ВИНОГРАДНАЯ КРОВЬ

Жанна взяла трубку отца с полки. Подержала в руках. Холодная. Но на этот раз она не положила её сразу. Погладила — медленно, большим пальцем по чубуку, как когда-то гладил отец. Потом положила на место. Не холодную, не тёплую — просто трубку. Но на этот раз она не отвернулась.

И подумала: может, Клеман прав. Может, участок не потерян. Может, его можно спасти. Привить. Вылечить. Может, и её жизнь можно привить к чему-то другому. К Люку. К Клеману. К земле, которая ещё её.

Она посмотрела на трубку. Потом на расписку. Потом снова на трубку.

И впервые за долгое время подумала: а что, если она справится? Что, если она найдёт выход? Что, если она не просто выживет — а сделает так, чтобы всё было по-другому?

Завтра она пойдёт к нотариусу. Потом — к Клеману. Потом — к Люку. И будет делать то, что должна. Шаг за шагом. Прививка за прививкой.

Она легла спать и во сне увидела лозу. Старую, корявую, с больными корнями. Но сверху — молодой побег. Зелёный. Живой. И он тянулся вверх, к солнцу.

Глава 6. Пощёчина

Утро было ясное, безоблачное, и от этого только тревожнее. Жанна проснулась рано, когда солнце ещё не поднялось, и лежала в постели, глядя в потолок. В доме было тихо, только мышь скреблась где-то за стеной, и ставня поскрипывала на ветру. Во рту был привкус сухости и чего-то горького — то ли от колодезной воды, то ли от мыслей. Она думала о метрике. О том, что бумага лежит в ящике стола, под скатертью, и что Люк оставил её ей на хранение. О том, что она не знает, что с ней делать.

Она встала, оделась, взяла метрику. Бумага была прохладная, плотная, и на ощупь напоминала тонкую кожу. Жанна сложила её вчетверо, убрала за пазуху — поближе к телу, чтобы не потерять. Потом вышла из дома.

По дороге она встретила мадам Леру — ту самую вдову, что стояла у лавки. Та несла корзину с яйцами, увидела Жанну и свернула на другую сторону улицы. Не резко, не демонстративно — просто свернула. Как будто Жанна была лужей, которую надо обойти. Жанна смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Деревня не забыла. Деревня просто ждала.

Люк работал на дальнем участке — там, где лоза была старой, а ягода мелкой. Жанна знала, что он ушёл туда ещё до рассвета: Клеман говорил, что Люк не любит сидеть без дела. Она шла через виноградник, вдоль рядов, и трава под ногами была мокрая от росы. Пахло землёй и чем-то ещё — сладковатым, тягучим, наверное, переспелой ежевикой у реки.

Она увидела его издалека. Он стоял у лозы, согнувшись, и что-то делал с подвязкой. Рубаха на спине потемнела от пота, и она подумала: как он может работать в такую жару? Но потом вспомнила, что он привык. Он привык ко многому.

— Люк, — позвала она.

Он выпрямился. Обернулся. Увидев её, чуть улыбнулся — одними губами, без глаз. Но улыбка быстро исчезла, когда он увидел её лицо.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Надо поговорить.

Он отложил секатор, вытер руки о штаны. Подошёл к ней. Вблизи его лицо было усталым, и шрам на подбородке казался глубже, чем обычно.

— Говори.

Жанна полезла за пазуху. Достала метрику. Протянула ему.

— Это твоё. Я не могу это хранить.

Люк посмотрел на бумагу. Потом на неё. Потом снова на бумагу. В его глазах что-то мелькнуло — не страх, не облегчение, а что-то среднее, как у человека, который ждал удара и не получил его.

— Почему? — спросил он.

— Потому что это не моя тайна. Это твоя. И я не хочу быть частью чего-то, чего я не понимаю.

Он взял бумагу. Развернул. Посмотрел на печать. Долго. Потом сложил и убрал за пазуху.

— Ты никому не скажешь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Зачем мне это? — спросила Жанна.

Он помолчал. Большой палец правой руки медленно прошёл по шраму на подбородке — один раз. Потом ещё раз. Жанна уже знала: дважды — значит, врёт. Или боится.

— Чтобы выйти за меня, — сказал он тихо. — Или чтобы продать меня.

