ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

— Добрый день, — сказала Жанна.

— Добрый, — ответила мадам Рош. — Соль, свечи? Сейчас.

Она скрылась в лавке. Мадам Леру осталась стоять, глядя в сторону. Молодая женщина смотрела на свои башмаки.

— Слышала, у тебя с помолом проблемы, — сказала вдруг мадам Леру, не глядя на Жанну.

— С чего ты взяла?

— Брижит говорила. Сказала, что больше не будет молоть твоё зерно.

— Это наше дело с Брижит.

— Может, и ваше. Только деревня теперь думает: если Брижит отказалась, значит, есть причина.

Мадам Рош вышла с солью и свечами. Поставила на прилавок. Жанна заплатила. Взяла покупки.

— А причина, — сказала мадам Леру, — говорят, в том, что ты слишком много времени проводишь с этим батраком.

Жанна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Пальцы сжали свёрток с солью так, что бумага захрустела.

— А деревне какое дело?

— Деревне всегда есть дело, — сказала мадам Рош спокойно. — Мы тут все друг друга знаем. И когда кто-то начинает вести себя странно, мы замечаем.

— Я веду себя странно?

— Ты сидишь по вечерам с чужим мужчиной. Одна. В темноте. По-твоему, это не странно?

Жанна хотела ответить резко, но что-то её остановило. Она вспомнила слова Мадлен: «Ты зависишь от этих людей». И поняла, что не может позволить себе ссору. Не сейчас.

— Мы разговариваем, — сказала она ровно. — Это всё.

— Ну да. Разговариваете. Только разговоры бывают разные.

Молодая женщина подняла глаза — быстро, испуганно — и снова опустила. Жанна поймала её взгляд. В нём не было осуждения. Было что-то другое — может быть, сочувствие. Или страх.

Жанна взяла покупки и пошла прочь. Спиной чувствовала взгляды. Три пары глаз, как три иглы.

Брижит она нашла у кузницы. Та развешивала бельё на верёвке — простыни, рубахи, что-то ещё, большое и белое. Увидев Жанну, она замерла с простынёй в руках.

— Брижит.

— Жанна.

— Я слышала, ты не будешь молоть моё зерно.

Брижит опустила простыню. Лицо у неё было усталое, серое.

— Я не против тебя, Жанна. Ты знаешь, я не против.

— Тогда почему?

— Потому что о тебе говорят. А у меня дочь. Ей выходить замуж. И если люди будут думать, что мы с тобой заодно...

Она не договорила. Жанна поняла.

— Ты боишься.

— Я не боюсь. Я просто... — Брижит вздохнула. — Я не могу рисковать. Ты понимаешь? У тебя нет детей. У тебя нет мужа. Тебе нечего терять. А у меня дочь.

Жанна хотела сказать, что у неё тоже есть что терять. Земля. Дом. Мельница. Но не сказала. Потому что Брижит была права в чём-то. У неё действительно было меньше, чем у других. И это было самым обидным.

— Я поняла, — сказала она.

— Жанна...

— Ничего. Я найду другой помол.

Она пошла прочь. Брижит окликнула её, но Жанна не обернулась.

Вечером она спустилась к реке позже обычного. Думала, что Люк уже ушёл. Но он был там. Сидел на камне, смотрел на воду. Пахло тиной и мокрой корой.

— Я думала, ты не придёшь, — сказала она.

— Я думал, ты не придёшь.

Она села рядом. Не так близко, как вчера. На расстоянии.

— Я ходила в деревню, — сказала она. — За солью. Там были женщины. Они замолчали, когда я подошла. А потом одна сказала, что деревня думает, будто я веду себя странно.

Люк кивнул.

— А ты?

— Что я?

— Ты думаешь, что ведёшь себя странно?

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Я думаю, что я делаю то, что хочу. И мне за это платят.

— Чем?

— Помолом. Разговорами. Взглядами.

Люк посмотрел на неё. В лунном свете его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, чего она раньше не видела. Может быть, вина.

— Я не хочу, чтобы ты платила за меня, — сказал он.

— Я плачу не за тебя. Я плачу за себя.

— Это одно и то же.

Жанна хотела возразить, но не смогла. Он был прав. Она платила за то, что выбрала разговаривать с ним. И этот выбор стоил дорого.

— Что нам делать? — спросила она.

Люк долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю. Но я знаю одно: если я уйду, тебе станет легче.

— Не станет.

