Война, любовь и…

А пока Валентина готовилась к операции. Немного развела водой спирт, вылила в стакан, достала кусок чёрного хлеба, поднесла к Алексею:

– На! Выпей и закуси. Через десять минут ещё выпьешь. А потом опять ещё.

– Ой, как хорошо! И боли меньше! – заулыбался, немного погодя, Алексей, когда алкоголь стал разливаться по телу.

– Хорошо – значит, хорошо, – то ли в шутку, то ли всерьёз ответила Валентина. – А теперь попробуй вздремнуть, позже всё равно проснёшься.

– Странно… Боюсь я или не боюсь… Не пойму.

– Понимай, не понимай, а выхода нет. Только операция.

– Да… Это надо же!..

– Ну вот, вроде в отключке, – обратилась она к вошедшим курсантам. За ними пришёл и Чебочаков, но остался стоять в стороне.

– Ребята, оденьте белые халаты. Двое – у изголовья, держите одной рукой плечо, а другой – его руку, но осторожно, чтобы не сломать ключицу и не вывихнуть его руку. Другие два держите ноги. Вот так: одной рукой держать ногу выше колена, другой – ниже колена. А вы! – Валентина обратилась к лейтенанту. – Вы суньте больному палку меж зубов, пусть сдавит зубами, и следите, чтоб случайно её не выронил.

– Теперь будет немного больно, но держись, ты ж мужик, – жёстко прошептала Валентина.

Едва скальпель вошёл в живую плоть, тело Алексея вздрогнуло, он рванулся и закричал.

Но ребята крепко сдержали его.

И вдруг Валентина, неожиданно для всех, будто вспыхнув, крикнула на всю вселенную, глядя прямо в лицо Алексею:

– Будешь орать – сдохнешь!!!

Его лицо, искажённое болью, на мгновение застыло от удивления и тут же как-то растерянно обмякло. Страшная боль не проходила, но он стиснул кусок полена зубами так сильно, что ему показалось, будто зубы его ломаются. Он весь сжался и негромко стонал.

– Молодец, настоящий мужик, – опять же неожиданно ласково улыбнулась Валентина, – сто лет проживёшь.

Операция длилась часа полтора. Валентина наложила шов, отошла к окну, постояла там какое-то время, наблюдая метель, потом подошла к изголовью и посмотрела на Алексея так, как смотрит жена на горячо любимого мужа и… долгим поцелуем поцеловала курсанта в губы.

– Спасибо, – слабым голосом прошептал Алёша.

– Ну вот, а ты боялся. Пустяк, а не операция.

Глава пятая

Людмила Александровна, не спавшая всю ночь, на следующий же день поехала к мужу в больницу на улицу с таким же названием – Больничная. Он лежал в палате на втором этаже, там было ещё трое. Чистые белые простыни и подушки. Она подошла к своему Мише. Глаза его были открыты и смотрели или не смотрели куда-то вверх, в потолок. Скорее, взор его был устремлён внутрь, в себя. Люду он не заметил, пока она не окликнула его. А увидев, грустно улыбнулся.

– Здравствуй, Мика, – он звал её так наедине.

– Привет, дрозд, – Мика нежно погладила его. «Дрозд» был тоже только наедине. И зашептала:

– Я так по тебе соскучилась! Просто невыносимо! Без тебя мне печаль! Но не бойся, я хвост пистолетом, прожду и тысячу лет.

– Я тоже… Ишь ты какая! – прошептал он в ответ.

Оба вдруг замолчали.

Миша спросил:

– Как там?

– Я утром звонила в больницу, где лежат твои. Софья идёт на поправку, остальные потихоньку…

– Ваню похоронили?

– Завтра.

– У него две девочки-малышки остались. Как Леночка?

– Не плачет. Вся будто окаменела.

Михаил Иванович беспокойно заёрзал на кровати:

– Надо что-то сделать для неё. Так нельзя оставлять.

Лицо его побелело.

– Мишенька! Успокойся, бога ради! Конечно, сделаем! Вся экспедиция сейчас голову ломает.