Жанна замерла. Внутри что-то оборвалось — резко, как нитка, которую дёрнули слишком сильно. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу — горячо, до покалывания в висках. Руки сжались в кулаки сами, без её воли.

— Что?

— Ты слышала.

— Ты думаешь, что я могу тебя продать?

— Я не знаю. — Он смотрел на неё прямо. — Я не знаю, что ты можешь. Я знаю только, что бумага — это деньги. Большие деньги. А у тебя долг. И кредитор. И первое ноября.

Жанна смотрела на него. В его глазах не было злости. Не было подозрения. Была усталость. И что-то ещё — страх, который он пытался спрятать за спокойными словами.

И тогда она ударила.

Ладонь обожгла его щёку — резко, звонко, и звук разнёсся над виноградником, как выстрел. Жанна почувствовала, как её рука дрогнула от удара, как пальцы онемели. Люк не отшатнулся. Только голова дёрнулась в сторону, и на щеке остался красный след — яркий, как отпечаток ладони на снегу.

Он медленно поднял руку. Не для того, чтобы потрогать — чтобы убедиться, что это было на самом деле. Пальцы коснулись щеки, дёрнулись. Он опустил руку.

Жанна стояла, тяжело дыша. Рука горела. Внутри всё кипело — злость, обида, что-то ещё, чему она не находила названия. Во рту был вкус железа — она прикусила губу, сама того не заметив.

— Ты, — сказала она, и голос её дрожал. — Я тебе не продажный человек. Я не торгую людьми. И тайнами. И тобой.

Люк медленно повернул голову. Посмотрел на неё. На щеке краснел след от её ладони.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— Тогда зачем ты это сказал?

— Потому что я боюсь.

Слово упало между ними, как камень в воду. Жанна замерла.

— Чего ты боишься?

— Того, что ты сделаешь это. — Он помолчал. — Не потому, что ты плохая. А потому, что у тебя нет выбора. И я не могу тебя винить.

Жанна опустила руку. Злость уходила, оставляя после себя пустоту. И ещё — что-то похожее на стыд. Она ударила его за то, что он сказал правду. За то, что он боялся.

— Я не сделаю этого, — сказала она.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Почему теперь?

— Потому что ты ударила. — Он чуть улыбнулся — криво, одной стороной рта. — Если бы ты хотела продать, ты бы не ударила. Ты бы промолчала.

Жанна смотрела на него. В его глазах была не боль. Было что-то другое — облегчение, что ли. Будто он ждал этого удара и получил его.

— Прости, — сказала она.

— Не за что. — Он потрогал щёку. — Я заслужил.

— Нет. Не заслужил. — Она шагнула к нему. — Ты не заслужил. Никто не заслуживает, чтобы его считали продажным.

— Может быть. — Он опустил руку. — Но я не знал, как ещё спросить.

— Спросить о чём?

— О том, что ты собираешься делать. С бумагой. Со мной. Со всем этим.

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Я собираюсь молчать.

— Почему?

— Потому что это твоя жизнь. Не моя. И потому что ты не сделал мне ничего дурного. И потому что... — Она запнулась. — Потому что я не хочу, чтобы ты ушёл.

Люк смотрел на неё. Долго. Молчал. Жанна видела, как он думает — как шевелятся желваки на скулах, как палец дёргается, будто хочет подняться к шраму, но не поднимается. Он молчал так долго, что она успела испугаться.

— Я не уйду, — сказал он наконец.

— Ты сказал «пока могу».

— Сказал. — Он кивнул. — Но теперь я говорю «не уйду». Пока ты не прогонишь.

Жанна почувствовала, как что-то тёплое поднимается в груди. Не злость. Не обида. Что-то другое.

— Я не прогоню, — сказала она.

— Хорошо.

Они стояли так, глядя друг на друга. Солнце поднялось выше, и тени от лоз стали короче. Где-то в кустах запела птица — три ноты, повторяющиеся, как вопрос без ответа.

Потом Люк сказал:

— Жанна.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ударила. — Он чуть улыбнулся. — И за то, что не продала.

Жанна фыркнула. Смех вышел коротким, неожиданным, и от этого стало легче.

— Ты странный, — сказала она.

— Я знаю.