— Станет. Деревня забудет. Брижит снова будет молоть твоё зерно. Тома перестанет спрашивать. Всё вернётся на свои места.

— А если я не хочу, чтобы всё возвращалось на свои места?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Тогда ты должна решить, что для тебя важнее: я или деревня.

Жанна замерла. Вопрос был жестокий, но честный. И она не знала ответа.

— Я не могу выбрать, — сказала она. — Это не выбор. Это как выбирать между рукой и ногой.

— Тогда выбирай не сейчас. Но рано или поздно придётся.

Он встал.

— Я пойду. Завтра тяжёлый день.

— Люк.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не врёшь.

Он кивнул. И ушёл.

Жанна осталась сидеть на камне. Смотрела на воду. Думала о том, что впервые за много лет она не знает, что делать. И это было страшнее, чем кредиторы, чем письма, чем холодная трубка отца.

На следующий день Мадлен пришла снова. На этот раз — с новостью.

— Тома приходил к Клеману, — сказала она. — Спрашивал про Люка. Откуда он, кто такой, почему живёт у Клемана.

Жанна отложила секатор, которым чистила лозу.

— И что Клеман?

— Клеман сказал, что не знает. Что Люк пришёл, попросил работу, он дал. А больше не спрашивал.

— И Тома?

— Тома ушёл. Но, говорят, он собирается поговорить с Люком. Сам.

Жанна почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Когда?

— Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра.

Жанна бросила секатор в корзину.

— Где он?

— Кто? Тома?

— Люк.

— В поле. Где ему ещё быть.

Жанна пошла через виноградник. Быстро, почти бегом. Сердце колотилось. Она не знала, что скажет. Не знала, что сделает. Знала только, что должна быть там.

Люк работал в дальнем ряду. Один. Тома стоял на меже. Высокий, в чистой рубахе, руки в боки. Они разговаривали. Жанна не слышала слов, но видела, как Тома наклонился вперёд, что-то говоря, и как Люк выпрямился, глядя ему в глаза.

Она подошла ближе. Остановилась.

— Тома, — сказала она.

Он обернулся. Увидел её. Что-то мелькнуло в его лице — досада? раздражение?

— Жанна. Мы разговариваем.

— Я вижу. О чём?

— О тебе.

— Тогда говори при мне.

Тома помолчал. Потом сказал:

— Хорошо. Я скажу при тебе. Я спросил его, что он здесь делает. Зачем пришёл. Почему не уходит.

— И что он ответил?

Тома посмотрел на Люка. Люк стоял спокойно, руки опущены, взгляд прямой.

— Он сказал, что работает. Что ему некуда идти. Что он не хочет ничего дурного.

— И ты ему не поверил?

— Я не знаю, верить или нет. Я его не знаю. Никто не знает. А ты, Жанна, проводишь с ним вечера. И о тебе уже говорят.

— Пусть говорят.

— Ты не понимаешь. — Тома шагнул к ней. — Ты не понимаешь, что о тебе говорят. Что ты — дочь мельника, у которой отец уехал и не вернулся. Что у тебя земля в долгах. Что ты одна. И теперь ещё это.

— Что «это»?

— Он. — Тома кивнул на Люка. — Пришлый. Безродный. Никто не знает, откуда он. А ты с ним сидишь у реки. Одна. По вечерам.

— И что? — сказала Жанна, и голос её стал твёрдым. — Что именно тебя беспокоит, Тома? То, что я сижу с ним? Или то, что я сижу не с тобой?

Тома замолчал. Лицо у него пошло пятнами.

— Я не о том, — сказал он тихо. — Я о тебе. О твоей репутации.

— Моя репутация — это моё дело.

— Нет. — Тома покачал головой. — Это не твоё дело. Это дело деревни. Потому что мы тут все вместе. И если один начинает вести себя не так, страдают все.

— Как я заставляю страдать всех?

— Ты не заставляешь. Но люди видят. И думают. И говорят. И это уже не остановить.

Жанна хотела ответить, но Люк вдруг сказал:

— Хватит.

Он подошёл к ним. Встал рядом с Жанной, но чуть позади — не вперёд, не заслоняя, а просто рядом.

— Тома, — сказал он спокойно. — Я тебя услышал. Ты беспокоишься о Жанне. Это хорошо. Но я не собираюсь ничего дурного делать. Я работаю. Я живу у Клемана. Я не ищу ничьей жены или невесты. Я просто человек, которому некуда идти.

— Тогда почему ты сидишь с ней по вечерам? — спросил Тома.

Люк помолчал. Большой палец правой руки медленно прошёл по шраму на подбородке — один раз. Потом он опустил руку.

— Потому что она со мной разговаривает, — сказал он. — А я давно ни с кем не разговаривал.

Тома смотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Жанну. Что-то в его лице изменилось — не злость, не обида, а что-то более сложное.

— Я тебя понял, — сказал он Люку. — Но деревня — нет. И не поймёт. Пока ты здесь — будут говорить. И о ней, и о тебе. И это не остановится, пока кто-то из вас не уйдёт.

Он помолчал.

— Я не враг тебе, Жанна, — сказал он тихо. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадала. Но я не могу закрыть рты всем. И ты это знаешь.

— Знаю.

— Если что-то случится — ты знаешь, где меня найти.

Он повернулся и пошёл прочь. Жанна смотрела ему вслед. Потом повернулась к Люку.

— Ты соврал, — сказала она.

— Что?

— Ты сказал, что давно ни с кем не разговаривал. Но ты разговариваешь со мной.

— Это правда.

— Но ты сказал это так, будто это было давно. А мы разговаривали вчера.

Люк посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не могла разгадать.

— Жанна, — сказал он. — Я разговариваю с тобой. Но это не значит, что я разговариваю.

Она не поняла. Но переспрашивать не стала.

Вечером она сидела дома. Трубка отца лежала на полке. Холодная. Жанна смотрела на неё и думала: может, это и есть цена. Не помол, не разговоры, не взгляды. Цена — это когда ты сидишь одна и не знаешь, что будет завтра. И не с кем поговорить.

Она взяла трубку. Подержала в руках. Холодная. Потом положила обратно.

И подумала: может, Мадлен права. Может, деревня права. Может, она действительно ведёт себя странно. И может, это не стоит того.

Но потом она вспомнила, как Люк сказал: «Потому что она со мной разговаривает. А я давно ни с кем не разговаривал». И поняла, что это не странно. Это — единственное, что имеет смысл.

А потом подумала: а если он всё-таки уйдёт? Если деревня додавит его — или её? Что тогда? Она останется одна. С землёй, с долгами, с холодной трубкой на полке. И с воспоминанием о человеке, который читал ей письма у реки.

И эта мысль была страшнее, чем всё остальное.

Она легла спать, но не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок. Слушала, как скрипит ставня. И думала: что бы она выбрала, если бы знала, что будет дальше? Деревню — или его?

Ответа не было. Только тишина. И холодная трубка на полке.

Глава 4. Старый сундук

Дождь пошёл ночью — первый за три недели. Жанна проснулась от того, что ставня хлопала громче обычного, и лежала, слушая, как вода стучит по черепице. Стук был неровный, глухой, будто кто-то бросал в крышу горсти песка. К утру дождь стих, но небо осталось серым, тяжёлым, и воздух в доме сделался сырым, пахнущим мокрой известью и старой золой. Во рту у Жанны с самого пробуждения был привкус металла — то ли от колодезной воды, то ли от чего-то, что она не могла назвать.

В поле выходить было нельзя — земля раскисла, лоза мокрая, ягода могла загнить от лишней воды. Жанна постояла у окна, глядя на виноградник, который теперь казался чужим, потемневшим, будто кто-то накрыл его мокрой тряпкой. Потом повязала платок и решила: раз уж день пропал, надо заняться тем, до чего руки не доходили три недели.

Тем самым, что лежало в старом сундуке.

Сундук стоял в сарае, примыкавшем к дому, — в той половине, где раньше держали бочки, а теперь хранили всякий хлам: сломанные грабли, куски верёвки, старые секаторы, которые отец никогда не выбрасывал, потому что «ещё пригодятся». Сундук был дубовый, обитый ржавыми полосами железа, с замком, который давно не запирался. Жанна помнила его с детства: отец говорил, что он остался от деда, а дед держал в нём бумаги, «чтобы не потерялись». Бумаги действительно не терялись — они гнили, слеживались, покрывались плесенью, но оставались на месте.

Она открыла дверь сарая. Пахнуло сыростью, мышами и чем-то ещё — кисловатым, застоявшимся, как запах старого вина, которое слишком долго простояло в бочке. Жанна взяла фонарь, прикрыла его стеклом, чтобы не капало, и шагнула внутрь. Под ногами хрустело: солома, сухие листья, черепки. Что-то мягкое подалась под каблуком — она посмотрела вниз: дохлая мышь, раздутая, с задранными лапками. Жанна поморщилась, отпихнула её носком башмака.

Сундук стоял в углу, под самым окном, затянутым паутиной. Паутина была плотная, серая, с комками пыли. Жанна отодвинула её рукой — по пальцам поползло что-то лёгкое, щекотное, липкое, — и вытерла ладонь о передник. Потом подняла крышку. Петли скрипнули так, будто их не смазывали лет двадцать.

Внутри было темно. Жанна поднесла фонарь. Бумаги лежали стопками, перевязанные бечёвкой, которая от времени стала бурой, как сушёная вишня. Сверху — счета, которые отец складывал годами: за бочки, за подвязки, за серу для лозы, за работу батраков. Жанна знала эти бумаги. Она сама разбирала их прошлой осенью, когда отец уехал и оставил ей «хозяйство на тебя». Бумага была шершавой, сухой, с острыми краями — она порезала палец, когда перебирала счета, и теперь на подушечке осталась тонкая белая полоска.

Она отложила счета в сторону. Под ними — письма. Старые, пожелтевшие, некоторые с водяными знаками. Жанна развернула одно: почерк был витиеватый, чужой, и речь шла о вине, о поставках в Дижон, о ценах на бочки. Дедовские письма. Они пахли пылью и сухим лавандовым цветом — видимо, их когда-то перекладывали веточками от моли. Жанна отложила их тоже.

Потом рука наткнулась на что-то твёрдое — не бумага, а папка. Кожаная, тёмно-зелёная, с вытесненным гербом на обложке. Герб был стёрт, но Жанна разглядела: три башни и лилия над ними. Она видела такой же на воротах замка, когда ходила туда с отцом сдавать вино. Кожа папки была холодной, чуть влажной, и на ощупь напоминала кожу змеи.

Сердце стукнуло чаще. Она открыла папку.

Внутри лежал лист плотной бумаги, сложенный вчетверо. Жанна развернула. Бумага была толще, чем обычная, с тиснением по краю, и вверху — тот же герб, только чётче. На ощупь она была как тонкая кожа — гладкая, чуть прохладная, с едва заметными выпуклостями там, где проходил герб. Текст был написан от руки, каллиграфическим почерком, с завитушками, и внизу стояла печать — круглая, сургучная, красная, с оттиском. Сургуч пах воском и чем-то ещё — сладковатым, дымным, как ладан в церкви.

Жанна читала медленно, водя пальцем по строчкам. Она умела читать — научил кюре, когда ей было десять, — но такие бумаги ей читать ещё не приходилось. Слова были тяжёлые, казённые, будто вырезанные из камня.

«...сего числа, в присутствии нижеподписавшихся свидетелей, его сиятельство граф Эдмон де Монтравель признал, что дитя женского пола, рождённое от служанки Сюзанны Лакруа, проживающей в замке, является его...»

Жанна запнулась. Перечитала. Потом ещё раз. Потом сказала вслух, тихо, будто пробуя слово на вкус:

— Люк.

И замолчала. В сарае стало тихо, так тихо, что слышно было, как где-то за стеной капает вода с крыши — мерно, как часы. Жанна смотрела на лист и не видела его. Перед глазами стояло другое: как он держит корзину, как проводит пальцем по шраму, как говорит «из разных мест». Как он читает письмо её отца — медленно, будто пробуя слова на вкус. Как он сказал: «Не люблю, когда знают больше, чем нужно».

Теперь она знала.

Она дочитала до конца. Имена свидетелей — кюре, нотариус, ещё кто-то, чьи подписи расплылись от времени. Дата. Печать.

Жанна сложила лист, но не убрала обратно в папку. Держала в руках. Пальцы дрожали — не от страха, а от чего-то другого, чему она не находила названия. Может быть, от злости. Может быть, от обиды. Он знал, кто он. И молчал. Молчал, когда она спрашивала, откуда он. Молчал, когда деревня называла его безродным. Молчал, когда Тома стоял на меже и спрашивал, что он здесь делает.

А может, и не знал. Может, он искал эту бумагу. Может, поэтому и пришёл в Сен-Клер — не работу искать, а искать то, что лежало в чужом сундуке.

Жанна подумала об этом — и почувствовала, как внутри что-то холодное шевельнулось. Подозрение. Оно было неприятным, как мышь в подполе: знаешь, что она там, но не хочешь лезть. И ещё — привкус во рту стал сильнее, горький, будто она лизнула ржавое железо.

Она отложила лист в сторону и снова заглянула в папку. Под метрикой лежало ещё несколько бумаг — тоньше, проще. Жанна вытащила верхнюю. Это была долговая расписка. Почерк отца — она узнала бы его из тысячи: крупный, неровный, с наклоном вправо, будто он писал быстро, чтобы не передумать.

«Я, Пьер Бонне, виноградарь из Сен-Клера, обязуюсь выплатить господину Этьену Рошу, виноторговцу из Бона, сумму в восемьсот ливров в срок до первого ноября сего года. В обеспечение обязуюсь заложить участок земли, именуемый «Старая лоза», площадью...»

Жанна остановилась. Восемьсот ливров. Она знала о долге, но не знала суммы. Отец никогда не говорил цифру. Он говорил: «Не твоя забота», «Я разберусь», «Ты только работай, а деньги — моё дело».

Восемьсот ливров. За участок, который приносит в хороший год триста, а в плохой — сто.

Она перевернула лист. На обороте было ещё что-то — приписка, сделанная другим почерком, мелким и аккуратным.

«Означенный участок заложен повторно, в обеспечение займа у того же кредитора, от того же числа, на сумму в четыреста ливров. Общая сумма долга — тысяча двести ливров».

Жанна перечитала. Потом ещё раз. Буквы не менялись.

Тысяча двести.

Она сидела на полу сарая, держа в руках бумагу, и чувствовала, как холод пробирается через юбку, через рубаху, до костей. Тысяча двести ливров. Это было больше, чем весь участок стоил. Это было больше, чем дом. Это было больше, чем она могла собрать за десять лет, если бы работала одна, без сна, без отдыха, без единого нового платка.

Отец заложил землю дважды. У одного и того же кредитора. И не сказал ей.

Она вспомнила его письмо: «Не продавай землю. Никому. Даже если будут предлагать хорошую цену. Земля — это всё, что у нас есть». И подумала: а что, если он знал? Что, если он писал это, зная, что земля уже не его? Что, если он уехал не «искать работу», а потому, что не мог смотреть ей в глаза?

Жанна положила бумагу на колени. Руки у неё были холодные. В сарае пахло плесенью и мокрой соломой. Где-то капала вода. Во рту было сухо, горько, и она вдруг поняла, что не помнит, когда последний раз пила.

Она сидела так долго. Не знала сколько. Может, час. Может, два. Думала о том, что теперь делать. И не находила ответа.

Когда она вышла из сарая, небо всё ещё было серым, но дождь перестал, и в воздухе пахло мокрой землёй и чем-то ещё — горьким, травяным, наверное, полынью, которая росла у межи. На дороге, метрах в двадцати от дома, стояла женщина. Жанна не сразу узнала её — та была в платке, надвинутом на глаза, и в тёмном платье. Потом узнала: мадам Леру, вдова. Та самая, что стояла у лавки.

Мадам Леру смотрела на неё. Прямо, не отводя глаз. И в этом взгляде не было ни любопытства, ни злобы — только холодное, оценивающее внимание, как у торговца, который решает, стоит ли товар своих денег. Жанна выдержала взгляд. Не отвела. Мадам Леру постояла ещё секунду — и отвернулась. Пошла по дороге в сторону деревни, не оглядываясь.

Жанна смотрела ей вслед. В горле стоял ком. Она знала, что это значит. Знала, что теперь мадам Леру расскажет всем, что видела Жанну выходящей из сарая с какими-то бумагами в руках. И деревня начнёт гадать: что она там нашла? Что скрывает?

Давление не исчезло. Оно просто ждало.

В доме она положила обе бумаги на стол. Метрику — слева. Расписку — справа. Села напротив и стала смотреть, как на столе лежат два куска её жизни, о которых она ничего не знала.

Метрика была чужая. Расписка — своя. И обе были тяжёлые.

Она думала о Люке. О том, как он сидел у реки и говорил: «Я просто человек, которому некуда идти». И о том, что, может быть, это было правдой. А может, и нет. Может, ему было куда идти — в замок, к нотариусу, к бумагам. И он шёл. Только не туда, куда она думала.

Жанна вспомнила, как он спросил про отца: «Твой отец уехал?» И как она ответила. И как он сказал: «А ты здесь одна». Не «бедная», не «как же ты». Просто «одна». Так говорят люди, которые сами знают, что это такое.

А потом она вспомнила, как он сказал: «Потому что здесь можно». Про восход. И подумала: а что, если он говорил не про восход? Что, если он говорил про то, что здесь, в Сен-Клере, его никто не знает? Что здесь он может быть просто Люком — батраком, пришлым, человеком без имени?