– Поправлюсь – обязательно займусь этим.

– Конечно! И не ты один!.. Хорошая новость для тебя. Некоторые ценные образцы пород сохранились. Их передали учёным.

– Вот это здорово! – глаза его прояснились.

– О, господи! Забыла! Я же принесла тебе яблок и шоколад. Вот, возьми.

– Положи в тумбочку. Скоро обед.

Тут вошла медсестра:

– Сейчас будут процедуры. Желательно, чтобы вы покинули палату. Извините, пожалуйста.

Людмила ещё раз поцеловала мужа и неспешно, не отрывая глаз от Миши, направилась к выходу.

Потом зашла в продуктовый магазин и купила торт. Но тревога почему-то не покидала Людмилу.

Минут через сорок она была у дома. Подходя к подъезду, услышала возбуждённый голос сына и выкрики дочери, вошла в общий коридор, прислушалась.

– Мариша! Опомнись! Ты в своём уме? Что ты делаешь?

– Я уже взрослая и сама имею права распоряжаться своей жизнью!

– Дурочка! Ну полная дурочка! Тебя же все любят, и я, и папа, и мама!

– Надо, чтобы я себя любила.

– Понимаю. Женщине этой важней, чем мужику. Ну ты же красавица!

– Но глухая! Понимаешь?

– Не понимаю. Ты же меня слышишь! У тебя просто нервы никуда!

– Отстань от меня! Ну отстань!

– Не отстану, – Коля тряхнул сестру за плечи.

Она вдруг вся обмякла, разрыдалась и опустилась на кровать.

– Ну вот… Это лучше… Выплачешь все слёзы и будем жить.

Марина обессиленно замолчала.

Людмила решилась войти. Она заставила себя улыбнуться, приняла торжественный вид и постучала в дверь. Сама её открыла.

– Ну вот. Нашему папе уже лучше. Он велел в честь этого вручить нам торт. Давайте его прикончим… А пошто мы на мокром месте? А? Доченька? Не годится! Давай, иди умойся и приступим к вкусняшке.

Марина поднялась и направилась в ванную.

– Что с ней?

– Ой, мама! Она хотела… – и Коля обвёл пальцем вокруг своей шеи.

– Ох!.. – Людмила уронила было торт, но сын подхватил авоську и поставил её на пол. – За что мне такое!.. За что?..

Она присела на кровать. Лицо её побледнело, испарина выступила на лице.

– Доченька-а-а! – она неожиданно для себя тихо заголосила. – Доченька-а-а!

– Мама!.. Ну ещё и ты тут! Держи себя в руках. Я вот что придумал. Отвезу её куда-нибудь на юг. Недельки на две. Отдохнём, развеемся. Она и просветлеет.

– Да, сынок. Да…

– Слышу – она идёт.

Марина вошла грустная, но с улыбкой.

– Мама, прости! – она присела к Людмиле, прижалась к ней и обняла. – Я немного не совладала, прости. Не знаю, почему. Может, и не так плохо всё. Совершенства нет нигде. И в людях тоже.

– Бетховен вообще был глухой, а что творил!

– Да, мама. Ты его потрясающе играешь.

– Сейчас не поздно? – вдруг спросила Людмила.

– Да нет… Три часа дня, – удивился Коля.

– Ну тогда слушайте. Соседи по дому, вроде, все на работе.

Людмила давно не играла, а тут села за пианино. Полились божественные звуки. Сначала аккорды тихие, спокойные, потом словно быстрые трели какой-то неведомой птички, и всё сильнее, настойчивее. Затем торжественные аккорды, и снова будто тихий ручеёк прожурчал. Людмила долго играла и играла. И все трое точно завороженные небесными звуками забыли, где они, зачем они – только музыка жила и царила в их существах…

Вдруг негромкий стук в дверь. Людмила осеклась и подняла руки от клавиш. В дверь робко заглянуло старческое лицо. Это была Агафья Трофимовна, одинокая старушка, проживающая в комнате напротив. Сын её уехал работать на севера́, дочь вышла замуж за военного, который служил в Алма-Ате. Она неуверенно протиснулась в дверь.

– Простите, Людочка, не могла удержаться! Как хорошо! У меня даже поясница перестала болеть. И вправду, музыка лечит. Ничего, что я так?

– Да пожалуйста, Агафья Трофимовна, присаживайтесь.

Старушка, кряхтя, присела на краешек дивана. Лицо её было некрасиво, похоже на сушёную грушу из компота, но широкие влажные карие глаза так зримо затмевали всё остальное, что через несколько мгновений люди только эти глаза и видели, забывая всё остальное.

– Спасибо, дорогая. Какая музыка! Вспоминаю молодость… Танцую в первой паре на выпускном балу в Мариинской гимназии в нашем Петербурге… А какой кавалер был!.. М-м-м! Кадет! Форма! Я сразу влюбилась!.. Познакомилась поближе… и – разочарование. Сверху всё блестит, а внутри – пустота… В империалистическую четырнадцатого года пошла в сёстры милосердия, выхаживала раненых ребятишек… Сколь безногих и безруких было! Боже мой!.. И зачем люди воюют!.. Горя им мало на этой земле!.. Один мальчишка раненый – как стонал!.. Всю душу выворачивал!.. Ну и влюбилась в горемыку… У меня родители купцы были из-под Костромы, а этот – из деревеньки глухой… Но человечек в нём какой!.. Человечише! Поженились, детишек настругали, а он взял – и умер от сердца!.. Одна осталась, как пень в степи, с детишками… Ну и вернулась в родные края, родня у меня здесь… Вот так!.. Чего-то разговорилась!.. А всё музыка!.. Чувства будоражит…

– Сколько живём здесь, а я-то и не знала вашу историю! – Люда внимательно смотрела на старушку.

– А я скрытная. Много слышала, как ты играешь. А тут чего-то ёкнуло в сердце и полилось из меня. Ну что ж! Вот так.

– Хорошо полилось, Агафья Трофимовна! – улыбнулась Людмила.

– А хотите с нами вместе торт? Вкусный! Ей-богу, – Марина подняла торт с полу.

– Пойдёмте на кухню, там просторнее, – Коля взял торт у Марины и вышел первым.

Вчетвером расселись вокруг стола, поставили чайник на керосинку, и чаепитие продлилось до почти самого вечера. Разошлись, лишь когда стали приходить с работы соседи…

Через три дня Коля с сестрой отправились в Москву, а там пересели на поезд Москва-Одесса. В Одессе у Людмилы жила подруга Ольга, бывшая одноклассница по костромской Григоровской женской гимназии. Она вышла замуж за одессита, там и осталась.

Одесса встретила костромичан голубым небом, ярким солнцем и плеском солёных волн. Ольга жила на Чубаевке, пригороде Одессы, на Жасминной улице. У неё с мужем Антоном, добрым малым, был свой дом, курочки, индюки, виноград, персики, груши и много чего. Колю положили на веранде, у Марины была своя небольшая комнатка. Первое утро Коля и Марина, забыв обо всём, побежали на море. А там – больше двух километров. Окунулись в тёплые волны, плескались, смеялись как маленькие дети, обгорели, а потом Ольга смазывала их тела простоквашей. Антон, потомственный рыбак, посадил их на лодку и, сильно работая вёслами, уплыл далеко в бескрайнее море.

– Ой! – испуганно вскрикнула Марина. – А как же мы? А куда же плыть обратно?

Антон только рассмеялся.

– Не бойся, девушка! Это моя стихия! Я тут каждую волну знаю. Сейчас поплывём обратно. Только пару рыбёшек поймаю. Сегодня клюёт.

Антон достал удочку, закинул в море.

И действительно – одна за другой попались несколько кефалей.

Марина и Коля зачарованно смотрели на трепыхающихся рыб. Они ещё ни разу таких не видели.

– Ужин будет что надо! Опрокинем по маленькой и – жареная рыбка! Ничего вкусней на свете!