Она шагнула к нему. Взяла его руку. Пальцы у него были тёплые, шершавые, и он держал крепко.

— Мы будем молчать, — сказала она. — Оба. Ты — про то, что я знаю. Я — про то, что ты граф.

— Я не граф.

— Хорошо. Про то, что ты сын графа.

— Тоже не совсем.

— Ладно. Про то, что ты — тот, кто ты есть. И никто не будет знать. Пока ты сам не решишь.

Люк посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

— И ещё, — сказала Жанна. — Ты должен мне помочь.

— Чем?

— С филоксерой. И с долгом. И с нотариусом. — Она помолчала. — Я не знаю, что делать. А ты умеешь читать. И думать. И ты не боишься.

— Я боюсь, — сказал он. — Просто не показываю.

— Это одно и то же.

Он усмехнулся. На этот раз — по-настоящему.

— Хорошо. Я помогу.

— Спасибо.

Они стояли так ещё минуту. Рука в руке. Молча. И в этом молчании было что-то, чего не было раньше. Доверие. Настоящее, не на словах.

Днём Жанна пошла к нотариусу. Мэтр Бертен жил в Боне, в двух часах ходьбы от Сен-Клера, в доме с каменным крыльцом и тяжёлой дубовой дверью. Жанна шла по дороге, вдоль виноградников, и солнце припекало так, что пот стекал по спине. Она несла с собой расписку — не оригинал, копию, которую сделала сама, — и в голове у неё было сто вопросов.

По дороге она встретила Тома. Он ехал на телеге с мешками муки — видимо, возвращался с мельницы. Увидев Жанну, натянул вожжи. Лошадь остановилась, фыркнула.

— Жанна. Ты куда это одна?

— В Боне. К нотариусу.

— К нотариусу? — Тома поднял бровь. — Зачем?

— По делу.

— По какому делу?

Жанна посмотрела на него. В его глазах было любопытство — и что-то ещё. Может быть, тревога. Может быть, что-то другое.

— По своему, — сказала она.

Тома помолчал. Потом сказал:

— Жанна, ты знаешь, что о тебе говорят?

— Знаю. И мне всё равно.

— А мне не всё равно. — Он наклонился вперёд. — Ты хорошая девушка. Но ты ведёшь себя странно. Сначала этот батрак. Теперь нотариус. Люди начнут думать, что у тебя проблемы.

— У меня и есть проблемы, Тома. — Жанна посмотрела на него прямо. — У меня долг. У меня больная лоза. У меня отец, который уехал и не вернулся. И мне не нужно, чтобы ты говорил мне, что я веду себя странно. Мне нужно, чтобы ты помог — или отошёл в сторону.

Тома замолчал. Лицо у него пошло пятнами.

— Я не могу помочь, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что не могу. Если я начну помогать тебе — деревня начнёт говорить и обо мне.

— Тогда отойди в сторону.

Он помолчал. Потом дёрнул вожжи.

— Ладно. Но если что — ты знаешь, где меня найти.

Телега тронулась. Жанна смотрела ей вслед и думала: а ведь он не плохой. Он просто слабый. Как её отец. Как все, кто боится, что о них подумают.

Бертен принял её в кабинете, где пахло чернилами, пылью и старым деревом. Он был худой, сухой, с длинными пальцами и глазами, которые всегда смотрели чуть мимо.

— Мадемуазель Бонне, — сказал он, усаживаясь за стол. — Чем обязан?

Жанна положила перед ним копию расписки.

— Я хочу знать, что можно сделать.

Бертен взял бумагу. Прочитал. Медленно, вдумчиво. Потом отложил.

— Долг в тысячу двести ливров. Залог — участок «Старая лоза». Срок — первое ноября. Всё верно?

— Верно.

— И вы хотите... что? Отсрочку? Пересмотр условий?

— Я хочу знать, есть ли выход.

Бертен помолчал. Потом сказал:

— Выход есть всегда. Вопрос в цене.

— Какой цене?

— Если вы не выплатите долг к первому ноября, кредитор имеет право забрать участок. Но он не может забрать его до срока. И не может изменить условия в одностороннем порядке. Если вы найдёте деньги — или хотя бы часть — вы можете попробовать договориться о продлении.

— У меня нет денег.