И что будет, если она скажет ему, что знает?

Жанна встала, взяла метрику, поднесла к огню. Пламя в очаге было слабое, но достаточное. Бумага была сухая, старая, она бы вспыхнула сразу.

Она держала её над огнём. Рука не дрожала.

Потом опустила. Положила обратно на стол.

Нет. Это не её бумага. Это его. И решать должен он.

К вечеру она пошла к Клеману. Не к Люку — к Клеману. Ей нужно было с кем-то поговорить, а Клеман был старым, мудрым и умел молчать так, что молчание было полезнее слов.

Он сидел в мастерской, чинил бочку. Увидев Жанну, отложил инструмент.

— Ты чего? — спросил он. — На тебе лица нет.

— Клеман, — сказала она. — Ты знал, что в сарае у нас лежит старый сундук?

— Знал. Я его твоему деду помогал ставить. Лет сорок назад.

— А что в нём — знал?

Клеман помолчал. Потом сказал:

— Знал, что бумаги. А какие — не знал. Твой дед не любил, когда лезут в его сундук. Говорил: «Там то, что должно остаться в семье».

— А отец?

— Что отец?

— Он знал, что там?

Клеман посмотрел на неё внимательно. Потом сказал:

— Жанна, если ты что-то нашла — скажи прямо. У меня поясница, я не могу долго сидеть в позе вопросительного знака.

Жанна усмехнулась — коротко, без веселья. Потом сказала:

— Я нашла долговую расписку. Земля заложена дважды. Тысяча двести ливров.

Клеман молчал. Долго. Потом сказал:

— Я знал, что долг есть. Но не знал, что такой.

— И что мне делать?

— Не знаю. — Он потёр поясницу. — Но я знаю одно: если кредитор тот, о ком я думаю, — он ждать не будет. Этьен Рош из Бона. Он скупает земли у должников. Уже пять участков скупил за последние три года.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ты его знаешь?

— Видел. Он приезжал сюда прошлой осенью, когда твой отец ещё был дома. Они о чём-то говорили у мельницы. Я не слышал о чём, но твой отец после этого ходил чернее тучи.

Клеман вдруг выпрямился, отложил бочку в сторону. Голос его стал жёстче.

— Жанна. Слушай меня внимательно. Если этот человек придёт к тебе — не подписывай ничего. Ничего, слышишь? Ни одной бумаги. Даже если он будет говорить, что это простая формальность. Даже если он будет давить. Рош не прощает долгов — он их собирает. Как паук мух. И если ты подпишешь что-то не то, он заберёт не только землю. Он заберёт всё.

— Клеман...

— Я серьёзно. — Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела, — страх. — Твой отец был дураком, что связался с ним. Не будь дурой ты.

Жанна кивнула. В горле стоял ком.

— Спасибо, Клеман.

— Не за что. — Он снова взялся за бочку, но руки у него дрожали. — Только ты это... не делай глупостей. Если что — приходи. Я старый, но кое-что ещё могу.

Жанна вышла от него и пошла домой. По дороге встретила Мадлен — та несла воду от колодца. Увидев Жанну, остановилась.

— Ты чего такая? — спросила она. — Будто увидела привидение.

— Устала.

— Ага. Устала. — Мадлен помолчала. — Слышала, ты была у Брижит.

— Была.

— И что?

— Ничего. Она не будет молоть.

Мадлен вздохнула.

— Жанна...

— Не сейчас, Мадлен. Пожалуйста.

Мадлен посмотрела на неё. Потом кивнула.

— Ладно. Но ты знай: если что — я рядом.

Она пошла дальше. Жанна смотрела ей вслед и думала: а ведь она правда рядом. Просто её «рядом» — это «перестань с ним разговаривать». А ей нужно другое «рядом». Такое, где можно не переставать.

Вечером она спустилась к реке. Люк уже был там. Сидел на камне, смотрел на воду. Услышав шаги, обернулся.

— Ты пришла, — сказал он. — Я думал, не придёшь.

— Я тоже думала.

Она села рядом. Ближе, чем вчера. Не так близко, как в первый вечер, но ближе, чем вчера.

— Что-то случилось? — спросил он.

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Я нашла в сарае старый сундук.

Люк не пошевелился. Но она заметила, как его рука — та, что лежала на колене, — чуть напряглась.

— И что в нём?

— Бумаги. Старые. Дедовские.