Последний гость

Потом на него.

— Сейчас вы слишком довольны собой.

— Немного.

Я поставил воду перед ним.

— Не привыкайте.

За окном дождь стал тише. Или мне так показалось. Город за стеклом оставался размазанным, почти акварельным. Я подумал о Викторе. Где он сейчас? Спит. Работает. Пьет где-нибудь пиво. Бегает по утрам. Не бегает. Женился. Развелся. Открыл бизнес. Снова планирует открыть. Уехал. Остался.

Вариантов было много.

Самое странное — любой из них подходил.

— Знаете, что мне больше всего нравилось в Викторе? — спросил я.

— Что?

Я улыбнулся.

— Он никогда не говорил: «Все. Уже поздно».

Гость не ответил.

— С понедельника — говорил. После Нового года — говорил. После кредита. После отпуска. После расставания. В следующем месяце. В следующем году.

Я пожал плечами.

— Но никогда «поздно».

Мужчина посмотрел на меня и в его лице на секунду появилось что-то странное.

Не улыбка. Не грусть. Скорее узнавание.

— Это немало, — сказал он.

— Может быть.

— Иногда очень много.

Я не стал спорить. Просто посмотрел на дождь. И почему-то впервые за много лет подумал о Викторе не как о человеке, который вечно откладывал жизнь. А как о человеке, который раз за разом позволял себе начать еще раз.

Даже когда выглядел смешно.

Даже когда уже проваливался.

Даже когда окружающие заранее знали, чем все закончится.

Возможно, особенно тогда.

Я сделал глоток воды.

— Все равно восемь раз бросать пить за год — это смешно.

— Безусловно.

— Вот и договорились.

Мужчина улыбнулся.

А я вдруг поймал себя на мысли, что надеюсь: Виктор все-таки открыл тот чертов бизнес.

Перекур

После Виктора мне захотелось курить. Не метафорически. Не потому что разговор оказался тяжелым и требовал какого-то красивого жеста с сигаретой под дождем.

Просто захотелось курить.

Организм вообще редко интересуется драматургией. Он может захотеть жрать посреди похорон, чесаться во время признания в любви и писать ровно в тот момент, когда человек напротив рассказывает тебе самое важное событие своей жизни.

Я встал.

— Пять минут, — сказал я.

— Хорошо.

— Не уходите.

Мужчина посмотрел на меня.

— Вы только что собирались меня выгнать.

— Ситуация изменилась.

— Из-за Виктора?

— Из-за никотина.

Я достал пачку из кармана.

Гость перевел взгляд на сигареты.

— Курите давно?

— Достаточно, чтобы регулярно бросать.

Он улыбнулся.

— Как Виктор?

— Даже не начинайте.

Я направился к двери.

Уже взялся за ручку, когда услышал за спиной движение.

Обернулся.

Мужчина снимал куртку со стула.

— Вы куда?

— С вами.

— Вы курите?

— Нет.

— Тогда зачем?

Он пожал плечами.

— Составлю компанию.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Курильщики выходят не за компанией.

— А зачем?

— Курить.

— Тогда почему обычно зовут кого-нибудь с собой?

Я открыл рот.

Закрыл.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что...

Я задумался.

Никогда в жизни не анализировал социальную механику перекура.

Люди действительно говорят: «Пойдем покурим».

Даже человеку, который не курит. Иногда он идет. Стоит рядом. Мерзнет. Дышит дымом. Потом возвращается внутрь. Добровольно.

— Потому что курильщики — стадные животные, — сказал я.

— Хорошо.

— Но вы не курильщик.

— Могу временно присоединиться к стаду.

— Без сигареты?

— Есть требования?

— Пока нет. Но после этой ночи я составлю устав.

Я открыл дверь и в помещение сразу ворвался холодный влажный воздух. Дождь ослаб. Теперь не лило стеной, но мелкие капли все равно летели под козырек и темными точками ложились на плитку возле входа. Я выключил сигнал двери, чтобы она не пищала из-за открытой створки.

Мы вышли.

Бар за спиной сразу стал выглядеть чужим. Так всегда происходит после закрытия. Пока находишься внутри, это рабочее место. Выходишь наружу, оглядываешься через витрину — и там уже просто помещение.

Столы.

Стулья.

Бутылки.

Свет.

Без людей все заведения немного похожи на декорации, которые забыли разобрать после спектакля. Я прикрыл дверь, оставив ее незапертой. Гость встал рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. Хорошая дистанция.

Я достал сигарету. Покрутил зажигалку. Щелкнул. Ветер сразу задул огонь.

— Конечно.

Вторая попытка.

Снова.

— Помочь? — спросил мужчина.

— А вы умеете командовать ветром?

Он посмотрел на дождь.

— Вроде нет.

— Тогда бесполезны.

На третий раз я прикрыл огонь ладонями и наконец закурил. Первая затяжка после нескольких часов в помещении всегда ощущалась особенно хорошо. Вернее, я убеждал себя, что хорошо. Курение вообще держится на большом количестве коллективных договоренностей с самим собой. Что успокаивает. Что помогает думать. Что нужна всего одна. Что после кофе особенно вкусно. Что бросишь, когда станет спокойнее.

Последний пункт особенно смешной.

Когда в человеческой жизни вообще становится спокойнее? Если умер — наверное. Хотя это тоже зависит от религии. Я выдохнул дым в сторону улицы.

— А почему не внутри? — спросил Гость.

— Что?

— Бар закрыт.

— И?

— Никого нет.

— Я есть.

Он кивнул.

— То есть принцип.

— Скорее привычка.

— В чем разница?

— Принцип звучит так, будто я хороший человек.

— А привычка?

— Просто достаточно долго делал одно и то же.

Он посмотрел через стекло внутрь.

— Вам нравится ваш бар?

— Он не мой.

— Вы поняли вопрос.

Я затянулся.

— Иногда.

— Что нравится?

— Сейчас?

— Например.

Я тоже посмотрел внутрь, с улицы свет казался теплее, бутылки за стойкой отражали лампы, а на чистом полу вытянулись ножки стульев. Стаканы висели вверх дном. Все стояло на своих местах.

— Когда пустой, нравится больше.

— Для бара странно.

— Для бармена нормально.

Он усмехнулся.

— А люди?

— Что люди?

— Вы говорите, что работаете с ними. Наблюдаете. Запоминаете. Рассказываете о них спустя годы. Но самый приятный момент — когда они ушли.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас хотите снова начать?

— Нет.

— Хорошо.

Я стряхнул пепел.

— Иногда любишь людей именно тогда, когда они уходят вовремя.

— Это про гостей?

— Это про человечество.

Он засмеялся.

— А вы мизантроп.

— Нет.

— Нет?

— Мизантропы слишком много думают о людях.

— А вы?

— Я слишком много думаю о людях.

Он повернулся ко мне.

— Значит...

— Не надо.

Он улыбнулся.

Я снова затянулся.

Мимо проехало такси.

На мокрой дороге шины прошуршали почти бесшумно. Несколько секунд мы оба молчали. Это было хорошее молчание.

Без ожидания.

Без необходимости заполнить его.

Редкая штука.

Я покосился на мужчину. Он смотрел куда-то вверх. На дома. Темные окна. Редкие светящиеся прямоугольники.

— Что там?

— Где?

— Вы смотрите.

— Окна.

— Очень содержательно.

— Интересно, кто еще не спит.

Я посмотрел. В доме напротив свет горел только в трех окнах. На пятом этаже кто-то ходил по кухне. Выше работал телевизор. Еще одно окно было просто освещено, но человека видно не было.

— Алкоголики, — сказал я.

— Все?

— Ночные смены.

— Еще.

— Молодые родители.

— Еще.

— Люди, которые поссорились.

— Почему обязательно поссорились?

— Потому что счастливые люди в четыре утра спят.

— Уверены?

Я подумал.

— Нет.

— А писатели?

— Эти страдают днем.

— А ночью?

— Тоже.

— Тогда зачем пишут?

— Потому что однажды зачем-то решили, что могут.

Он улыбнулся.

— Вы же хотели писать.

Я посмотрел на него.

— У вас хорошая память.

— Вы только недавно сказали.

— Все равно неприятно.

— Пишете ночью?

— Иногда.

— После смен?

— Иногда.

— Устаете?

— Всегда.

— Тогда как?

Я пожал плечами.

— Плохо.

Он рассмеялся.

— Зато честно.

— А вы что делаете ночью?

— Сегодня разговариваю с барменом.

— Обычно.

— По-разному.

— Очень информативный человек.

— Вы тоже не на все отвечаете.

— Мне можно.

— Почему?

— Бармен.

Он рассмеялся.

Я тоже.

Сигарета прогорела примерно до половины. Я стряхнул пепел в урну.

— Кстати, — сказал я. — Вы не курите вообще?

— Нет.

— Никогда?

— Пробовал.

— Когда?

Он задумался. Слишком надолго для такого вопроса.

— Давно.

— Насколько?

— Достаточно давно.

Я посмотрел на него.

— Вы издеваетесь?

— Немного.

— Уже прогресс.

Он улыбнулся.

— Не понравилось.

— Правильный человек.

— Но вы продолжили.

— Я менее правильный.

— Или больше понравилось.

— Сначала никому не нравится.

— Тогда зачем начинают?

Я поднял сигарету.

— Потому что в шестнадцать лет человек довольно редко принимает решения, ориентируясь на перспективу рака легких.

— Вам было шестнадцать?

Я покосился на него.

— Не собираюсь отвечать.

— Значит, около того.

— Вы раздражаете.

— Вы часто это говорите.

— Значит, вы стабильны.

Я докурил почти до фильтра. Потушил сигарету и почему-то не пошел обратно. Мужчина тоже не двигался. Дождь снова немного усилился. На витрине появились новые капли. Изнутри они обычно выглядели красивее. Снаружи просто мокро.

— Замерзли? — спросил я.

— Нет.

— Вообще?

— Пока нет.

Я потянул молнию куртки выше.

— А я да.

— Тогда пойдемте внутрь.

— Вы прекрасно освоили барную индустрию. Уже командуете персоналом.

Мы открыли дверь, внутри сразу стало теплее.

Я закрыл ее.

Щелкнул замком. Потом машинально дернул ручку. Гость посмотрел.

— Не надо.

— Я молчу.

— Лицо у вас опять есть.

— Оно у меня постоянно.

Я снял куртку. Повесил обратно. Мужчина сделал то же самое. Я прошел за стойку. Запах сигареты тянулся за мной. Помыл руки. Прополоскал рот водой. Гость смотрел.

— Что?

— Ничего.

— Вы опять.

— Просто очень последовательны.

— В чем?

— Не курите внутри. Моете руки. Проверяете дверь два раза. Ставите бутылки ровно.

— У каждого свои психические расстройства.

— Возможно.

Я вытер руки.

— Вам в туалет не надо?

Он слегка удивился.

— Это приглашение?

— Вы выпили уже литра полтора воды.

— Вы считали?

— Нет.

Я немного подумал.

— Примерно.

— Пока не надо.

— Счастливый человек.

— Почему?

— Я после двух стаканов воды начинаю планировать маршрут по городу относительно туалетов.

Он засмеялся.

— Возраст?

— Мне тридцать два.

— Именно.

— Идите нахуй.

Он рассмеялся еще сильнее. Это был первый раз, когда я услышал, как он смеется по-настоящему громко.

Не тихо.

Не вежливо.

Не уголком рта.

Нормально.

Почти по-молодому.

И на несколько секунд он действительно стал выглядеть моложе.

Лет сорок.

Может, даже меньше.

Странное лицо.

Я поймал себя на том, что снова пытаюсь определить возраст.

Бросил.

— А если понадобится? — спросил он.

— Что?

— Туалет.

Я указал рукой.

— По коридору направо. Первая дверь.

— Спасибо.

— Кодовое слово «свобода».

Он остановился.

— Серьезно?

— Нет.

— Жаль.

— Хотите, сделаю табличку.

— Не нужно.

Он снова сел.

Я встал напротив.

Между нами вернулась стойка.

Как будто так и должно было быть.

Я посмотрел на него.

Потом на стакан.

— Еще воды?

Он тоже посмотрел на стакан.

— После разговора о туалете?

— Хорошее замечание.

Я все равно долил.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он сделал глоток.

— Значит, следующий человек?

Я поднял бровь.

— Вы уже составляете программу?

— Мне понравилась история Виктора.

— Следующая совсем другая.

— Кто?

Я задумался. Из всех людей, о которых можно было рассказать после Виктора, Люба действительно подходила лучше остальных. Потому что если Виктор всю жизнь ждал правильного момента, то Люба в правильный момент вообще не верила. Она просто каждый раз прыгала. Иногда в воду. Иногда в бетон. Но прыгала одинаково уверенно.

Я улыбнулся.

— Женщина.

— Уже интересно.

— Не спешите.

— Как зовут?

— Люба.

Гость слегка улыбнулся. Я заметил.

— Что?

— Красивое имя.