— Тогда у вас есть два варианта. — Бертен сложил пальцы домиком. — Первый: найти поручителя. Кто-то, кто согласится выплатить долг вместо вас — или дать гарантию. Второй: продать участок сами. Не кредитору — другому покупателю. Тогда вы получите деньги, выплатите долг, и у вас останется разница.

— Разница?

— Если продать участок за тысячу пятьсот ливров, выплатить тысячу двести — у вас останется триста. Это немного. Но это лучше, чем ничего.

Жанна задумалась. Триста ливров. Это было больше, чем она зарабатывала за год.

— А если я найду поручителя?

— Тогда вы сохраните участок. Но должны будете поручителю. И если не выплатите — он заберёт землю.

Жанна кивнула. В голове было пусто и гулко, как в колодце.

— Спасибо, мэтр.

— Не за что. — Бертен помолчал. — И ещё, мадемуазель. Я слышал, у вас на участке — филоксера.

Жанна замерла.

— Откуда вы знаете?

— В Боне говорят. — Он пожал плечами. — Слухи идут быстро. Если это правда — у вас мало времени. Филоксера распространяется. И если она дойдёт до соседних участков — вас могут обязать выкорчевать все лозы. Или хуже.

— Хуже?

— Соседи могут подать в суд. За порчу имущества. — Бертен помолчал. — И если дойдёт до суда — вы можете потерять всё. Не только землю. Дом. Имущество. Всё, что у вас есть.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от страха — от чего-то более холодного.

— Что мне делать?

— Бороться. — Бертен посмотрел на неё. — Я не виноградарь. Я нотариус. Но я знаю одно: если вы ничего не сделаете — потеряете всё. Если сделаете — может, потеряете не всё.

Жанна кивнула. Поднялась. Взяла копию расписки.

— Спасибо, мэтр.

— Удачи, мадемуазель.

Вечером она вернулась в Сен-Клер. Усталая, голодная, с головой, полной мыслей. По дороге она прошла мимо своего участка — и остановилась. Та самая лоза, которую она привила, теперь была не просто жёлтой. Листья скрутились, почернели по краям, а липкая жидкость растеклась дальше — на соседний побег, на ствол. Жанна присела, потрогала. Пальцы стали липкими. Пахло сладковато, тошнотворно.

Она выпрямилась. Внутри было пусто. Прививка не помогла. Или ещё не помогла. Или уже не поможет.

Люк ждал её у реки. Сидел на камне, смотрел на воду.

— Ты долго, — сказал он.

— Боне далеко.

Она села рядом. Ближе, чем обычно. Плечом к плечу.

— Что сказал нотариус?

— Сказал, что есть два пути. Найти поручителя — или продать участок сам. За тысячу пятьсот. Выплатить долг, а разницу оставить себе.

Люк помолчал.

— Триста ливров.

— Триста.

— Это немного. Но это лучше, чем ничего.

— Я знаю. — Жанна помолчала. — Но я не хочу продавать. Это земля моего отца. Моего деда. Я не могу просто взять и отдать её.

— Тогда ищи поручителя.

— Кого? У меня нет никого, кто мог бы дать гарантию на тысячу двести ливров.

Люк молчал. Долго. Потом сказал:

— У меня есть метрика.

Жанна повернулась к нему.

— Что?

— Метрика. Если я предъявлю права — я могу получить деньги. Или землю. Или что-то ещё. Я мог бы дать гарантию.

— Люк...

— Я не хочу быть графом. Но я могу использовать бумагу, чтобы помочь тебе. А потом уйти.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это твоя жизнь. — Жанна взяла его за руку. — Ты не должен жертвовать собой ради меня.

— Это не жертва. Это выбор.

— Это жертва. — Она сжала его пальцы. — И я не приму её.

Люк смотрел на неё. В лунном свете его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, чего она не видела раньше. Может быть, упрямство. Может быть, нежность.

— Тогда что мы будем делать? — спросил он.

Жанна помолчала. Долго. Смотрела на воду. Думала о том, что у неё нет ответа. Что всё, что она может, — это попробовать. И что она устала. И что ей страшно.

— Я не знаю, — сказала она наконец.

Люк ждал. Не перебивал.

— Но я знаю, что не хочу делать это одна. — Она повернулась к нему. — Ты сказал, что поможешь. Ты не передумал?

