Война, любовь и…

– Отлично. Людмила Александровна, вы можете идти, а Елизавету Григорьевну прошу остаться. Вася! И ты выйди на минутку.

Вася недовольно удалился.

– Ваш сын – пацан добрый, но робкий, а такие хорошими солдатами не бывают. Надо преодолеть себя. По секрету скажу: я тоже пацаном бегал из дому. Воевал в Гражданскую и попал в плен к белым. И тут приключения кончились, расстрел, поставили к стенке. Ну, думаю, всё. Один беляк с ухмылкой подходит и говорит: «ну что, сопля красная, папе и маме молись, чтоб в рай попасть». Я молчу. И вдруг чувствую – страха нет. Какое-то спокойствие. Почему – не знаю. Посмотрел на беляка и говорю: «убьёшь меня, сам сдохнешь». И сказал, будто как пророк какой-то, прямо ему в глаза впился. А у него испуг на лице. Вот те раз, думаю, поборол его. Он отошёл от меня и говорит своим: «хрен с этой мелюзгой. Обоссался, пусть идёт к такой-то матери!» И отпустил меня: «беги, пока жив, сопля красная». И я ушёл. Не побежал, так могли бы и пристрелить, а ушёл. Вот так… В военном училище многие наставники воевали, научат вашего сына. А теперь до свидания.

Майор закрыл дверь за ними, вынул из стола фотографию, где был сфотографирован с однополчанами, многие из которых погибли, и долго, печально смотрел на их лица…

Глава третья

К началу сентября Колю, после сдачи экзаменов, определили в Высший художественно-технический институт: его рисунки понравились приёмной комиссии. Жил он в общежитии, где только ночевал. Дни же проводил в институте, а после занятий обычно ходил в музеи, на концерты музыки или чтецкие вечера. Особенно его увлекла актриса Леда Каминская. Она явно была южанкой, тёмноглазая, стройная, темпераментная, с сильным грудным голосом. Её плавные и вместе с тем волевые жесты властно покоряли зрителей, когда она читала Маяковского:

 «Любить —  это значит:    в глубь двора вбежать и до ночи грачьей,блестя топором,    рубить дрова,  силой    своей      играючи. Любить —    это с простынь,    бессонницей рваных,срываться,  ревнуя к Копернику,    его,а не мужа Марьи Иванны,  считая    своим      соперником»…

Коля стал ходить на её выступления. Его всё больше увлекала поэзия Маяковского… А может, и не поэзия, а актриса Каминская?.. Он ничего не понимал. В его душе всё забушевало, спокойствие покинуло Колю. Что-то в нём металось и клокотало. «Что за чёрт! Неужто втюрился?! Чушь какая! Вот глупость!» – с ужасом думал он, но ничего не мог с собой поделать. «Тихо, Коля, тихо! Просто после её выступления подарю ей цветы. И всё!» Так и решил. Следующий вечер был «Русские женщины» Некрасова. Долгие аплодисменты, на лицах многих женщин искрились слёзы, зал аплодировал стоя. Коля уверенно шёл к сцене, поднял в руке цветы, актриса заметила со сцены, подошла к краю, нагнулась, взяла букет и точно обожгла его своими ещё горящими от вдохновения глазами. Этот огонь, это пламя распалилось в нём и стало сжигать всё его существо. Ему было и страшно, и приятно. Никогда он не испытывал такого.

Коля не знал, что делать дальше. Долго думал. «Боже! Как с той учительницей! Нарисовать Каминскую и подарить ей!» И бешено стал творить над портретом. Через неделю портрет маслом был готов. Он заранее выяснил в Политехническом музее, где выступала актриса, как попасть за кулисы.

Спектакль кончился. Коля пробрался за кулисы, собрался с духом у двери её гримёрной, робко постучал.

– Да, войдите, – послышался ровный голос актрисы.

Коля вошёл, чуть не споткнувшись о какую-то скамеечку.

