Война, любовь и…

Так прошло ещё дней десять. Они назагорались вдоволь, накупались, наелись южных овощей и фруктов, и уже заскучали по родной Москве. В конце августа 1940 года отправились в столицу. Коля грустил, сестра старательно ничего не замечала в настроении брата.

Глава шестая

Утро 22 июня 1941 года в Москве было пасмурным, дождливым. Но Леда проснулась в это воскресенье рано, в семь утра, в прекрасном, даже в необычайно вдохновлённом настроении. Накануне 21 июня она не только первой выиграла конкурс артистов эстрады, но и всей комиссии, стало ясно, что именно актриса Каминская заберёт главный приз. Знаменитости, оценивавшие конкурсантов, неожиданно для себя зааплодировали ей после выступления. Второй тур намечался на 25 июня…

Леда внимательно разглядывала своё лицо в зеркале ванной. Оно ей нравилось. Что бывало не всегда. Умываясь, она заметила, что глаза её по-прежнему горели, будто она и не спала, а только вот ушла со сцены. Она подмигнула себе в зеркало и кокетливо поправила волосы, словно говоря: «А я ничего себе! Даже очень!». Затем на кухне заварила свежий чай, выпила с пряником и закружилась по квартире, напевая вальс Штрауса. Леда хорошо пела. Потом взяла с полки сборник стихов поэтов пушкинской поры, села на кровать и вслух, будто на сцене, стала декламировать:

«В воспоминаниях ищу я вдохновенья,Одною памятью живу я наизусть,И радости мои не чужды сожаленья,И мне отрадою моя бывает грусть…»

Леда декламировала долго и множество стихов, с упоением, со страстью. Она купалась в мире поэзии.

Наконец, отложила книжку в сторону, улыбнулась самой себе, подошла к окну и посмотрела на улицу. У репродуктора почему-то собралось много народу. Это удивило её. Она спустилась с третьего этажа, подошла к большой толпе, увидела напряжённые, озадаченные лица. Репродуктор уже молчал.

– А что случилось, люди? – тихо спросила она у пожилого рабочего, голова и руки его почему-то тряслись.

– Война, девочка, война!

– Как война?

– С Германией война… с фашистами!

– О, господи! – невольно вырвалось у Леды. – Как это?

Она побледнела: как там моя дочка? что в Одессе? срочно ехать туда. Всё её существо охватила тревога. Она про всё забыла.

Спокойно, Леда, соберись с мыслями! Тихо!

Она решила пройтись немного, успокоиться. Через какое-то время снова зазвучал в репродукторе голос Левитана. Леда вся была во внимании. Одессу Левитан не назвал. Значит, её не бомбили. Она бросилась на вокзал купить билет на Одессу. Но в кассе сказали, что билеты на Одессу не продаются. Побежала на центральный телеграф послать телеграмму. Но он был закрыт. Леда для успокоения ходила по улицам и невольно слушала разговоры москвичей:

– Да немцы от нас драпать будут!

– Ничего. Месяц, ну полтора и раздавим гадину!

Из ресторана «Метрополь» слышался фокстрот «Рио-рита», а когда он замолк, какой-то поэт стал декламировать с балкона гостиницы:

«Ничего, что нету Польши.Но сильна страна.Через месяц – и не больше —Кончится война…»

Это её немного успокоило. Может, и вправду не так всё плохо.

И Леда снова вернулась на вокзал и спросила, куда на юг можно купить билет. А там пересяду на другой и – в Одессу. Пока есть на Севастополь, был ответ. Леда купила на Севастополь. Ехала несколько часов. В Туле неожиданно всех пассажиров высадили, просто так, сказали, что поезд дальше не пойдёт.

– А нам что делать? – вопрошали пассажиры.

– Ничего не знаем. Телеграфировали из Киева, его бомбят. И много других городов.

Пассажиры заволновались. Кто-то спрашивал билеты обратно, кто-то бегал у вокзала, искал попутку на юг.

Другие кричали:

– Вы с ума сошли!

– Какой Севастополь?

– А где немцы?

– Никто ничего не знает!

Темнело. Большинство сидели растерянные на вокзале, не понимая, что же делать. Леда вышла в город. Казалось, ничего не изменилось. Народ спешил с работы, ходили автобусы, машины. Она поднимала руку в надежде поймать машину на Орёл или даже на Курск, но безрезультатно. Пришлось вернуться в зал ожидания, там прикорнула на лавочке до утра. И так длилось мучительно три дня. За это время кое-что изменилось. Группы мобилизованных мужчин подходили к вокзалу, там их сажали на автобусы и куда-то увозили. Поезд, простояв три дня, также наполнился мобилизованными, отправился обратно в сторону Москвы.

«О боже! Что же делать!» – терзалась Леда. Ничего в голову не шло. Она посчитала деньги в кошельке. Может, взять машину до Одессы? Деньги есть. Она останавливала машину за машиной, но все отказывались. Так прошло ещё несколько дней. Наконец, её озарило: найти шоссе на Орёл и там – на попутках: хоть до куда-то, но довезёт! Какой-то грузовичок с кирпичами довёз её до Карамышево. Она была счастлива. Переночевала в избе у добрых людей…

И так весь август – по городам и весям: до Орла, до Курска, до Белгорода. Но из Белгорода выезд закрыли военные. Госпитали в городе переполнены. В комендатуре на неё накричали:

– Ты с ума сошла, женщина! Какая Одесса! Немец прёт, Днепропетровск взяли! Какая, к чёрту, Одесса! Помоги лучше в госпиталях, не хватает медсестёр!

В глазах Леды появились ужас и отчаяние:

– Как? Ну как? Доченька моя!

– Как? Вот так! Война!.. Дура, что ли? Я ничего тебе не могу сделать… Хоть ты помоги! – майор Веселов с красными от бессонницы глазами перестал орать и умоляюще посмотрел на Леду.

Леда вдруг заплакала.

– О-о-ой! Бабские слёзы. Этого ещё не хватало! Да не до этого сейчас, твою мать!

Леда также внезапно перестала плакать:

– Где госпиталь?

Майор пристально посмотрел на неё.

– Рогачёв! Отвези товарища в госпиталь.

– Слушаюсь.

Солдат Рогачёв посадил Леду в машину и отвёз её на Первогвардейскую с сопроводительным письмом.

– Из Москвы, говорите? Какими судьбами? – главврач, седоволосая полноватая женщина в очках, просматривала документы на раненых.

– Дочь, папа и мама в Одессе остались, а я до них не доехала, – Леда еле сдержала слёзы.

– К медицине имеете отношение?

– Никакого. Я актриса.

– Ну что ж. Научитесь. Не вы первая. Желаю удачи… Машенька! – она позвала старшую медсестру.

– Да, Вера Петровна, – в руках у неё были окровавленные бинты.

– Введите нового сотрудника в курс дел. Её зовут Леда.

– Кстати, вам, наверно, негде жить, – Вера Петровна обратилась в Леде, – У вас будет своя кровать здесь же, в госпитале, наряду с другими медсёстрами. Питаться тут же в столовой.

– Я покажу, – Маша кивнула Леде головой.

Они шли по длиннющему коридору, по обеим сторонам лежали на носилках, а то и просто на полу раненые, одни стонали, другие были без сознания, запах гноя, крови и спирта носился в воздухе.

Навстречу бежит молоденькая медсестра:

– Маша! Срочно нужна кровь! Я не могу, уже сдавала.

– А Люба?

– Тоже.

– Клава? Настя?

– Нет-нет, все сдавали.

– Леда, можете?

– Да… Наверное…

– Идёмте со мной. Проверим группу крови.

Группа подошла. Леду ввели в операционную, положили рядом с бойцом, который лежал без сознания, приказали не шевелиться и не разговаривать. Леда чувствовала, как кровь её уходит по трубке к раненому. Постепенно слабость растекалась по её телу. Переливание закончилось. Её перевезли в палату, напоили мясным бульоном, дали хлеб и какао с шоколадом. Приказали лежать, молчать и не шевелиться.

– Как хоть зовут его? – слабым голосом прошептала Леда. – Кого спасла моя кровь?

– Григорий Астахов. Лётчик. Пришёл в сознание, тоже спрашивал. – Маша устало улыбнулась, – красавец такой!

Леда тоже улыбнулась.

– Всё, я побежала. Ещё раненых привезли. Крови не хватает. Девчата наши всё сдают и сдают. Привыкшие. А вы сутки лежите, потом – за работу!

Прошли сутки. Леда училась перевязывать раненых, уносить после операции ампутированные руки, ноги. В ней выросло какое-то непонятное для неё чувство, обострённое до предела: она чуяла, точно волчица, каждого раненого, его ещё не угасшие крохи жизни. Один тяжелораненый всю ночь лежал неподвижно. Вера Петровна, проходя мимо, долго стояла над ним: грудь его не вздымалась, он, казалось, был мёртв:

– В морг.

– Нет! – вдруг закричала Леда. – Нет! Он жив!

Она склонилась над ним и стала отчаянно его трясти:

– Ну же! Родненький! Не умирай! Ну же, дыши! Не уходи!

Она его трясла и трясла, и чудо случилось. Он задышал.

Вера Петровна с изумлением посмотрела на Леду, взяла руку раненого: слабый пульс прощупывался.

– А вы… Нет слов… Откуда это…

Леде стали поручать самых тяжёлых.

Молодой лейтенантик-артиллерист, подбивший с десяток танков, с редким именем Савва, щуплый, небольшого роста всё время стонал. Операция была позади, осколки извлекли из его тела. Леда подсела к нему, положила на колени его голову. Страдальческие голубые глаза почти ребёнка смотрели на неё. Она нежно гладила его по голове.

– У меня дома мама и сестрёнка… Не говорите им… Пусть я буду для них живой…

– Ты о жизни думай… Ты молодец, герой…

– Вы красивая!..

– Я такая рядом с тобой…

Леда тихо стала читать:

«Так и рвётся душаИз груди молодой!Хочет воли она,Просит жизни другой!То ли дело – вдвоёмНад рекою сидеть,На зелёную степь,На цветочки глядеть!»

– А ещё можно?

– Конечно!..

И Леда читала всё, что подсказывало ей чувство.

Савва слушал с улыбкой, закрыв глаза. Иногда открывал, когда набегала боль. Слушал долго, к Леде подходили медсёсты, но тут же отходили. Неожиданно Савва глубоко вздохнул, выдохнул и – замер. Душа его вырвалась на простор…

Леда застыла на мгновение. Ей почудилось, будто тело лейтенанта стало легче. Она бережно положила его голову на подушку. Молча поднялась, дошла до ординаторской и стала у двери. Плакать она не могла…

Раненых с каждым днём всё прибывало. Мест для раненых уже не хватало. Теперь они лежали на полу и в коридоре, и в палатах. Медсёстры и врачи сутками не спали, прикорнут где-то в уголке или прямо у кровати больного. Разбудит их стон или окрик хирурга, и, преодолевая сон, будто в тумане, они бегут побеждать смерть.

Леда уже не могла подолгу сидеть с ранеными, но старалась никого из них не обделить лаской. Улыбка не сходила с её лица, хотя сама она, бледная, призрачная, еле двигалась.

В начале сентября привезли сержанта с редкой фамилией – Жароки. Услышав это, Маша застыла на месте, потом бросилась как сумасшедшая:

– Где он?.. Где он?..

– Да вот там! – Леда указала в конец коридора. – Что ты так?

– Это мой жених… Любимый Женечка!.. Я!.. Я буду лечить его! Без него нет мне жизни!..

Маша подбежала к носилкам. Женя хрипел, кровь текла у него из груди.

– Сейчас я тебя перевяжу!.. Погоди!..

Она переворачивала его и перевязывала, снова и снова. Но кровь сочилась сквозь бинты. Он перестал хрипеть, Маша не заметила этого. В её глазах было отчаянное безумие:

– Погоди!.. Погоди, мой хороший!.. Я сейчас!..

Ей кричали:

– Маша! Он умер! Нет его!

Маша не слышала никого и ничего. Голова сержанта болталась из стороны в сторону, а она всё наматывала-наматывала бинты на мёртвое тело. Что-то она понимала, но не могла расстаться с любимым, точно хотела уйти вместе с ним в могилу, в вечность…

Сильные руки хирурга сжали её сзади за плечи и резко отринули от трупа. Она осела на пол и зарыдала.

– Вот это лучше, – спокойно и твёрдо сказал Алексей Фёдорович. – Раненых привезли, надо их принять. Нет времени. Пойдём, Машенька.

Он подал ей руку, помог встать. Маша, держась за руку хирурга, послушно, как школьница, пошла за ним.

В этот день было особенно много раненых…

А через несколько дней пришёл приказ на эвакуацию. Немец был уже близко.

Советские войска отступали. К октябрю 1941 года замаячила угроза взятия Белгорода, Курска, Орла. Надо было передислоцировать госпиталь дальше в тыл. На сбор дали три дня. Все эти дни были сумасшедшими, никто не сомкнул глаз. На полуторки грузили оборудование, медикаменты, продукты. Принимали новых раненых. Операции не прекращались.

Хирург Алексей Фёдорович, крупный, мускулистый, спортивного вида мужчина, самый крепкий и выносливый в госпитале, после множества операций, неспаных дней и ночей, обходил раненых уже под открытым небом, бойцы лежали на траве, ибо мест в здании госпиталя уже не было, и давал указания:

– Этого снова перевязать… Тому два укола… А того в операционную…

Такие обходы он делал по много раз. А тут вдруг неожиданно рухнул на траву, точно его сразила пуля. Сопровождавшие бросились к врачу, перевернули его. Хирург спал мертвецким сном. Его трясли за грудки, били по щекам. Бесполезно. Сознание его умерло. Он лишь что-то невнятно бормотал. В операционной ждала операция, медсёстры ждали указаний, жизнь госпиталя замерла. Прошло часа два. Тогда санитар решился на отважное: взял ведро холодной воды и ливанул ему прямо в лицо. Врач вздрогнул, с трудом открыл глаза, осмотрелся, увидел санитара с ведром, схватил автомат, лежавший рядом на земле, передёрнул затвор и крикнул «Убью!». Затем вскочил и побежал за санитаром. Тот пустился прочь с воплем «Спасите! Он убьёт меня!» И так они бегали несколько минут. Никто не осмелился встрять в буйство хирурга.

Хирург вдруг остановился, застыл на месте, отбросил автомат, оглядел всех вокруг себя, подошёл к санитару:

– Извините… Извините…

Госпиталь уложился в три дня. Раненых разместили по машинам. Медперсонал сидел в кабине водителей или в кузове вместе с ранеными и крепко спал. Леда, потрясённая последними событиями, не могла уснуть. Этот незнакомый для неё мир что-то менял, ломал в её устоявшейся душе. Её профессия актрисы казалась ей какой-то незначительной среди этого вселенского ужаса, этой человеческой трагедии, последствия которых она видела в госпитале. Она не могла понять, отчего одним людям захотелось убивать других, таких же, как они сами. В её родной Одессе живут дружно десятки разных народов… Воспоминания о дочери снова нахлынули на неё… Лизанька моя!.. Когда ж тебя увижу!.. Но плакать себе запретила. Нельзя!.. Нехорошо!.. Не я одна такая…

Эшелон из десятка полуторок растянулся по шоссе в сторону Воронежа. Ехали четыре дня. По дороге умерло десятка два тяжелораненых. Эшелон остановили, выкопали в придорожье братскую могилу, захоронили, вырубили из берёзы крест и поставили в память, чтобы не утерялась могила среди дорог войны.

Госпиталь разместили на окраине Воронежа у Задонского шоссе.

Был октябрь месяц. Летняя одежонка Леды износилась и не годилась на осень, ей выдали кирзовые сапоги, мужскую гимнастёрку, тулуп. Она, как умела, подшила их, чтобы хоть как-то носить.

Через пару недель в госпиталь приехал полковник медицинской службы Иван Гончаренко, заявил, что на фронте сильно не хватает медсестёр. Сообщил, что Курск, Тула и Орёл захватили немцы, но идут ожесточённые бои. Полковник походил по операционным, по палатам, понаблюдал за работой сестёр и отобрал Клаву, Леду и Машу. Потом отправился в другие госпитали Воронежа.

Их привезли в обычную школу, которая теперь была комендатурой и где уже находилось полтора десятка молодых женщин и девушек. Через сутки полковник с медсёстрами отправился на стареньком жёлтом автобусе на север к району боевых действий. Ехали по ночам, с выключенными фарами, чтобы немецкие самолёты, которые часто залетали вглубь советской территории, не смогли обстрелять их.

Леда сидела в автобусе вместе с Машей.

– Знаешь, Леда, не приняла я смерть Жени. Я борюсь вместо него, я живу вместо него. Он всё время со мной, вот здесь, рядом… – и Маша показала на своё сердце.

– Понимаю. Мой муж погиб в мирное время… У меня осталась дочка… в Одессе… Что там, господи!.. Немцы эти лютуют… Что мы им сделали!..

– А мы не такие, как они. Вот Гитлер и лютует.

– Нас другими никому не сделать, – Леда сказала это неожиданно твёрдо.

– А любовь наша была прекрасным и очень коротким сном. И осталась во мне, и умрёт со мной…

Маша посмотрела в окошко:

– Смотри! Мне почудилось, будто это Женя летит рядом с автобусом… Его лицо… Но нет… Это просто я так захотела…

Леда глянула в окошко. И вправду, там мелькнули какие-то огоньки: то ли сверчки, хотя для них было уже поздно, то ли какие-то светлые птички – не понятно…

Было поздно, все давно хотели спать, но автобус то и дело подскакивал на кочках и колдобинах, и девушки вместе с полковником подпрыгивали, ударяясь порой головой о крышу машины.

С рассветом автобус заехал в лес, остановился у старого раскидистого дуба, который хорошо скрывал машину. Уснули. Проснувшись, девчата разбежались по лесу в поисках грибов и ягод. Собрали черники, малины, калины, подберёзовиков, белых. Накормили и водителя, и полковника. Светило солнце, стало теплее, небольшие курчавые облачка бежали по небу. Высоко в небе летела стая журавлей и печально курлыкала…

Вдруг где-то недалеко раздались выстрелы. Медсёстры разом припали на траву. Полковник и водитель вскочили, схватились за оружие и побежали в сторону выстрелов. Метров через двести они увидели двух наших солдат, впереди которых шли три немца с поднятыми руками. Полковник тоже наставил пистолет на немцев:

– Кто такие?

– Триста девятая стрелковая дивизия, товарищ полковник. Шли на разведку, увидели дымок, подкрались, а там немцы. Троих пристрелили, остальных ведём.

– Немцы где?

– Фронт совсем рядом, в пяти километрах.

– А где медсанбат?

– Метров четыреста.

– Значит, приехали. Там автобус с медсёстрами. Поехали с нами, покажете. Этих связать.

Привели пленных, сунули кляпы в рот, связали и посадили в автобус.

– А почему тихо так? – полковник посмотрел на небо.

– Не знаем, товарищ полковник.

– Странно всё это. И ночью тишина, и днём… Но лазутчики есть… Если б не солдаты, девочки…

Девочки испуганно посмотрели на полковника. Но он не договорил.

Леда впервые видела немцев… Растерянные мрачные лица не походили на каких-то кровожадным чудовищ. У двоих из них были кровоподтёки на лице. Зачем они здесь? Что им надо? Понять она не могла…

Меж тем автобус приехал в медсанчасть. Пленных куда-то увели. Ей было уже не до них.

В наскоро поставленных брезентовых палатках было много раненых. Палаток было восемь или девять. Конец октября, было уже прохладно, и в каждой стояли печки-буржуйки. Не хватало и врачей. Но полковника заверили, что врачи скоро прибудут. Медсестёр и санитарок стали распределять по палаткам. Проходя мимо одной из них, Леда услышала вдруг истошный крик, вбежала в палатку. Раненый, у которого были перевязаны грудь и обе руки, молил:

– Ребятки! Там, где меня нашли… метрах в двадцати… лежит мой товарищ… его засыпало землёй… я откопал его лицо… он дышит… Спасите его… Он живой… Спасите!..

– Где он лежит?.. Ну где?.. – Леда кинулась к нему.

– Ну где!.. Где я был!.. Ну что же вы!.. Спасите!..

Леда растерянно огляделась вокруг. Никого из медиков. Выбежала из палатки и натолкнулась на полковника Гончаренко:

– Вы что?

– Там раненый… Кого-то надо спасти, а где – не сказал…

– Поздно… – тяжело бросил полковник. – Бомбы и мины перепахали все окопы… Никого и ничего… Из целой дивизии осталось человек сто. Убираться надо отсюда… Тишина временная… Немцу хорошо поддали. Но как опомнится, опять попрёт… А у нас сил здесь уже нет…

Полковник отдал приказание вновь собираться. В его распоряжении были две полуторки и автобус. На всех не хватало. Тяжелораненых погрузили в полуторки и автобус. Легкораненые пошли своим ходом. Нескольких тяжёлых врачам и медсёстрам пришлось нести на носилках. Все тронулись на восток – отступать. Двигались двое суток по просёлочным дорогам. Там же хоронили умерших. Делали короткие перевалы для отдыха, еды и перевязки. Одну машину оставили – кончился бензин. А беспомощных раненых спрятали в ближайшей деревушке у жителей. Придёт немец – если найдёт, всех расстреляет. Но… надежда… Иного выхода не было.

Вышли на большак. Там колонны военной техники. Полковнику удалось связаться с командованием дивизии. После чего медсанбату выделили ещё полуторку и приказали везти раненых на восток в глубокий тыл. А медсанчасть вместе с персоналом передать в действующую дивизию.

Леда, Маша и Клава решили держаться вместе. Сейчас у них было немного свободного времени.

Маша родом из Белгорода, её погибший жених тоже. Они дружили с детства, любили с детства, мечтали с детства о будущей счастливой жизни. И вот война…

Клава из небольшого сельца Весёлая Лопань, что под Белгородом. Степные просторы, широта неба. Красотища! Худенькая девчушка, небольшого роста с большими карими глазами, немногословная, надёжная.

– Тебе сколько лет, Клав? Ты ж такая маленькая. Как тебя взяли в госпиталь? – Леда, наконец, нашла время спросить.

– А совсем не маленькая. Мне, наверно, семнадцать.

– Почему – наверно?

– А так… Я подкидыш. На пороге сельсовета. Кто-то подбросил. А бездетная тётя Фрося взяла меня к себе, оформила дочерью и стала моей мамой… Она моя мама, очень хорошая… День рождения назначили на пятое мая. В честь рождения Карла Маркса…

– Да-а… Ты молодец…

– Скучаю я по Лопати, – неожиданно грустно вздохнула Клава.

– А что грустишь? Она же у тебя весёлая! – Леда лукаво подмигнула.

– Ну да… Когда Весёлая далеко, то я грустная… И по маме скучаю… – Клава не поняла юмора.

– Война кончится, замуж не пойду… Его одного люблю… И всё сильнее… всё сильнее… – неожиданно всплеснула Маша.