— Нет.

— Тогда... — Она запнулась. — Тогда давай попробуем. Вместе.

Он кивнул. Потом наклонился и коснулся губами её лба — коротко, легко, будто ставил печать.

— Вместе, — повторил он.

Жанна закрыла глаза. Внутри было тепло. И страшно. И почему-то очень нужно.

Дома она села за стол. Расписка лежала перед ней. Копия. Оригинал был у кредитора. Метрика — у Люка. Филоксера — на участке. И первое ноября — всё ближе.

Она взяла трубку отца с полки. Подержала в руках. Холодная. Погладила — медленно, большим пальцем по чубуку, как когда-то гладил отец. Потом положила на место.

И подумала: может, Клеман прав. Может, участок не потерян. Может, его можно спасти. Привить. Вылечить. Может, и её жизнь можно привить к чему-то другому. К Люку. К Клеману. К земле, которая ещё её.

Завтра она пойдёт к Клеману. Потом — к Люку. Потом — к нотариусу. И будет делать то, что должна. Шаг за шагом. Прививка за прививкой.

Она легла спать и во сне увидела лозу. Старую, корявую, с больными корнями. Но сверху — молодой побег. Зелёный. Живой. И он тянулся вверх, к солнцу.

Глава 7. Старая Маргарита

Маргарита жила на самом краю деревни, там, где кончались дома и начиналась дорога на Бон. Дом у неё был маленький, сложенный из камня, который она сама собирала по обочинам много лет назад, с крышей, просевшей посередине, как спина старого человека. Вокруг дома росла сирень — разросшаяся, одичавшая, с толстыми стволами, — и в конце мая она пахла так густо, что кружилась голова. Сейчас, в августе, сирень давно отцвела, и вместо неё пахло пылью, полынью и чем-то ещё — старым дымом, который, казалось, въелся в стены навсегда.

Жанна шла к ней с утра, неся в корзине хлеб, сыр и горшок с супом. Маргарите было за восемьдесят. Она почти не выходила из дома, и деревня о ней забыла — так забывают о вещах, которые лежат на чердаке: знают, что они есть, но не помнят, зачем. Жанна помнила. Маргарита когда-то нянчила её, когда мать болела, и пела ей песни, которых больше никто не пел. И ещё — Маргарита когда-то служила в замке. Сорок лет. Сначала горничной, потом — старшей служанкой. Она знала всех Монтравелей, живых и мёртвых, и помнила то, что другие предпочли забыть.

По дороге Жанна встретила старого Пьера. Он гнал козу на выпас — ту же самую, серую, с обломанным рогом. Увидев Жанну, Пьер не поздоровался. Только перекрестился — быстро, украдкой, будто отгоняя что-то дурное. Коза заблеяла, Пьер дёрнул верёвку, и они прошли мимо. Жанна смотрела им вслед. В горле стало сухо. Она знала, что это значит. Деревня не просто отвернулась — деревня начала бояться. А то, чего боятся, рано или поздно начинают ненавидеть.

Она постучала. Подождала. Потом толкнула дверь — она никогда не запиралась.

Внутри было темно и душно. Пахло воском, травами и немытым телом. Маргарита сидела у окна в кресле с продавленным сиденьем, укутанная в платок, хотя на улице было жарко. Услышав шаги, повернула голову — медленно, будто шея у неё была из дерева.

— Кто там? — спросила она. Голос был скрипучий, как несмазанная петля.

— Это я, Маргарита. Жанна. Дочь Пьера.

— А. — Старуха чуть кивнула. — Пришла. А я думала, ты забыла.

— Я не забыла. — Жанна поставила корзину на стол, вытерла руки о передник. — Я принесла суп. И хлеб. И сыр.

— Сыр от Клемана?

— От Клемана.

— Хороший сыр. — Маргарита усмехнулась, и на лице у неё проступили морщины, глубокие, как трещины в сухой земле. — Он мне его тоже приносит. Раз в месяц. Говорит, что от сыра у меня язык работает лучше, чем от молитвы.

Жанна улыбнулась — впервые за день. Села на табурет рядом. Подождала, пока Маргарита поест — медленно, шамкая беззубым ртом, — и только потом сказала:

— Маргарита, я хотела спросить.

— Спрашивай. — Старуха отставила миску. — Только не про здоровье. Здоровья нет. И не будет.

— Я не про здоровье. — Жанна помолчала. — Я про замок.

Маргарита повернула голову. Глаза у неё были мутные, белые, как варёные, но в них что-то шевельнулось.

— Про замок?

— Ты там служила. Давно.

— Сорок лет. — Маргарита выпрямилась — насколько могла выпрямиться. — Я там всё знаю. Каждую половицу. Каждую дверь. Каждого человека, который там жил и умер.

— А ты помнишь служанок? Которые были до тебя? Или вместе с тобой?

Маргарита помолчала. Долго. Потом сказала:

— Смотря каких.

— Была одна. Сюзанна. Сюзанна Лакруа.

Тишина. Такая, что слышно было, как где-то за стеной жужжит муха. Маргарита не двигалась. Смотрела на Жанну — или сквозь неё.

— Зачем тебе? — спросила она наконец. Голос был другой — тише, суше.

— Надо.

— «Надо». — Маргарита усмехнулась, но без веселья. — Все так говорят. «Надо». А потом оказывается, что надо было не им, а кому-то другому.

— Маргарита...

— Я старая, Жанна. — Она откинулась в кресле. — Я не помню. Забыла.

— Не забыла.

— Забыла.

Жанна посмотрела на неё. В горле было сухо. Она знала этот тон — так говорят люди, которые помнят слишком хорошо и боятся вспоминать вслух.

— Маргарита, — сказала она тихо. — Я не враг. И не из замка. Я просто хочу знать.

Старуха молчала. Смотрела в окно. За окном была пыль и полынь.

— Зачем? — спросила она снова. — Зачем тебе это имя?

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Потому что я нашла бумагу. В отцовском сундуке. Метрику. На имя Люка. Сын графа. От служанки Сюзанны Лакруа.

Маргарита медленно повернула голову. В её глазах что-то изменилось — страх ушёл, осталось что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, облегчение.

— Так, — сказала она. — Значит, ты нашла.

— Нашла.

— И что теперь?

— Не знаю. — Жанна подалась вперёд. — Поэтому и спрашиваю.

Маргарита долго молчала. Потом вздохнула — тяжело, будто сбрасывала с плеч груз.

— Сюзанна, — сказала она. — Да. Я её помню. Она пришла в замок, когда ей было шестнадцать. Худая, как жердь. Глаза — как у оленёнка. Все мужчины на неё смотрели. И граф тоже.

— Граф?

— Эдмон. — Маргарита произнесла это имя так, будто держала во рту что-то горькое. — Молодой был. Красивый. Пустой. Он смотрел на всех женщин одинаково. Как на лошадей на ярмарке.

Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— И что случилось?

— А что случается? — Маргарита пожала плечами. — Она забеременела. Он сначала делал вид, что не его. Потом — признал. Бумагу подписал. Но в замке её оставить не захотел. Отправил в деревню. К матери. А через год она умерла.

— От чего?

— От кашля. — Маргарита поднесла руку к груди. — Всё время кашляла. Кровью. Тогда это называли чахоткой. Сейчас — по-другому, может. Но тогда — чахотка.

Жанна вспомнила, как Люк говорил: «Она кашляла. Всё время кашляла». И почувствовала, как по спине проходит холод — не от страха, от чего-то более глубокого. Будто она прикоснулась к чему-то, что должно было оставаться закрытым.

— А ребёнок? — спросила она.

— Ребёнка забрали. — Маргарита помолчала. — Я не знаю кто. Может, родня графа. Может, нотариус. Мне не сказали. Я была служанкой. Служанки не спрашивают.

— А ты видела его? Ребёнка?

— Видела. Один раз. — Маргарита прикрыла глаза. — Маленький. Худой. На руках у женщины, которую я не знала. Она уносила его через чёрный ход. Ночью.

— Ты помнишь, как он выглядел?

— Я старая, Жанна. — Маргарита открыла глаза. — Я не помню, что ела вчера. Но то лицо — помню. У него была родинка. Вот тут. — Она показала на шею, чуть ниже уха. — И шрам. Маленький. На подбородке. Он упал, когда учился ходить. Об угол комода. Я сама видела. Кровь шла долго. Мать плакала.