– Вот… Ваш портрет… На память…

Сидя у гримёрного столика, Каминская обернулась, рассеянно посмотрела на гостя, потом на портрет, встала и подошла к Коле. Глаза её всё ещё не отгорели каким-то удивительным неземным пламенем.

– А, это, кажется, вы… Вы дарили мне цветы… Я почему-то отличила вас среди прочих… Мне дарят много цветов… Как вас зовут?

– К-коля… Николай… Иконин.

– Николай – победитель народов… Вы будете побеждать… Очень похожа. Прекрасный портрет, спасибо… Вы художник?

– Нет. Только учусь.

– Вы знаете, а я тоже учусь, всю жизнь. Иначе ты не художник. Без призвания и не лезь в искусство. Оно мстительно, любит только тех, кто не может жить без него. А я та самая… Не могу без него ни жить, ни чувствовать, ни дышать. Уж простите, заболталась… Надо разгримироваться.

Каминская вернулась к столику и стала разгримировываться.

Коля нерешительно постоял, не зная, как себя вести.

– А вы не уходите. Я сейчас переоденусь, а вы подождите в коридоре, там есть уютный диван.

Коля вышел из гримёрной, рядом был действительно удобный диван. Почему-то раньше он его не заметил.

Наконец, Каминская вышла. Она оказалась в простенькой сорочке и юбчонке. Глаза её были теперь спокойнее, мягко улыбались, внимательно разглядывая гостя.

– Мой портрет, вернее ваш, но мой… пока оставила в гримёрной. Тут надёжно… Кстати, меня зовут Леда.

– Леда?.. А вы греческая богиня.

– Богиня – да, только не греческая, – усмехнулась Каминская.

– Всё равно вы богиня и без Леды, – неожиданно выпалил Коля и тут же стушевался.

– М-да, – Леда быстро взглянула на Колю, – но и земная женщина. Обычная. Пройдёмтесь. Сейчас вечер. Хорошо!

Была весна. Запах черёмухи и каких-то других цветов, птичий щебет, лёгкий тёплый ветерок настраивал на поэтический лад. Леда вдруг стала читать:

Вот слышатся полуслова… Шептанья…Мы дополняем их догадливой мечтой!И заблестят глаза… И в темноте ночнойСветлей в душе горят воспоминанья.Неясно сладостной надеждой ум прельщён,Всё невозможное вдруг кажется возможно…И сердце бьётся в нас так страстно, так тревожно!И нас баюкает без сна волшебный сон!

Она закончила, посмотрела на него и рассмеялась.

– Какие стихи!.. Это кто?

– Женщина прошлого века. Природа женская неизменчива.

– А вы как стали актрисой? Сразу?

– Да. В школе любила литературу, была отличницей. Яков Семёныч, наш учитель, говорил: «Леда, ты будешь писателем». Я сразу ответила: «Ни за что! Я буду актрисой!» Так и вышло. Ходила в театральный кружок. Меня стали брать в спектакли. Потом театральное училище. И пошло-поехало…

Они незаметно дошли до Чистых прудов.

– А вот и мой дом… Точнее, комнатка в общежитии… Портрет прекрасный! Ещё раз спасибо!

Она легко взбежала по лестнице и исчезла из виду.

Коля постоял, опять не зная, что делать. Потом решил прогуляться по городу. Как-то странно всё… Этот актёрский мир… Они какие-то не такие… Изменчивые… Всё время меняются… Наверно, свойство профессии…

Прошла неделя. Началась сессия. Стало не до театров. Коля погрузился в зачёты и экзамены. А закончив первый курс, поехал на родину в Кострому.

Людмила Александровна, увидев сына ещё из кухни, выронила фартук и бросилась навстречу, кинулась в его объятия, целовала, обнимала, слёзы хлынули на рубашку сына.

– Ну мама!.. Ну брось плакать!.. Я же живой, что ты!..

– Мальчик мой!.. Как вырос мой малыш!.. Совсем взрослый!.. Голодный, наверно… Сейчас покормлю моего птенчика… Садись.

Коля присел к столу, рядом положил рюкзак. Он не любил чемоданы, как и его отец-геолог. С рюкзаком удобнее, надёжнее, подвижнее.

– А где сестрёнка? Где Мариша?

– Она в комнате. Не слышит. Со слухом беда. Водила к врачам. Не поймут, в чём дело. Почти глухая стала.

– О, господи! Пойду к ней.

Коля оставил рюкзак у стола, а сам пошёл в родную комнатёнку. Там на диване сидела Марина и вязала свитер. Марина заметила брата, откинула в сторону вязание и также бросилась навстречу, чуть не задушив Колю в объятиях.

– Колюшка-а-а-а!.. Как я рада!.. Ты опять дома! Ну расскажи, как там в Москве? Как учёба? Как ты?

Коля не отвечал, он обнимал сестрёнку, нежно гладил её волосы и внимательно вглядывался в её глаза, пытаясь понять, что творится в её душе.

– Маринка!.. Какая ты красавица стала!..

– Колюшка!.. Не слышу тебя. Не шепчи, говори громче, – и она вдруг сорвалась с радости и разрыдалась.

Коля громко прямо в ухо сестре прокричал:

– Мариночка!.. Я счастлив тебя видеть!.. Ты стала очень красивой!

– Господи! Вот теперь слышу. Всё слышно. Колюшка, ты будешь великим художников, а я буду ходить на твои выставки, да?

– Конечно. Как-нибудь и тебя нарисую, обязательно, – прокричал Коля сестре на ухо.

Марина застыла на месте. Неожиданно лицо её стало холодным.

– Колюшка! Как это всё свалилось!

– Ты, главное, не уходи в себя, там плохо и опасно.

– Уже поняла. Как-то подумала, может даже смешно подумала: я плохо слышу, но зато очень хорошо вижу… И рассмеялась… А потом опять тоска нахлынула… Но я маму научилась понимать без слов. Смотрю на неё, а она на меня – и мы всё понимаем. И с тобой, надеюсь, так будет.

– Конечно, Мариша!

Тут вошла Людмила Александровна, увидев, всё поняла и пригласила на кухню отобедать. Все трое сели за стол. Коля спросил:

– Мам, а как папа там в экспедиции?

– Ой, Коля, не знаю, писем уже полтора месяца нет. Беспокойно что-то. Но так уже бывало. И всё же.

– Вы о папе? – Марина внимательно глянула обоим в глаза.

– А ты молодчинка! Угадала, – громко на ухо ответил ей брат.

Марина победно улыбнулась:

– А я и по губам теперь могу понимать. Научилась! Во какая я!

– Да, ты что надо!

Они пообедали. Потом отправились на Волгу. Был жаркий день. Солнце нещадно калилось. Плескались волны, сверкая на солнце. На берегу лежали и ходили потемневшие от загара люди.

– Хорошо-о-о-о! – озираясь кругом закричал на весь белый свет Коля. – Древние племена воевали здесь, кровь проливали, а мы мирно сколь времени живём!

Марина и Людмила Александровна рассмеялись.

– Если б все всегда так говорили, как ты, то я бы весь мир услышала! – также нараспев запела, запричитала Марина.

– И тебя мир ещё услышит! – в унисон вторил ей брат.

Некоторые на песчаном пляже недоумённо смотрели в их сторону, но, увидев их открытые счастливые лица, тоже заулыбались.

Коля решил искупаться. Быстро скинул ботинки, брюки, рубашку, нырнул, вынырнул и, мощно забирая руками, устремился к середине Волги. Потом также мощно поплыл назад. Выбрался из воды, стряхнул с себя водяные брызги и усталость, сделал глубокий вдох и расплылся в улыбке. Мать и сестра в ответ заулыбались.

Приближаясь к дому, они заметили вроде знакомый силуэт с рюкзаком. Вдруг Марина рванулась вперёд и закричала:

– Папа-а-а-а!..

Это действительно был Михаил Иванович Иконин.

Он обернулся. Марина, увидев его лицо, застыла на месте. Страх и ужас объяли её.

– Здравствуй, доченька.

– Папа, папочка, дорогой!.. Что с тобой?.. Почему ты такой?..

– Мариночка, пойдём домой, не здесь, – тяжело дыша сказал отец.

Подбежал Коля, взял у отца рюкзак и палку, похожую на трость.

Людмила Александровна грустно вздохнула:

– Хоть ты жив, Мишенька!..

Лицо у Михаила Ивановича было почти коричневым, но не от загара. Худоба и слабость во всём теле сильно изменили его внешность. Впавшие глаза горели мрачно и скорбно.

– О, Господи, Миша!.. – не удержалась жена.

Они вошли в барак. Людмила Александровна прежде всего помогла раздеться и накормила мужа. Потом все собрались в своей комнатке, расселись. Марина смотрела на губы отца. И Михаил Иванович начал слабым, хрипловатым, но твёрдым голосом:

– Меня не перебивайте, вопросов не задавайте, а слушайте. Всё, что скажу – язык на замок, никому! Наша экспедиция сейчас в Горном Алтае. Вернее, была там. Девять человек. Нам поручено собрать образцы кое-каких пород. Каких – неважно. Мы встали лагерем у Катуни. Должны знать. Бурная река. И очень коварная. Через неё надо перебраться. У нас четыре лошади. Каждая с поклажей. На самой сильной – самое важное: документы, рация, приборы, образцы. Второй, тоже важной – продовольствие. Остальным – палатки, личные вещи, посуда и прочее. Небо покрыто тучами, но без ветра и дождя. Первая лошадь налегке с проводником удачно перебралась на другой берег. Там укрепили канат через реку, чтобы, держась за него, переходили остальные. Первой повели лошадь с рацией. До половины шло всё нормально. Тут внезапно река вынесла откуда-то валун, который ударил лошадь по ногам, она упала, и её утянуло в стремнину. Лошадь зацепила Ваню, нашего рабочего, он не удержался за трос, рухнул в воду и его понесло вслед за лошадью. Сорвались с лошади рация, приборы, документы, которые разлетались, ударяясь о камни. Все в отчаянье смотрели, но ничего сделать не могли. А переходить всё равно надо. Подождав недолго, остальные осторожно стали перебираться на другой берег. Ещё две лошади удачно перешли, с ними четверо геологов, в их числе я. Последние трое, муж с женой, Гриша и Софья, и другой рабочий Лёва, цепочкой, один за другим, держась за канат, перешагивали по валунам. Софья вдруг поскользнулась, нога её влетела между двух валунов, она рванулась и закричала от боли. Гриша, держась одной рукой за трос, второй ухватил руку жены, и стал её вытягивать. Другую руку Софьи схватил Лёва. И так, медленно, двое мужчин тащили по валунам кричащую женщину. На берегу стало понятно: у Софьи сломана нога. Из толстых веток наложили шину, перевязали ногу. Что дальше? Без поиска Вани делать ничего нельзя: своих не бросаем. Хотя все уже всё поняли. Я, как начальник экспедиции, направил на поиски Вани Лёву и геолога Петра, приказал пройти вдоль Катуни, их не могло унести далеко, самое большее километра три, река извилистая, с крутыми поворотами. Они отправились тут же. Мы разложили палатки, перекусили, идти пока нельзя. А бездельничать не время. Стали искать образцы пород, но не смогли, все были подавлены. Темнело. Почти под вечер Лёва и Петя вернулись. Они прошли больше пяти километров и там, в заводи, нашли трупы лошади и Вани, вытащили на берег и забросали ветками. Держать их так долго нельзя – медведи съедят. Рации нет, самолёт не вызовешь, сообщить о беде невозможно. Ближайшее жилище – сто километров. И продукты на исходе. Я решил идти до жилища, там можно связаться с нашими. Другого выхода не было. Иначе погибнем. Еду с собой не взял. Оставил экспедиции. Ружьё тоже. Взял только охотничий нож. По тайге шёл больше двух недель, питался ягодами, грибами, кореньями. Однажды напала на меня лиса, мой нож сработал, съел её. Потом пошли дожди, они изматывали и отнимали силы. Уж не знаю, сколько дней я идти не мог, а только полз и полз. Иногда терял сознание, но полз, полз! – тут Михаил Иванович до боли сжал зубы. – Я должен был спасти их. И дополз. Меня заметили деревенские, принесли в избу. С трудом меня поняли, связались с нашими, объяснили всё. Через день прилетел самолёт, хотел забрать меня, я отказался: сначала их! Там случилась ещё беда. Ночью напал на палатку медведь, поранил двоих геологов, пока из соседней палатки не выскочил с ружьём Лёва и не пристрелил животное… Как это!.. Они же опытные геологи!.. Всех вывезли: и живых, и мёртвых… Меня обязали лечь в больницу, но я возразил: сначала увижу жену и детей… Вот!.. Я вас увидел, а завтра – в больницу. Больше не спрашивайте, я хочу спать… И никому ничего! Вы поняли? Иначе меня привлекут…

Михаил Иванович попросил оставить его одного:

– Как усну, а усну мгновенно, входите и делайте, что угодно. Я не услышу.

На следующий день за геологом приехала машина. Его забрали в больницу.

Глава четвёртая

Недавно одно из артиллерийских училищ Ленинграда перевели в Кострому. По рекомендации майора Сизова туда направили Васю Миловидова. Однако, экзамены ему всё же пришлось сдавать. Математику, физику, русский язык. Проверили и его физическую подготовку. Он был покрепче Коли и на полголовы выше. Васю приняли, вручили курсантскую шинель, будёновку, сапоги и портянки. Начались занятия. Помимо теории и точных наук курсанты совершали марш-броски с полной выкладкой, а это нести на себе килограмм двадцать-тридцать.

Спали в казармах на простых железных пружинистых кроватях, комнаты были человек на тридцать. Кровати стояли в два ряда, посередине – широкий проход, у каждой кровати – тумбочка.

Дедовщины в училище не было, но постепенно стали выделяться лидеры. Один из них – Юра Голубев – коренастый, крепко сложенный паренёк с выразительными глазами, похожий на Лермонтова. На гражданке занимался борьбой, но в училище своё преимущество пока не выказывал. Он просыпался обычно до горна, раньше всех приводил себя в порядок и громким голосом возвещал:

– Братва, подъём!

Многие недовольно ворчали:

– Юрка! Хватит! Дай ещё поспать!..

– Ишь ты, горнист, твою дивизию!

– Давайте ему наваляем, чтоб не выпендривался!

Собралась однажды ватага человек пять и решила под утро, ещё до горна, отдубасить его в постели. Предлагали и Васе поучаствовать. Вася как-то оробел, вроде испугался и промолчал. Алексей Рыбаков, зачинщик, стал напирать на него. Вася сжался весь, съёжился, но переборол неприятное чувство слабости и через силу сказал:

– Это не честно, пятеро на одного. Один на один – другое дело.

– Но он же сразу всех каждое утро достаёт!

– Нет, я не согласен. Лучше поговорить с ним нормально. Днём.

– Ну смотри, и тебе достанется.

– Да пошёл ты!.. – Василий вдруг почувствовал лёгкость и свободу, словно вырвал из себя какой-то неприятный тяжёлый груз.

Утро мести настало. Из разных концов казармы потихоньку стала собираться пятёрка.

Всегда чутко спавший Вася проснулся и решил всё же не стоять в стороне (пусть и меня побьют), а помешать расправе, тоже поднялся и тоже направился к кровати Юры.

Но пятёрка опередила его, набросилась на Юру. Вася подбежал и ударил одного, в ответ получил в челюсть, упал, поднялся, разъярённый ударил другого…

И тут произошло невероятное. Юра вскочил с кровати, и все пятеро по очереди стали, как мешки с картошкой, улетать в проход, там с удивлением вставали, не понимая, с чего это такой цирк!