– Это счастье – любить! – Леда обняла Машу и нежно погладила её по шелковистым волосам.

– Нет! Не буду плакать! Не буду!.. Не вернуть Женю!.. – и всё же капельки слёз выступили на глазах у Маши.

– Ну вот… Мы и на мокром месте, – тихо улыбнулась Леда. Потом задумалась:

– Война несёт нас куда-то, а мы не знаем – куда…

Иван Андреевич Гончаренко, офтальмолог, был среднего роста, крепко сложенный, потомственный военврач, прошёл финскую войну, умел и любил всё организовывать. За неделю он собрал новый штат медперсонала и вместе с ним опять выехал на фронт.

Ноябрь. Пошли дожди со снегом. Слякоть. Буксуют полуторки, на которых вывозят тяжелораненых в глубокий тыл. Врачам и сёстрам часто приходится толкать грузовики, как мужикам.

Теперь это прифронтовой госпиталь. Точнее медсанчасть.

Гремит бой, а санитары и медсёстры бегут или ползут по полю или подлеску искать раненых и тащат неходячих на плащ-палатках. И Леда, хоть и постарше девчонок лет на семь, – тоже как они. Она привыкла к обстрелам, уже не обращала на них внимания. Особенно тяжко пришлось на последний день ноября. Почти сутки бои. Выбиваясь из сил, она, полусогнувшись, в который раз просматривала подлесок, изуродованный бомбами и минами. Услышала метрах в двадцати от себя стон, подползла, увидела высокого парня. Это был, наверно, двадцатый: сбилась со счёта. Он полулёжа придерживал руками свой живот, из которого вывалились внутренности, и мучаясь от боли, чуть шептал:

– Сестрёнка!.. Помоги!.. Вот они… Я их держу… Помоги…

– Миленький!.. Я сейчас… Давай… подсоби…

Она сделала ему обезболивающий, разложила рядом плащ-палатку, и стала потихоньку затаскивать на неё раненого. Кое-как это ей удалось.

– А теперь держись, мы потихоньку…

Леда ползла и подтягивала за собой раненого. Он всё обессиливал и стонал. Оставалось метров сорок до окопа. Стон вдруг прекратился. Леда подползла к его груди, сердце билось.

– Ты хороший, сильный!.. Не уходи!.. Слышишь?.. Открой глаза!.. Я тебе приказываю!.. Открой глаза!..

Он застонал и открыл глаза.

– Ну вот так!.. Моргай ими!.. Не уходи!.. А то я тебе поддам!.. Понял?..

Леда крикнула о помощи. Трое или четверо подбежали, помогли перенести раненого в окоп, который вёл в блиндаж, обустроенный для операций.

Леда едва прикрыла глаза, как очередной взрыв мины неподалеку вернул её к реальности. Пересиливая усталость, она вернулась на поле боя. В одной из воронок лежал солдат, лицо которого было всё в крови. Он не стонал, а хрипел: кровь хлестала у него изо рта. Он что-то пытался сказать.

– Сейчас, сейчас… Погоди… Кровь остановлю…

Она стала перевязывать ему шею и нос и тут заметила, что челюсти у него нет. Оторвана. Как он ещё жив?.. – пронзило её. Остановить кровь не удалось. Вскоре хрип прекратился. Солдат не дышал.

Что-то вздыбилось в её душе, какая-то неведомая сила толкнула её вперёд. Она вскочила и побежала на новый стон. Худой паренёк кричал от боли. Плоть на одной окровавленной ноге была разорвана клочьями, а вторая, оторванная, лежала неподалёку. Леда вколола обезболивающее, отрезала клок мяса, едва висевший на культе, отбросила в сторону, перевязала её, остановив кровь. Откуда ни возьмись, прилетела ворона, схватила кусок мяса и улетела. Леда взглянула на птицу. Перевязала целую ногу. Положила на плащ-палатку раненого, рядом – оторванную ногу. И потащила до окопа.