И вправду, ужин на закате! Далёкие светлые облачка на горизонте будто обняли солнышко со всех сторон, а оно сонно и безмятежно ложилось в свою постель и засыпало до следующего утра…

На другой день Ольга решила поводить гостей по Одессе. Ну, конечно, Потёмкинская лестница. Потом прошлись по Чкаловской, но одесситы по-прежнему называли её Екатерининской, а с неё на Дерибасовскую.

Идут втроём, любуются сказочной Одессой. И неожиданно Коля как-то неловко дёргается, бросает женщин и бежит вперёд.

– Ты куда? Колюшка! – испуганно закричала сестра.

А брат не слышит, бежит. Догнал какую-то женщину, размахивает руками и что-то говорит ей.

– Ничего не пойму! Что с ним? – глаза Марины в отчаянном недоумении устремились на Ольгу.

– Не знаю. Это же твой брат. Такое с ним бывало раньше?

– Никогда!

– Значит – шерше ла фам!

– Какая фам? Он же никогда не был в Одессе! Ну какая фам?

– Пути любви неисповедимы, – обречённо заключила Ольга.

– Господи! Про всё забыл! А как же он домой-то вернётся? То есть к вам?

– Ну уж, милочка, не ведаю.

Но также неожиданно Коля и появился.

– Да что ты волнуешься, Мариша! Знакомую из Москвы встретил. Вот не ожидал! Она, оказывается, родом из Одессы.

– А что ты за знакомой как лось сиганул?

– Ну как!.. Не сразу узнал… Может, не она… В толпе затеряется. Как тогда найдёшь?

– Одни загадки, Коля! И зачем искать, если москвичка? Почему так?

– Ладно, сестрёнка! Всё, проехали.

Обратно вернулись в молчании. Только Ольга загадочно посматривала на обоих.

Ужинали также при романтичном закате.

Наутро Коля проснулся, быстро оделся:

– Пойду пройдусь по набережной.

– А как же завтрак? – удивилась сестра.

– Да чего-то не хочется, – как-то неопределённо промямлил брат, – вы уж без меня.

И ушёл, оставив всех в недоумении.

Коля спешил на улицу Карла Либкнехта, к Одесскому театру. Там его ждала актриса Леда. Вернее, он напросился на встречу. Неожиданно увидев её в толпе, он про всех забыл, бросился к ней:

– А я тот самый художник. Помните?

– Ах, да. И здесь меня нашли? Какой вы, однако…

Леда была в летнем голубом платье, лёгкая, загорелая, с умными блестящими глазами.

– И что на сей раз подарите? – она сделала паузу. – На сей раз – самого себя… Не смущайтесь! Я пошутила… – её заливистый смех вызвал улыбки прохожих.

– Да нет. Случайно вас увидел. Даже не ожидал. С сестрой приехал отдохнуть. К знакомым. А тут вы… – и Коля запнулся, не зная, что сказать дальше. Потом вдруг его осенило:

– А можно мы завтра встретимся?.. Ну просто так… Веселее отдыхать, когда много знакомых. Особенно талантливых актрис.

– И сколько же у вас в Одессе знакомых талантливых актрис? – иронично взглянула на него Леда.

– Да что вы! Ни одной. Только вы.

– Ага, – она улыбнулась, – завтра утром я иду в театр на Либкнехта. Мой родной театр, просили выступить там пару раз. Дело святое. Кончено, выступлю. Приходите тогда…

И вот теперь тёплое утро, лёгкий бриз с моря. Коля купил у старушки букет красных роз и стал в ожидании у здания театра.

Леда появилась вся сияющая. Но в глазах её был тот странный взгляд как бы внутрь её существа, который он заметил после её выступления в Москве. Она будто и не с ним говорила:

– О! Цветы! Спасибо! Только актрисам их дарят после выступления. Но я вам прощаю. Вы ведь по неопытности… Подождите немного у служебного входа, я переговорю о датах выступления. Потом мы прогуляемся по набережной.

Леда взяла цветы и исчезла в здании театра.

Коля ходил туда-сюда по улице, разглядывая каштаны, растущие вдоль дороги. Иногда залетали сюда чайки и что-то кричали по-своему…

Где-то через полчаса Леда вышла на улицу. Лицо её было сосредоточенно и напряжённо.

– Что с вами, Леда? Вы какая-то другая. Вас что-то расстроило?

– А?.. Нет… нет… Просто меня просили выступить с программой, которую я давно не читала… Надо работать… Много работать… Извините, Коля, я домой… Ещё раз извините!..

Леда резко повернулась и энергично зашагала к себе домой… А куда?.. Коля не решился спросить…

Грустный, он побрёл на набережную. Там прогуливались мамы с колясками, влюблённые парочки; бабушки кормили чаек, кидая им кусочки хлеба. От шума набегавших волн ему стало ещё грустнее.

Так он гулял почти весь день, домой явился лишь к ужину.

– Колюшка! Ну где ты пропадал?.. Нельзя же так! Я беспокоюсь! Мы беспокоимся! – Марина была вся бледная.

Коля внимательно посмотрел на сестру.

– Ой, Мариша! Дорогая! Ну прости, прости меня! Не волнуйся так! Тебе нельзя так волноваться! – он сам побледнел, вспомнив про сестру.

– Всё хорошо, друзья мои! Хватит печали! Сейчас поужинаем и – на прогулочный катер. А там музыка, смех, танцы! – всех перебила громким голосом хозяйка Ольга. Она никогда не унывала и научилась быть терпеливой, месяцами ожидая мужа-моряка.

– Верно! Как говорят кашалоты: мы не утонем и будем жить долго! – заключил Антон.

Все рассмеялись. А поужинав, отправились на прогулочный катер, капитаном которого был отец Антона Семён Фёдорович Берёза…

Леда вернулась домой. Мать её Устина, простая крестьянка, приболела сердцем, лежала в постели. Отец Роман Мефодьевич, прекрасный столяр, весь был в хозяйстве. Он только что покормил жену из ложечки. Пятилетняя дочурка Лиза играла в куклы, которые сделал из дерева дедушка, а платьица для них сшила Леда. Муж Леды Сергей был военным, погиб при испытаниях какого-то нового оружия, когда Леда была ещё беременна. Как она выносила дочурку, рыдая сутками, – только богу известно!

Лиза, увидев маму, забыла про куклы и бросилась к ней на шею.

– Мама-а-а!.. Мамочка-а-а! – счастливая дочка крепко обвила маму руками.

– Лизонька!.. Ненаглядная моя!.. Ласточка любимая!.. – Леда всю её зацеловала. Лиза стала извиваться и смеяться на руках Леды, ей было щекотно от поцелуев мамы.

– Пойдём обедать, доченька! – Леда поставила её на пол.

Лиза побежала в столовую. Сели обедать втроём: Лиза, дед Роман и Леда. Лиза за столом любила смотреть, как ест мама и подражать ей. Дед Роман посмеивался:

– Ну, внученька, так ты тоже актёркой станешь! Хватит нам в семье одной.

– Дедушка! Я буду как мама! – упрямо заявляла внучка.

– Ну-ну, мы ещё посмотрим! – уже серьёзно заявлял он.

Но Леда не поддерживала разговор. Она сидела задумчивой, а пообедав, поцеловала дочку, попросила её не беспокоить и заперлась в своей комнате. Лиза тихонько подходила не раз к двери мамы и слышала то тихое шептание, то какие-то восклицания, то молчаливые вздохи… Но войти не решалась…

Только под вечер Леда вышла из комнаты с уставшей улыбкой, позвала дочку, и они направились на набережную есть мороженое, слушать гомон чаек и вечный шум черноморских волн. Стало темнеть, чайки поутихли. Они дошли до причала, увидели, как из глубины моря подходит к берегу небольшой катер весь в разноцветных светящихся огоньках.

– Мама! Смотри, как красиво! Пойдём туда! – глазки Лизы тоже будто загорелись огоньками, и она потянула маму за руку. Они оказались у причала. Лиза забыла про всё на свете, околдованная красивыми огнями.

По трапу сходили пассажиры. Вдруг из толпы раздался крик:

– Леда-а-а!

Леда вздрогнула от неожиданности и всмотрелась в толпу.

– Это я! Николай! Подождите!

– А-а, это опять вы! – Леда почему-то растерялась.

Лиза посмотрела на маму:

– Мам, а что это за дядя?

– Да так… Знакомый из Москвы.

– А-а… Пойдём домой?

– Пойдём.

Они пошли по набережной. Вскоре их догнал Николай, взволнованный и растерянный.

– Простите, Леда. Извините. Я не очень навязчив?

– Нет… Это моя дочь.

Коля замялся, не понимая, что сказать дальше.

– Вы замужем?

– А как тебя зовут? – почти крикнула Лиза.

– О!.. Меня зовут Коля… А тебя?

– А я Лиза! – опять закричала Лиза.

– Красивое имя, – улыбнулся Николай.

– Да. И мама красивая, и я красивая, – как-то настойчиво заговорила Лиза.

– Какое это имеет значение… Была… была… – и Леда не сдержалась, слёзы потекли из её глаз.

Коля молчал. Посмотрел на лицо Леды. Слёзы её блестели от света фонарей набережной, они казались ему прекрасными. Всё лицо её в слезах было прекрасней, чем все картины мира, все женщины мира, сотворённые художниками.

Он шёл и молчал.

– А ты чего молчишь? Вон мама устала и плачет!.. Говори что-нибудь смешное. Слышишь? – не унималась Лиза.

– Жил-был утёнок. Он был маленький, совсем крошка. И захотелось ему путешествовать. Он убежал от мамы-утки, нырнул в пруд и поплыл. Плывёт-плывёт, а навстречу ему крокодил. Утёнок не знал, что крокодил опасный и не испугался. А крокодил говорил: «Я голодный, я тебя съем». А утёнок отвечает: «А вот не съешь!» – «Это почему?» – удивился крокодил. «А потому! – отвечает утёнок. – Я могу взлететь, а ты нет!» – «Ты думаешь, я не могу летать?» – «Конечно!» Крокодил заплакал и стал просить утёнка научить летать. «Хорошо! Я научу тебя летать. Но только если ты не будешь есть утят». – «Я этого не могу. Мне надо чем-то питаться. А то я умру с голоду». – «А ты ешь травку, ягодки, груши! Тогда и будешь летать!» – утёнок сказал, взмахнул крыльями и улетел. А крокодил поплакал-поплакал и стал щипать травку.

– Это ты сам придумал или чужую сказку рассказал? – потребовала Лиза.

– Сам. Только что.

– Молодец. Потом ещё расскажешь, – заключила Лиза.

И только сейчас Леда улыбнулась сквозь слёзы.

– Спасибо вам.

Они ещё какое-то время шли по набережной. Стало поздно, на небе загорелись звёзды.

– Нам пора. Поздно, – тихо сказала Леда. – Через два дня я буду выступать в театре. Приходите.

– Спасибо! Конечно, приду!..

Коля опять оторвался от спутников. Пришёл с опозданием. Марина, уже с лукавой улыбкой, спросила:

– Ну что? Женщину с ребёнком нашёл?

– Это не женщина, это актриса.

– Вот те раз! А ребёнок?

– Ребёнок симпатичный, девочка.

– Вот те два!

– Мариша! Ну хватит! Она очень талантливая актриса. Хочешь, сходим на её концерт? В драмтеатр, в субботу?

– Ну давай.

Настала суббота. У театра толпилась публика. Спрашивали лишние билеты. Вообще был ажиотаж. Почти вся Одесса знала актрису Леду Каминскую. Она блистала в роли Медеи Еврипида и во многих других. Когда Леда уехала в Москву по настойчивому приглашению знаменитого режиссёра, в Одессе чуть ли не траур объявили по театру. Но Леда не хотела подвести родной театр и почти год приезжала в Одессу отыгрывать свои роли, пока не ввели новых исполнителей. «Медею», однако, пришлось снять с репертуара. Достойной актрисы не нашлось.