Вася застыл на месте, смотрел-смотрел и вдруг – рассмеялся. Да так, что остановиться не мог. Вся казарма уже проснулась, увидела, что творится и тут пошёл не смех, а ржание здоровых мужиков. Вся казарма стала ржать. Даже те, кто улетели от приёмов Юрки.

Горн, конечно, не услышали. Вбежал щуплый лейтенант Чебочаков, закричал:

– Всем смирно! Что здесь происходит?

Курсанты встали навытяжку, но не могли остановиться и всё прыскали, закрыв рты.

– Повторяю: что здесь происходит?

Молчание.

– На гауптвахту захотели? Отвечайте!

Юра Голубев, единственный успевший стать серьёзным, ответил:

– Товарищ лейтенант, ничего плохого, просто рассказали смешной анекдот. Вот и всё.

– Смешной?.. Анекдот?.. Ну расскажите!.. Что молчите? Жду!..

Юра растерянно оглядел всех.

Вдруг заговорил Вася:

– Вот анекдот: «Дед, а ты на войне руку потерял? – Да, когда в военкомат тащили».

Курсанты засмеялись.

– Ну а ещё? – лейтенант не улыбнулся.

– Могу и ещё. «Сегодня копаем траншею. С лопатами я уже договорился». И ещё: «Военком: то, что у тебя врождённое плоскостопие, меня не убедило. Некоторые, вишь, чтоб не служить в армии, вообще специально рождаются девицами».

– Ладно. Прощаю. Но чтоб больше не смеяться. Вольно. И после оправки все на плац.

– Есть, товарищ лейтенант, – гаркнули хором курсанты.

Вечером перед отбоем пятёрка бунтовщиков подошла к Юре:

– Ладно, Юр, спасибо, что не выдал.

– Да уж чего там…

– Ты где так научился?

– Да где… В секции занимался… А вы чего напали-то?

– Ну чего… Достал своими подъёмами.

– Дураки. Ранняя птичка ест червячка, а поздняя – дурачка.

– Чего-то не понятно.

– Раньше проснёшься – большего добьёшься. Отец у меня военный, артиллерист. Это всё его присказки. Я по его стопам пошёл. Так вот он рассказывал. В Ленинградском училище он всегда раньше побудки вставал. Как-то встал пораньше, прошёлся по казарме, видит: один курсант дышит чего-то не так, подошёл ближе, а он задыхается, батя мигом в санчасть, привёл врача… В общем, спасли парня… А то бы умер. Вот так… И ещё случай с батей… Также встал раньше, прошёлся до столовой, а на кухне пожар зарядился, успел вызвать пожарных… И ещё были… Вот и я привык всё пораньше делать и вас, дураков, научить…

– Но-но!.. Мы тоже не дураки, – обиделся Алёша, самый рослый из пятёрки. – Понимаем что к чему.

И он переключился на Василия.

– А ты откуда знаешь столько анекдотов?

– Откуда? От верблюда! Шучу. Я в немецкой школе учился. Там училка немецкого, чтобы мы больше интересовались языком, по-немецки смешные анекдоты заставляла учить. Ну а мы, чтоб посмеяться над ней, приносили русские и просили её переводить на немецкий. Она их так лихо переводила!.. Мы её зауважали… А вообще-то язык врага надо знать… – неожиданно закончил Вася.

– Все чувствуют, что пахнет войной, а никто не говорит про неё, – негромко и задумчиво заключил Юра Голубев.

– Да, ребята, детством мы тут занимаемся, из-за ерунды дерёмся… А ведь придётся драться уже насмерть… – словно очнувшись от открытия, помрачнел Алёша Рыбаков…

Пришла зима. Завьюжило Кострому, занесло снегом, кругом белым-бело. Сугробы метра в полтора. Холода за тридцать градусов. В артиллерийском училище каждый день чистят курсанты плац и стёжки-дорожки, чтобы всюду были чистота и порядок.

В январе, после нового года, начальник училища полковник Иван Семёнович Тарновский, стройный, высокий, с безупречной военной выправкой, объявил курсантам, что в начале февраля будут марш-броски, невзирая ни на какие погоды.

