Война, любовь и…

И снова вернулась. Какое-то ожесточение против усталости выросло в ней. «Не-ет!.. Не-ет!..» – твердила она.

У ободранного осколками тополя лежал без сознания сержант. У него были прострелены плечо и лёгкие. Он тяжело дышал, хрипел, но был жив. Леда перевязала его и потащила на спасение.

Тут просвистела мина, взорвалась невдалеке. Леда почувствовала жжение в боку и потеряла сознание…

Глава седьмая

С началом войны последний курс артиллерийского училища Костромы отправили на формирование, а потом на фронт. Остальные курсы вывезли на полигон и несколько месяцев тренировали и доучивали.

И в результате взвод Олега Чебочакова в числе других солдат и офицеров, артиллеристов, танкистов, пехотинцев направили на Брянский фронт. Машинист паровоза вытягивал все силёнки из него, чтобы тот быстрее тащил состав с новобранцами. Их было почти полторы тысячи. В новенькой форме, ладные ребята, с горящими глазами, мечтающими попасть на фронт и бить фашистов. Эшелон на предельной скорости летел к фронту, летел сквозь леса и поля, словно гигантская змея, изгибаясь то вправо, то влево. Летел много часов.

Вдруг кто-то закричал: «Воздух!» И бомбы полетели в поезд. От их ударов вагоны разрывались в клочья, как консервные банки, валились под откос, давя своей тяжестью выпавших из них людей. Тех, кто вставал на ноги, самолёты расстреливали из крупнокалиберных пулемётов. Поднялась паника. Новобранцы в ужасе метались среди горящих вагонов и людей, не зная и не понимая куда прятаться и что делать. А самолёты всё пикировали и расстреливали ещё живых.

Чебочакова взрывной волной отшвырнуло на несколько метров. Получив сильный удар в плечо, его отбросило под кусок обшивки вагона, на котором чудом сохранилось стекло. И сквозь это стекло он увидел надменную ухмылку немецкого лётчика, который нёсся прямо на него и палил из пулемёта по людям и явно получал удовольствие от своего превосходства. Пули просвистели рядом, не задев его. Злость и ненависть вскипели в нём. Он заорал, от бессилия, рванулся, откинул кусок вагона, встал во весь рост. И вдруг рядом кто-то крикнул:

– Товарищ лейтенант, падайте, ещё летит!

Чебочаков бросился на землю и замер, точно мёртвый:

– Ты, что ль, Алёша?

– Я.

– Значит, жив.

– Вроде.

Теперь они лежали недвижно и ждали, что будет дальше. Самолёты пролетели ещё пару раз и улетели, вероятно полагая, что живых уже нет.

Они пролежали долго, опасаясь налётов.

Наступила тишина. Относительная. Шипели и потрескивали горящие вагоны. Из разных сторон стали слышны стоны раненых.

– И что делать? – растерянно прошептал Алексей.

– Идти на фронт. Кто остался жив.

– А как же раненые? Они же умрут здесь.

– А где здесь госпиталь? Ты знаешь? Я – нет.

– Так нельзя, товарищ лейтенант. Не по-людски.

Чебочаков не ответил, поднялся и пошёл осматривать это большое поле, большое кладбище людей и вагонов. Обгоревшие части тел, оторванные руки, ноги, головы, а то просто кровавое месиво, разбросанное вперемежку с обгоревшим деревом и искорёженным металлом:

– Сколько же их!.. Зараз… Сволочи…

Лейтенант закричал:

– Кто живо-о-ой!.. Встава-а-ай!..

Стали подниматься и собираться живые, часа за два их набралось человек триста.

Из его взвода в живых осталось пятеро. Юру Голубева чудом не ранило, только синяки по всему телу. Украинца Гурко резануло осколком левую руку, он смог сам её перевязать. Сибиряка Решетникова выбросило из окна, он приземлился удачно, лишь ногу поранил.

– Из полутора тысяч осталось три сотни… Что ж!.. Триста спартанцев… Их не смогла победить двухсоттысячная армия персов. И немцам от нас хрен в сумку… – лейтенант выпалил, увидев растерянность и ужас в глазах необстрелянных курсантов.

– А как же раненых?.. Оставим?!.. – переспросил Алёша Рыбаков.

– Всем пройти поле, проверить, есть ли ещё живые… раненые… Пойдут с нами… Тяжелораненых положим здесь… отдельно… Оставим… Кто-то возьмёт… Выхода нет!.. Нам – на фронт!..

Алексей хотел что-то возразить, но лейтенант резко его оборвал:

– За неисполнение приказа – расстрел!..

Живые разбрелись вдоль железнодорожного полотна…

Вася Миловидов стоял в тамбуре, когда бомба попала в вагон, разорвав его пополам и разворотив его середину. Ему в некотором смысле повезло, часть зада вагона оторвалась и полетела влево под насыпь. Двери тамбура заклинило, и его стало крутить, точно в мясорубке, пока вагон катился и переворачивался. Деревянные части уже горели. Осколками стекла и железными выступами ему изодрало спину, грудь и лицо. Весь окровавленный, Василий стал пробираться к зияющей дыре разорванного вагона. Полз долго, выбиваясь из сил, преодолевая сильную боль и теряя силы от кровопотери, он выбрался, наконец, наружу.

Ярко сияло холодное осеннее солнце. На небе ни облачка. Он привстал на колени, огляделся. Вокруг лежали изуродованные трупы таких же ребят в гимнастёрках, как и он. Догорали и дымились искорёженные обломки поезда. На небе стало появляться и кружить над трагедией вороньё. Один из них сел на голову убитого и стал клевать ему глаз. Вася встал, замахал рукой и закричал:

– Улетай, сволочь!.. Вон отсюда!..

Ворон отлетел подальше и сел на другой труп.

– Ах ты гадина нечеловеческая!.. Сколько же вас тут!..

Дул лёгкий прохладный ветерок. Василий смотрел на небо, на солнце, на вороньё, на редкие деревца с отлетевшими листьями и на это ужасное поле трупов и закричал, зарыдал. У него уже не было сил рыдать, но остановиться он не мог. Его стало выворачивать и тошнить. Он упал на землю. Тело его в бессилье ещё содрогалось какое-то время. Он вдруг затих. Сырой холод земли заставил его подняться. Отрешёнными глазами он озирался вокруг. Что-то ослепило его с земли. Он нагнулся и увидел осколок зеркала, поднял его и невольно всмотрелся. С окровавленного лица на него глядели какие-то чужие глаза, безумные, скорбные, недетские. Он отбросил зеркало, оторвал от рукава кусок рубашки и стал протирать им лицо. Неожиданно увидел вдали лейтенанта Чебочакова. «Есть живой…» – Вася поплёлся ему навстречу.

– Ещё один, – обрадовался лейтенант, – стой, давай перевяжу.

Из одного из вагонов вывалилась куча санпринадлежностей: вата, бинты, бутылочки йода, перекиси водорода, какие-то медицинские инструменты и прочее. Кое-что было разбито, но кое-что осталось и целым. Всё это было разбросано по земле.

Лейтенант приказал Василию раздеться, перевязал ему грудь и спину, потом забинтовал лицо, оставив лишь щёлки для рта, носа и глаз.

– Ну вот… Ты самый раненый… Хорош!.. Ночью фрицы увидят тебя, испугаются и разбегутся… – пошутил Чебочаков.

– В мирное время вы что-то не юморили, – мрачно удивился Иконин.

– А сейчас заюморил. Свихнёшься на войне без юмора. Опыт ещё с финской кампании.

Василий молчал и не улыбался.

– Давай, Вася, походи среди мёртвых, может, живых найдёшь…

Вася решил подняться на железнодорожное полотно, оттуда лучше видно, и, перешагивая шпалы, внимательно выискивал живых среди этого ужаса. Увидел одного. Кажется, у того пошевелилась рука. Спустился по насыпи, пролез к нему через обломки и – отпрянул: большая крыса залезла под руку трупа и поедала мякоть руки. Он пнул крысу ногой, та огрызнулась, но получив сильный удар сапогом, убежала. Его замутило. Чуть не потеряв сознание, Вася с трудом поднялся опять на насыпь и прошёл сотню метров.

– Вася-а-а! Ты близко подходи, тяжелораненые не двигаются, только грудь вздымается. А то не заметишь.

Вася узнал Алёшу Рыбакова, спустился с насыпи и пробрался к нему. «Вдвоём не так жутко», – подумал он.

– Одному что-то не того.

– Да, мне тоже.

Вася внимательно посмотрел на Алексея. Его глаза он тоже не узнал, они были будто ошарашенные.

Вдвоём они заметили курсанта, который постанывал и бессильно двигал головой. Они подняли его и вынесли к старой берёзе на пригорке. Её верхушка была срезана, точно бритвой. Он был ранен в живот. Алёша сбегал за бинтами. Курсанта перевязали и оставили у берёзы.

Алексей встал во весь рост, огляделся вокруг. Ни одного домика, ни одного строения на горизонте, только поля да перелески:

– Его здесь оставить – умрёт… В госпиталь надо, а где он? И где мы все сейчас?.. О боже!..

Василий тоже поднялся и вдали, по левую сторону полотна, заметил вспаханное поле.

– Слушай!.. А там пахали!.. Значит, кто-то есть?..

– Надо доложить лейтенанту, – заспешил Алёша.

Оба направились к Чебочакову, по дороге увидели тяжелораненых, положенных прямо на землю другими курсантами. А вокруг лейтенанта стали собираться те, кто ещё мог ходить.

Алексей доложил. Чебочаков надолго застыл в задумчивости, не зная, что предпринять. Все молчали. Василий обвёл глазами курсантов и увидел те же растерянные испуганные лица. В глазах были и страх, и отчаяние.

Наконец, лейтенант решил:

– Голубев. Тебе повезло больше всех. И самый выносливый. И Гурко. Пойдёте вместе искать колхоз или что тут есть. Надо связаться с командованием. И отнесём туда раненых заодно. Других вариантов нет.

– Слушаюсь, – ответили оба. – А в какую сторону идти?

– Уж сами ориентируйтесь. По следам людей, машин, тракторов… Как волк за добычей… Давайте… И быстрей!.. Нас на фронте ждут!.. А мы здесь прохлаждаемся!.. И тут же назад!..

Гурко и Голубев направились ко вспаханному полю. Петро Гурко, щуплый паренёк из Запорожья, шёл с трудом и прихрамывал.

– Ты чего так? – Юра с удивлением посмотрел на него.

– Не знаю. Ноги подкашиваются.

– Ранен?

– Да нет… Слабость какая-то… Не пойму…

Юра пристально глянул на Петро. Его всего трясло.

Голубев неожиданно размахнулся и ударил его плашмя по лицу.

Тот упал.

– Ты чего дерёшься?.. С ума сошёл?..

Юра дал ему руку и помог подняться.

– Прости, Петя!.. Я просто выбил из тебя вот это… как его… Ну ты не в себе… отчаяние, что ли… Думай о другом… ну, о колхозе… Мы его должны найти… Это ж война началась… что ещё будет…

Они прошли вспаханное поле. За ним просёлочная расходилась надвое: одна правее, другая левее.

– Петь!.. Ну прости… Ты – по одной дороге, я – по другой, будем перекликаться… Ну, хочешь, меня ударь… Отвечать не буду…

– Да ладно, – Петро вдруг энергично зашагал правее.

– Ура-а!.. Прошло!.. Я, значит, – по левой… – Юра поспешил по левой.

Километра два-три они перекликались. Неожиданно дорога Пети опять раздвоилась: одна пошла левее. По ней он и потопал. Ещё через километр дороги сошлись, и ребята увидели два ряда изб, а вдали водонапорную башню и коровник. Ближе к коровнику догорали две избы, а сам коровник был в пробоинах, часть крыши обвалилась. Сама башня на удивление стояла целёхонькая. Мёртвые животные с разорванными брюхами валялись тут и там. Много коров разбежалось по окрестностям. Немецкие самолёты и здесь постарались.

Ребята подошли к первой избе. Постучали. Ждали долго. Из двери вышла согбенная старушка в валенках и сером платке:

– Что вам, милые?

– Бабушка, нам бы какое начальство…

– Ох, идите через четыре избы, там сельсовет… Ох-х… опять война… на империалистической мужа потеряла… и сейчас три сына ушли…

Она заплакала.

Юра в ярости сжал кулаки.

– Вернутся твои сыновья, бабушка… А мы прогоним гадов…

Ребята подошли к сельсовету. Вошли. Небольшой коридор шёл справа налево, по его бокам маленькие кабинетики. Сразу прямо – большой зал. Там толпилось много народу. Одни входили, другие выходили. Юра сразу определил председателя колхоза. Он говорил громче остальных и энергично указывал руками, кому куда идти. Это был невысокого роста мужичок, бородатый, с землистым цветом кожи, какой часто бывает у крестьян. Его усталые глаза решительно и властно горели. Юра пробрался сквозь толпу к председателю и крикнул:

– Товарищ! Тут на путях разбомбили эшелон с солдатами, едущими на фронт. Много погибло. Но есть и раненые. Надо помочь им. Меня направил к вам офицер.

Толпа вмиг затихла.

– Меня зовут Иван Петрович. Я председатель колхоза… Всё понял… – он оглядел односельчан. – Коровы вернутся сами… Маша, Глафира и остальные, у кого есть лошади и повозки, сажайте ребят и к эшелону… Я тоже подъеду…

Вскоре появилось несколько повозок. Первой была – Глафиры, куда присели Юра и Петро. Её старая пегая кляча еле шла. Хлыстом она погоняла лошадёнку и не могла остановить слёзы:

– Видите, избы сгорели?.. Девочку нашу, красавицу Нюру там, с двумя детишками, убили бомбой… А в другой избе Кузьма, инвалид он от первой мировой, заживо сгорел… Полыхнуло так… Не смогли потушить… Он всем помогал… Святой был… Чистый…

Глафира всё причитала и причитала. А когда приехала к эшелону, увидела всё это поле и разрыдалась.

Лейтенант подошёл к ней и тихо, но твёрдо сказал:

– Женщина, потом поплачете… Не до этого сейчас… Спасать надо…

На каждую повозку клали по три-четыре раненых и отвозили. До самого вечера возили и возили. Десятки раненых разместили по дворам, в сельсовете, в фельдшерском пункте. Часть пришлось положить в коровник на сено. У всех у них была только одна фельдшер – Тамара, хрупкая девчушка, тростиночка, звали её просто – Тома. Она всю ночь ухаживала за ранеными, бегая по всей деревне, не сомкнув глаз.

Чебочаков пытался весь вечер и ночь связаться с Костромой. Не удавалось. Иван Петрович прошёлся вдоль телеграфной линии и заметил несколько разрывов. Почти все мужики деревни ушли на фронт, в их числе и электрик. Стали спрашивать, кто может исправить. Вызвался Андрей Решетников (он в Свердловске работал на электростанции), к утру снял провода с одной линии и перебросил на другую. Лейтенант отбил по телеграфу ситуацию с эшелоном в артиллерийское училище полковнику Тарновскому. Вскоре пришёл ответ: «Идти вдоль железнодорожного полотна семьдесят километров, там стоит военная часть, в неё и вольётесь, поезда ходить не будут, машин тоже нет».

Иван Петрович выделил одну подводу с лошадью, загрузили на неё харчи, подобранные из разбомблённого продовольственного вагона, и отправились в путь. А на прощание сказал:

– Погибших похороним в братской могиле. Не бойтесь, товарищ лейтенант.

– Отбоялся на финской.

– Лютые эти фашисты.

– А мы для них нелюди…

– Ещё посмотрим, кто нелюдь!..

– Безымянными стали ребятки… Матери не узнают про них ничего!..

Иван Петрович понурил голову. Сказать ему было нечего.

– Ну ладно, прощайте… Спасибо за лошадку и за всё… Вряд ли увидимся… Разве что на том свете…

Ещё кого-то в живых из офицеров эшелона не обнаружилось, хотя трое раненых офицеров остались в деревне, и Чебочакову пришлось взять командование на себя. Он поделил «триста спартанцев» пополам и приказал им двигаться по разные стороны железной дороги и на большом расстоянии друг от друга, метров двести, собравшись повзводно. Так безопаснее, подумал он.

Идти пришлось не всегда вдоль полотна, просёлочная дорога извивалась, уходя порой далеко в сторону, а напрямую сквозь болотца и кустарники не попрёшь. Но выхода не было. Шесть дней ушло на переход.

За разговорами в пути Петро неожиданно спросил Юру:

– Что ты так быстро опомнился после бомбёжки?

– В спорте получаешь удар, и нужно быстро ответить, а то проиграешь. Так и в жизни – привыкаешь от удара собирать волю в кулак… Но я не совсем отошёл… Тут другое… война… смерть… – Юра резко махнул правой рукой, будто рубанул топором…

Чебочаков всё удивлялся и не мог уразуметь, почему немцы вдруг забыли про них. Исчезли куда-то. Но добравшись до мотопехотной дивизии, неожиданно увидел майора Сизова и несказанно обрадовался знакомому костромичу:

– Пётр Глебыч!.. Вот те раз!.. Как из милиционеров стали пехотой?..

– Просто. Пошёл добровольцем. Навык стрелять есть. А что ещё нужно фрицам?.. Пули и пули…

– Чего не видать ихней авиации?..

– Это пока. На долго не надейся. Разведка донесла, что они перенесли главный удар в другое место. Посчитали, здесь уже неопасно, убили здесь всё и вся.

– Не всех… Остались триста спартанцев…

– Знаю, сообщили… Ждём уже… – Сизов помолчал и, отведя в сторону лейтенанта, негромко добавил: – из дивизии и полка не наберётся, все полегли… Как воевать!.. Бежим, отступаем!.. Как куропаток нас щёлкают!.. В гражданскую легче было…

– А как же рабочий класс Германии?

– Не знаю. Напичкали их фашизмом или перебили… Но только прут фрицы и прут… А здесь сахара не будет… Командование фронтом приезжало, долго совещались, кажись, окапываться будем, держать оборону… Артиллеристы твои пригодятся…

– Ну, хорошо, хоть оборону держать, – более ответить лейтенант не мог.

– Присылают новые части, мне батальон дали.

– От моих артиллеристов осталось пять человек. Так что нужно пополнение. Кому докладывать?

– Я сообщу. Ты где днюешь-то?

– Тут рядом, деревня Ивановская.

– Понял, – майор пожал руку Чебочакову. Оба они грустно переглянулись и разошлись.

Миловидову пришлось хуже всех. За шесть дней похода всё его израненное тело отзывалось болью. Он двигался и стонал. Но потом, на удивление для себя, привык к боли. Она стала как бы частью его существа, его жизни. А когда объявился в медсанбате дивизии и медсестра стала отдирать присохшие к ранам бинты, он опять же не вскрикнул, не простонал, а только молча морщился, посматривая на красивые, ловкие руки девушки. По окончании перевязки Варя, так звали медсестру, улыбнулась ему и добавила:

– А ты молодец. Не мешал мне. Бывали другие случаи…

– Какие?