Третий звонок прозвенел на пять минут позже. Публика сидела нарядная. Женщины в роскошных платьях, мужчины в дорогих костюмах, словно это были не советские времена, а царские. Открылся тяжёлый занавес. Леда не успела выйти на сцену, а уже раздались аплодисменты. Публика предвкушала чудо.

И чудо началось. Из-за кулис к середине сцены медленной походкой направилась монахиня во всём чёрном, голова её была также покрыта чадрой, видно было только её скорбное лицо. Зал не узнал актрису. Она внимательно оглядела весь зал. Взгляд её, глубокий и пронзительный, словно приковывал к себе каждого из зрителей. И эта долгая пауза властно подчинила себе весь зал. Театр замер. Тишина. Негромко зазвучало грузинское многоголосье. И потом монахиня тихим грудным и одновременно мощным голосом начала:

«Немного лет тому назад,Там, где сливаяся шумят,Обнявшись, будто две сестры,Струи Арагвы и Куры,Был монастырь…»

Голос актрисы непостижимым образом сливался с грузинским пением, и было ощущение, будто актриса своим воображением перенесла зрителей на далёкий Кавказ, в монастырь, где тосковал и исповедовался монах Мцыри.

Видно было, что публика забыла про всё, про свой быт, про свои горе и радости, а сладостно и страстно погрузилась в неведомые ей времена. Зрители сочувствовали и сопереживали герою вместе с актрисой. За час с небольшим они прожили целую жизнь, трагическую судьбу неизвестного ей человека. И на лицах многих выступили слёзы радости и потрясения…

Актриса замолкла. Зал тоже молчал, молчал заворожённый. И вдруг вспыхнули аплодисменты. Зал встал и аплодировал, долго аплодировал. Понесли цветы. Николай тоже бросился к сцене с цветами. Но актриса брала цветы бесстрастно, ни тени улыбки не мелькнула на её лице. Всё существо её оставалось скорбным и трагичным. Такой же она и ушла со сцены.

Николай, почему-то, не решился на этот раз зайти к Леде за кулисы.

Он вместе с сестрой ждал её у служебного входа.

Ждать пришлось почти час.

Наконец, Леда вышла без цветов и предвосхитила вопрос:

– Цветов много. Театр обещал завтра привезти их ко мне.

– Это моя сестра, – неуверенно сказал Николай.

– Рада познакомиться, – дежурно ответила Леда. Она, как всегда после спектакля, отживала роль. – Давайте пройдёмся. Сразу домой не хочется.

– Конечно, с удовольствием, – улыбнулся Николай.

Темнело. Лёгкий ветерок шелестел листьями каштанов, запахи южных цветов овевали набережную Одессы. Они шли неспешно, не проронив и слова. Никому и не хотелось говорить. Безмолвие было так уместно и приятно.

Минут через сорок они остановились, посмотрели друг на друга, улыбнулись, теперь пути их расходились.

– Извините, я устала, только бы добраться до постели. Вот и вся актриса, – Леда усмехнулась и свернула в переулок.

У Николая выскользнуло из уст «А-а!» Он хотел было спросить адрес Леды. Но она уже исчезла в тени каштанов, ничего не услышав.

– М-да, – задумалась вслух Марина, – актриса что надо! И женщина будь здоров. И я ведь её слышала. Почти всё. Странный мой слух – то слышит, то нет. А когда – не поймёшь… А ты влюбился, братец.

– Ну надоело!

– Да в актрису, в актрису!..

До дома они шли и молчали, и только цикады трещали всю дорогу, да лунный свет облегчал им путь в незнакомом городе.

На другой день Николай пришёл к театру посмотреть, когда ещё будет выступать актриса Каминская, но на афишах ничего не было. Он подошёл к кассам, спросил, там ответили, что пока не в курсе.