— Вы еще не знаете, насколько.

— Почему?

Я взял свой стакан.

— Потому что Люба влюблялась примерно так же регулярно, как другие люди оплачивают коммуналку.

— Раз в месяц?

— Иногда чаще.

Он рассмеялся.

— И каждый раз серьезно?

Я посмотрел на него.

Вот тут шутка закончилась быстрее, чем я ожидал.

— Каждый.

Он перестал улыбаться.

— Тогда рассказывайте.

Я немного помолчал.

А потом начал.

Глава III. Люба

Люба влюблялась примерно так же регулярно, как другие люди оплачивают коммуналку. Разница заключалась в том, что коммуналку иногда можно просрочить. С любовью Люба старалась не затягивать.

Первый раз я увидел ее с Антоном. По крайней мере, мне кажется, его звали Антон. Возможно, Артем.

Мужчины Любы со временем немного перемешались у меня в памяти, и я считаю, что моей вины здесь нет. Если один человек приводит тебе за несколько лет достаточное количество потенциальных мужей, бармен имеет право на погрешность.

Саму Любу я помнил хорошо.

Она была старше меня на несколько лет, хотя определить возраст по ней было сложно. Не потому что выглядела особенно молодо. Просто существовали люди, которым возраст как будто не очень подходил. В двадцать пять они выглядят на тридцать. В тридцать пять — на тридцать. В сорок — все еще примерно на тридцать. А потом однажды им семьдесят. Как это работает, я не знаю. Возможно, они заключают какой-то договор.

Люба была громкой. Не шумной, а именно громкой.

Когда она заходила в помещение, пространство довольно быстро узнавало о ее существовании.

Она смеялась так, что люди за соседними столами начинали улыбаться, даже если не слышали шутку. Разговаривала руками. Обнимала знакомых двумя руками, незнакомых иногда тоже. Могла за пять минут познакомиться с официантом, через десять узнать, как зовут его кота, а через двадцать уже давать советы по отношениям.

Советы у Любы были отвратительные, но уверенные.

— Если сомневаешься — уходи, — сказала она однажды нашей официантке.

Через час сама позвонила бывшему. Такая была женщина. С Антоном она пришла вечером в пятницу. Они сели за стойку, точнее, сначала сел он.

Люба подошла сзади, обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Знакомься, — сказала она мне. — Это Антон.

Значит, все-таки Антон.

Приятно, когда память иногда подтверждается.

— Очень приятно.

Антон протянул руку.

Нормальный мужик.

Вот абсолютно.

У Любы вообще был талант находить мужчин, о которых в первые десять минут невозможно сказать ничего плохого. Впрочем, ничего хорошего тоже. Антон работал где-то в продажах. Любил футбол. Водил машину. Заказал виски с колой. У него были часы. Не знаю зачем я это запомнил, наверное, потому что он постоянно их поправлял.

— А это тот самый бармен, — сказала Люба.

Я посмотрел на нее.

— Какой?

— Про которого я рассказывала.

Я посмотрел на Антона.

Антон посмотрел на меня.

Нам обоим стало немного неуютно.

— И что она рассказывала? — спросил я.

— Что ты хороший.

— Фух.

— И смешной.

— Уже хуже.

— И лысый.

— А вот это клевета.

Антон засмеялся.

Я тоже.

Люба довольно посмотрела на нас, будто лично организовала успешные переговоры двух государств.

— Я же говорила, вы поладите.

— Мы знакомы сорок секунд, — сказал я.

— Я чувствую людей.

Антон поднял виски.

— Она чувствует всех.

— Не слушай его.

— Я вообще ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

— Оно у меня постоянно.

Странно.

Я на секунду замолчал.

Эту же фразу совсем недавно произнес мужчина, который сейчас сидел напротив меня в другом баре, другой ночью. Иногда память цепляется за совершенно ненужные совпадения.

— И что было с Антоном? — спросил мой собеседник.

— Ничего.

— Совсем?

— В том-то и дело.

Я вернулся к Любе.

В тот вечер она была влюблена. Это было видно. Не по поцелуям. Не по тому, что держала Антона за руку. Не по тому, что постоянно касалась его плеча. Влюбленные люди вообще делают много стандартных вещей, которые легко подделать.

Люба делала другое.

Она его слушала.

Вот по-настоящему.

Антон рассказывал какую-то чудовищно скучную историю про работу. Я не помню деталей. Там были поставщики. Какие-то документы. Мужчина по имени Олег, который всех подвел. Сроки. Таблица. Если бы Антон рассказывал это мне, я бы, вероятно, начал подливать себе водку прямо в глаза. Люба слушала так, будто Олег лично угрожал существованию их семьи.

— И что он сделал? — спрашивала она.

— Не прислал.

— Вообще?

— Вообще.

— Вот мудак.

Антон кивал.

— Я ему то же самое сказал.

— Правильно.

Она была полностью на его стороне. Я тогда подумал, что любовь, возможно, именно так и выглядит.

Не секс.

Не цветы.

Не поездки.

А способность искренне ненавидеть незнакомого Олега из отдела поставок просто потому, что он расстроил человека, которого ты любишь. Через два месяца Антон исчез.

Люба пришла одна.

— Где жених? — спросил я.

— Какой?

Я посмотрел на нее.

Она посмотрела на меня.

— Антон.

— А.

Пауза.

— Мудак.

— Олег?

— Кто?

— Неважно.

Она села.

— Вино.

— Какое?

— Красное.

— Это я понял.

— Большое.

— Бутылку?

— Бокал.

— Тогда размер стандартный.

— Налей с любовью.

— Она оплачивается отдельно.

— Сколько?

— Тебе не по карману.

Она показала средний палец.

Я налил.

Люба выпила половину бокала практически сразу.

— Что случилось?

— Ничего.

— Хорошо.

Я ушел к другим гостям.

С Любы иногда надо было снимать крышку медленно. Если начать спрашивать, она закрывалась. Если оставить в покое, через несколько минут крышка отлетала сама и могла кого-нибудь убить. Минут через семь она сказала:

— Он сказал, что не готов к серьезным отношениям.

Я продолжил резать лимон.

— Понял.

— Три месяца.

— Что три месяца?

— Три месяца человек был готов.

Я кивнул.

— А потом внезапно не готов.

— Может, устал.

— Я тебе сейчас этим лимоном в глаз дам.

— Продолжай.

Она сделала глоток.

— Я вообще не понимаю эту фразу.

— Какую?

— «Не готов к серьезным отношениям».

— Вполне понятная.

— Нет. Это что, марафон? Надо тренироваться? Анализы сдавать? Справку получать?

— Медкомиссию.

— Вот именно.

Она поставила бокал.

— Он три месяца у меня спал. Ел. Я его с мамой познакомила.

— Вот тут мог испугаться.

— Моя мама нормальная.

— Я ее не знаю.

— Поэтому не пизди.

— Справедливо.

Она вздохнула.

— А потом говорит: «Я понял, что сейчас не готов».

— Может, действительно понял.

Люба посмотрела на меня так, будто я только что добровольно вступил в войну на стороне противника.

— Ты сейчас его защищаешь?

— Нет.

— Похоже.

— Я его видел один раз.

— Три.

— Тем более не защищаю.

— Тогда скажи, что он мудак.

Я поставил нож.

— Он мудак.

— Спасибо.

— Сервис.

Она допила вино.

— Еще.

Я налил.

— Хотя, — сказал я, — если человек не хочет отношений, наверное, лучше сказать.

Люба замерла.

— Зачем ты испортил?

— Что?

— Я только начала чувствовать себя лучше.

— Прости.

— Поздно.

Она взяла бокал.

— Я понимаю.

— Что?

— Что лучше сказать.

Покрутила вино.

— Просто почему нельзя понять это до того, как я влюбилась?

Я ничего не ответил, потому что хорошего ответа не было.

Люба посмотрела на меня.

— Вот.

— Что «вот»?

— Даже ты не знаешь.

— Я много чего не знаю.

— Ты бармен.

— Наконец хоть кто-то понимает границы профессии.

Она засмеялась и минут через двадцать уже рассказывала мне совершенно другую историю.

Так работала Люба.

Не то чтобы боль быстро проходила. Она просто не считала, что обязана все время выглядеть так, как ей больно. Антона она вспоминала еще долго.

Иногда зло.

Иногда спокойно.

Однажды сказала, что скучает. А через неделю — что если увидит, плюнет.

Еще через месяц увидела. Не плюнула. Поздоровалась. Так тоже бывает.

Следующего звали Максим.

В этом я уверен.

Потому что Максим продержался почти полгода.

Когда Люба впервые привела его, я посмотрел на нее. Потом на него. Потом снова на нее. Она сразу поняла.