– Да всякие. Кто дёргался, кто кричал.

– Все разные, ты на них не обижайся.

– Да… Ну, ты иди, у меня много ещё…

Василий отправился обратно, по дороге, услышав крики в одной из палат, вошёл туда:

– Зачем мне жить!.. В двадцать лет без ног… Кому я нужен!.. Капитан, дай твой пистолет… Я не хочу жить… – он кричал и рыдал.

Вася подошёл к его кровати, сел рядом:

– Чего кричишь!.. У тебя мать есть?

Тот растерянно посмотрел на незнакомца:

– Есть.

– Что ж ты за скотина!.. Рыдаешь и хочешь, чтобы твоя мать рыдала всю жизнь… Заткнись… Ты матери любой нужен, только не мёртвый… Думай головой, а не ногами… Дурак!..

Василий круто повернулся и вышел из палаты. Замер у призакрытой двери некоторое время. Истерик молчал. Вася заглянул в щёлку, увидел, что тот уставился взором в стенку и, кажется, задумался. «Ну вот…», – Васю вдруг охватила тоска.

Он вышел из госпиталя. Поздняя осень. Уже темнело. Со хмурого неба падали крупные хлопья снега и таяли на лице, превращаясь в слезинки, – так он назвал снежинки. Он стал другим. Робость исчезла, но необъятный страх после случившегося охватил всё его существо. Если это только начало войны, то что же такое сама война?.. Ответить он не мог. Смерти он боялся, особенно когда вспоминал мать. Но видел Чебочакова, который, казалось, не испытывал страха, а может, умело это скрывал. Один кровавый туман впереди.

А оно и к лучшему, если не знаешь будущего. И не задумываешься.

Немного успокоившись, Василий дошёл до землянки, где уже раздавали ужин. Поел.

Вечер был холодный, но тихий. Природа, казалось, замерла, печально задумалась. Заснуть Василий никак не мог. Всё ему грезилось не одну ночь, взрывы, стоны, развороченные вагоны, марши. Неизвестность и тишина томили его своей неопределённостью. Скорей бы уж воевать. Тогда что-то будет ясно. Наконец, под утро, он прикорнул ненадолго.

Ивановская была крохотная деревушка, домов десять, в километре от штаба дивизии. В одной уцелевшей избе и расположился лейтенант Чебочаков со своими пушкарями. На следующий день к нему зашёл майор Сизов:

– Ну что ж, окапываться будем и держать оборону. Тебе в придачу прибыла рота артиллеристов. Через пару дней будут пушки и гаубицы. Думай, как их расположить. Не за горами и бои с немцами. Будет жарко. Но тебе, кажись, не впервой.

– Да уж.

– Обдумаешь, приходи, обсудим. Согласуем наши действия. Вот тебе карта местности.

– Это хорошо, но надо самому всё осмотреть.

– Верно, действуй.

– Погодите, оденусь, вместе пойдём.

Оба офицера отправились на рекогносцировку. Это утро было пасмурное, туманное, что хорошо: вражеские самолёты не прилетят.

Целый день Чебочаков осматривал позиции. Несколько пушек решил прикопать, чтобы не так заметы были. Вечером оба стали обсуждать общий план действий. Проговорили до утра.

Тишина длилась ещё дня четыре. Природа за это время завалила всю землю снегом за горизонт. И в холодное декабрьское утро, в кромешную темень, когда и солнце ещё не взошло, а если бы и взошло, то бессильно было пробиться сквозь низкие чёрно-свинцовые тучи, воздух сотрясли мощные взрывы. Немцы явно били по площадям. Рядом со штабом дивизии, далеко за ним, в передние блиндажи, отстоявшие почти в километр от него, в мирные постройки, в ивановские избы летели снаряды и мины.

Чебочаков вскочил с постели. Его артиллеристы тоже. Быстро одевшись, они выбежали на улицу, обратив озабоченные лица на лейтенанта.