Начало февраля. Метель завывает. Ни зги не видно. Холод щёки жжёт. Переждали два дня. На пятое февраля метель поутихла, но немного.

Взводу лейтенанта Чебочакова поручено в полном снаряжении пройти от Костромы до деревни Никольское. Это километров пятнадцать. Там была военная база. Чебочаков едва заикнулся про погоду, но полковник резко его оборвал:

– Тяжело в ученье, легко в бою. Помнишь, лейтенант, Суворова?.. Вот… Потом мне спасибо скажешь.

– Так точно, товарищ полковник.

Оделись по-зимнему: полушубки, валенки. Килограммов двадцать оружия, боеприпасов и прочее. И отправились. Снег безжалостно хлестал курсантов. Они укутывались, как могли, оставляя лишь узкие щёлки для глаз. Идти было трудно, глубокие сугробы усложняли движение, через десять километров ноги у большинства почти уже не шли – напряжение уносило силы. Видя это, Чебочаков скомандовал перекур. Хотя никто из взвода не курил, но все поняли – отдых. Стали искать, где хотя бы не прилечь, а прислониться. В ложбине сержант приметил замёрзший ручеёк. Там стоял вековой дуб, а почти рядом заросли кустарника. Ветер тут был тише, и снег не такой глубокий. Расстелили палатки прямо на снег у кустарника, и уставшие ребята полулегли на брезент, прислонившись к кустам.

Прошло полчаса. Сержант крикнул:

– Подъём!

Отдых вернул силы. Курсанты повставали. Но не все. Алёше Рыбакову никак не удавалось подняться. Чебочаков подошёл к нему:

– А тебе отдельный приказ?

– Никак нет, товарищ лейтенант. Не знаю, что такое. Боль какая-то. Не могу встать.

– Это как?

– Вот так.

Лейтенант подошёл и с силой дёрнул его за руку, пытаясь поднять.

Алёша встал было на ноги, но вдруг дико закричал от боли и тут же рухнул.

– Ты чего орёшь? Что там у тебя?

– Не знаю. В животе болит… Вот тут справа.

Лейтенант застыл на месте. Что-то нехорошее ёкнуло в нём.

– Так… Голубев и Миловидов. Ко мне!

Они подошли.

– Рыбаков! Так и лежи на палатке. А вам нести его… Тут всего пять километров…

Он посмотрел на курсантов.

– Нет! Вдвоём не потяните. Решетников и Гурко!.. Сюда!.. Вчетвером нести.

Вчетвером несли недолго. Выбились из сил. Вынуждены отдыхать. Пришлось сменить другой четвёрке. Потом ещё и ещё. И так менялись несколько раз. Добрались до Никольского лишь через три часа. Алексей всё время стонал. В медсанчасти фельдшер Валентина, полноватая немолодая женщина, определила аппендицит:

– Срочно нужна операция!

Чебочаков озадаченно посмотрел на Валентину:

– Вызвать машину?

– Конечно!

Лейтенант связался по телефону. Оказалось, все машины отправили на полигон на учения в Ярославль.

– Чёрт возьми!.. А мне что делать?.. Понимаете, чем это может кончиться?!

– Понимаем, – был ответ.

Чебочаков выругался, бросил трубку и тут же, глядя в упор в глаза фельдшеру, мрачно спросил:

– Сами можете сделать операцию? Нет машины!.. Мать их!..

– Могу… Только наркоза нет.

– А спирт!.. Разве не наркоз?

– Не совсем. Будет больно, будет орать. Но уже не так больно.

– А без операции?

– Умрёт.

– И что?

– Что-что… Зови четырёх мужиков. Будут держать за руки, за ноги. И сантиметра два толщиной палку ему в рот, чтоб язык не откусил.

Лейтенант ушёл за курсантами, которые расположились в жилом корпусе обслуги и успели отогреться. Объяснил всё и вызвал Голубева, Миловидова, сибиряка Решетникова и украинца Гурко. Они показались ему наиболее подходящими. Потом зашёл в дровяной сарай, отстрогал нужную палку.