком много перца. Говорит, для крови полезно.

— Я заметил, — сказал Люк, и уголок его рта дёрнулся. Это было почти улыбкой. — У меня потом полчаса во рту горело. Думал, придётся в реку нырять.

Жанна фыркнула.

— Он так всех новеньких проверяет. Если выдержишь его суп — значит, свой.

— А если не выдержу?

— Тогда он будет считать тебя слабаком до конца жизни.

Люк вздохнул с преувеличенной серьёзностью.

— Хорошо, что я выдержал. Не хотел бы всю жизнь быть слабаком.

Жанна засмеялась — коротко, неожиданно для себя. Смех вышел лёгким, будто что-то внутри отпустило.

Жанна вышла из воды, села на камень, поджав ноги. Вода стекала с подола, оставляя тёмные пятна на камне. Она вытерла руки о юбку, потом полезла в карман передника. Там лежало письмо — то самое, что пришло днём. Она не собиралась читать его при нём, но руки сами потянулись. Может, потому что в темноте, у реки, в тишине, это казалось менее страшным.

— Что это? — спросил Люк.

— Письмо. От отца.

Он не спросил, что в нём. Не сказал «хорошие новости?» или «надеюсь, всё в порядке». Просто ждал.

Жанна развернула лист. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и буквы расплывались в сумерках. Она поднесла лист ближе к лицу, но всё равно не могла разобрать.

— Темно, — сказала она с досадой. — Утром прочитаю.

— Я могу подержать, — сказал Люк. — Если хочешь. Луна вон, выглянула.

Она посмотрела на него. Луна действительно вышла из-за облака — тонкая, как серп, но света хватало. Жанна колебалась секунду, потом протянула ему письмо.

— Держи. Только не читай.

Он взял лист, держа его за края, будто это было что-то хрупкое. Жанна подошла ближе, встала рядом, чтобы свет падал на бумагу. Плечом она почти касалась его плеча. От него пахло рекой и дымом — видимо, Клеман топил печь.

— Читай, — сказала она. — Я не вижу.

Люк помолчал. Потом сказал:

— Я не умею.

Она подняла на него глаза. В темноте было трудно разглядеть выражение его лица, но голос прозвучал ровно, слишком ровно.

— Врёшь.

— С чего ты взяла?

— Ты держишь письмо правильно. Не как человек, который не знает, с какого края начинать. И глаза у тебя бегают по строчкам.

Он опустил лист. Большой палец правой руки медленно прошёл по шраму на подбородке — слева направо, один раз. Потом ещё раз. Жанна уже знала: дважды — значит, врёт.

— Немного умею, — сказал он наконец.

— Немного — это когда буквы знаешь. А ты читал.

— Читал. Давно.

— Почему скрываешь?

Он молчал. Жанна видела, как он смотрит в сторону, на реку, будто ищет там ответ. Потом сказал:

— Не люблю, когда знают больше, чем нужно.

— Это почему?

— Потому что тогда начинают просить. Или бояться. Или думать, что ты не тот, кто есть.

Жанна села обратно на камень. Жестом показала ему сесть рядом. Он поколебался, но сел — не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки.

— А кто ты есть? — спросила она.

— Батрак. Пришлый. Человек без имени.

— У тебя есть имя. Люк.

— Это не имя. Это то, как меня зовут.

Жанна не поняла, что он имеет в виду, но переспрашивать не стала. Вместо этого сказала: