Последний гость

— Даже не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо.

— Оно у меня...

Я остановился.

— Что?

— Ничего.

— Вот и молчи.

Максим был совсем не похож на Антона. Высокий. Худой. Длинные волосы, собранные сзади. Работал фотографом. Пил джин чистым, что уже заставляло меня относиться к нему с осторожностью. Не потому что это плохо. Просто человек, который добровольно пьет теплый чистый джин, либо очень хорошо знает, чего хочет от жизни, либо окончательно перестал задавать вопросы.

— Максим, — сказала Люба. — Это...

Она показала на меня.

И зависла.

Я ждал.

Максим ждал.

— Блядь.

— Очень приятно, — сказал я.

— Я знаю твое имя.

— Уверен?

— Конечно.

— Ну?

Она прищурилась.

— Не доебывайся.

Максим рассмеялся.

— Вы давно знакомы?

— Достаточно, чтобы он меня бесил.

— Это взаимно, — сказал я.

— Врет. Он меня любит.

— Это профессиональная этика.

— Видишь?

Максим кивнул.

— Вижу.

Люба была счастлива.

Опять.

И вот тут я впервые подумал, что с ней что-то не так. Не потому что появился новый мужчина. Люди расходятся. Знакомятся. Влюбляются снова. Нормальная жизнь. Меня удивляла скорость, с которой Люба возвращала себе способность смотреть на другого человека так, будто до него никто ничего не сломал.

Я бы так не смог.

Даже тогда уже понимал. Каждый человек, которого подпускаешь близко, оставляет после себя небольшую инструкцию по технике безопасности.

После одного не доверяешь словам.

После другого — обещаниям.

После третьего начинаешь замечать, когда человек слишком долго не отвечает.

После четвертого решаешь вообще больше никого не подпускать.

Так постепенно собирается очень надежная система защиты.

Проблема только в том, что однажды за ней становится невозможно жить.

Люба будто каждый раз выбрасывала инструкцию.

— Это глупость, — сказал я.

Мужчина напротив чуть нахмурился.

— Что?

— Так жить.

— Почему?

— Потому что результат очевиден.

— Какой?

— Ей снова сделают больно.

— Обязательно?

— Статистика.

— Сколько мужчин вы перечислили?

— Пока два.

— Не очень убедительная статистика.

— Подождите.

Он улыбнулся.

— То есть их будет много?

— Достаточно.

— И каждый раз ей сделают больно?

— Почти.

— Она кому-нибудь сделает?

Я задумался.

— Наверняка.

— Вы об этом расскажете?

— Если вспомню.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Я уже начинал узнавать этот взгляд. Так он смотрел, когда не соглашался, но хотел, чтобы я сначала сам договорил.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Нет. Давайте.

— Вы говорите о ней так, будто существует правильное количество попыток.

— Не существует.

— Тогда в чем глупость?

— В том, чтобы каждый раз ждать другого результата.

— А что ей делать?

— Быть осторожнее.

— Насколько?

— Не знаю.

— Не влюбляться?

— Я этого не говорил.

— А как влюбиться осторожно?

Я открыл рот.

Он ждал.

— Медленно.

— Это скорость?

— Вы прекрасно поняли.

— Нет.

Он действительно выглядел заинтересованным.

— Можно любить человека на двадцать процентов?

— Можно сначала его узнать.

— А потом?

— Потом решать.

— Любить или нет?

— Например.

Он немного помолчал.

— У вас так получалось?

Вот опять.

Совершенно обычный вопрос, но почему-то он умел задавать их так, что сразу хотелось проверить, закрыта ли дверь.

— Мы говорим о Любе.

— Значит, нет.

— Значит, идите нахуй.

Он засмеялся.

— Второй раз за ночь.

— Ведите счет.

— Уже.

Я покачал головой.

— Вы просто ее оправдываете.

— Нет.

— Тогда что?

— Мне кажется странным обвинять человека в том, что он продолжает верить другим людям.

— После того как они много раз его подводили?

— Особенно после этого.

Я посмотрел на него.

— Вот это как раз и называется глупостью.

Он улыбнулся.

— Или смелостью.

— Нет. Смелость — это когда понимаешь риск.

— А она не понимала?

Я собирался сказать «нет».

Но вспомнил.

Конечно понимала. Люба не была дурой. Вот что всегда портило мою красивую теорию. Она прекрасно видела мужчин, иногда даже раньше меня. Замечала ложь. Замечала слабость. Замечала, когда ей недоговаривали. Могла за десять минут разобрать чужие отношения на детали и довольно точно предсказать, чем они закончатся.

Кроме собственных.

Хотя...

Возможно, и собственные тоже.

Однажды Максим ушел в туалет, а Люба осталась у стойки. Она посмотрела ему вслед. Потом сказала:

— Мы расстанемся.

Я перестал протирать бокал.

— Вы только начали встречаться.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Что зачем?

— Если знаешь.

— Я не знаю.

— Только что сказала.

— Мне кажется.

— Большая разница.

— Огромная.

Она взяла коктейль.

— Может, не расстанемся.

— А если расстанетесь?

Люба пожала плечами.

— Тогда будет хуево.

— Отличный план.

— А у тебя лучше?

Я промолчал.

— Вот.

— Ты даже не знаешь мой план.

— Именно.

Она улыбнулась. Максим вернулся. Люба сразу подалась к нему. Он что-то сказал ей на ухо и она засмеялась.

И я вдруг понял:

Она не была слепой - она видела край.

Просто все равно шла дальше. С Максимом они действительно расстались. Через пять месяцев. Причем в этот раз ушла Люба.

— Почему? — спросил мужчина.

— Он ей изменил.

— Тогда понятно.

— Нет.

— Что нет?

— Она простила.

Мужчина чуть нахмурился.

— А ушла почему?

— Он изменил второй раз.

— А.

— Вот именно.

Я усмехнулся.

— У Любы была очень странная система.

— Какая?

— Первый раз человек ошибся. Второй — это уже характеристика.

— Разумно.

— Нет, если спросить меня.

— А если ее?

— Она именно так и говорила.

После первой измены Люба пришла ко мне одна. Не плакала. Это почему-то пугало больше.

Села.

— Вино.

— Большое?

Она посмотрела.

— Бутылку.

Я достал бутылку.

— Все настолько хорошо?

— Заебись.

Открыл. Налил немного попробовать. Она посмотрела на меня.

— Ты серьезно?

— Работа.

— Я сейчас выпью даже уксус.

— А утром напишешь отзыв.

Она попробовала.

— Нормальное.

Я долил.

— Что случилось?

Она посмотрела в бокал.

— Максим трахнул другую.

Тут я уже ничего смешного не придумал. Иногда мозг понимает границы.

— Понял.

— Я тоже.

Она выпила.

— И что будешь делать?

— Не знаю.

— Убивать?

— Пока нет.

— Хорошо.

— Я его простила.

Вот здесь я удивился.

— Уже?

— Да.

— Когда узнала?

— Сегодня.

— Когда простила?

— Часа два назад.

— Люба.

— Что?

— У тебя скорость принятия решений иногда пугает.

— Я думала.

— Два часа?

— Очень интенсивно.

— Это не мысль. Это паническая атака с выводами.

Она засмеялась. Потом сразу перестала.

— Я его люблю.

— И?

— И что?

— Это все?

— А должно быть что-то еще?

Я прислонился к стойке.

— Не знаю. Например, он тебя предал.

— Да.

— Тебе больно.

— Пиздец.

— Ты ему доверяешь?

Она замолчала.

Вот здесь впервые.

— Не знаю.

— Тогда...

— Но люблю.

Я помню, как меня раздражила эта фраза.

Не Люба.

Именно фраза.

«Но люблю».

Будто любовь — универсальная справка, освобождающая от здравого смысла.

Люди терпели унижения.

Возвращались.

Ждали.

Прощали.

Разрушали себя.

И где-то рядом всегда лежало это маленькое объяснение:

«Но я его люблю».

— Любовь вообще очень переоценена, — сказал я.

Люба подняла глаза.

— Это потому что ты мудак.

— Хороший аргумент.

— Серьезно.

— Я тоже.

— Нет.

Она ткнула пальцем в стойку.

— Ты думаешь, если любовь делает тебе больно, значит она плохая.

— Довольно разумно.

— А если спорт делает больно?

— Я его бросаю.

Она засмеялась.

— Дебил.

— Зато последовательный.

Она сделала глоток.

— Я не говорю, что надо терпеть все.

— Уже хорошо.

— Но если человек один раз сделал хуйню...

— Трахнул другую женщину.

— Спасибо, что уточнил.

— Для протокола.

— Если он сделал хуйню и понимает, что сделал...

— Все понимают, когда поймали.

— Вот поэтому у тебя никого и нет.

Фраза попала неожиданно. Я посмотрел на нее. Она сразу поняла.

— Блядь. Прости.

— Нормально.

— Я не хотела.

— Люба.

— Что?

— Налить еще?

Она помолчала. Потом подвинула бокал.

— Налей.

Мы больше не обсуждали меня. Через два месяца Максим изменил снова. И тогда Люба ушла. Без третьей попытки.

— Значит, все-таки научилась, — сказал я мужчине.

Он посмотрел на меня.

— Чему?

— Не наступать на одни грабли.

— Или просто поняла, где заканчивается ее предел.

— Какая разница?

— Большая.

— Объясните.

— Если человек больше не верит никому — он научился не наступать на грабли.

Мужчина сделал глоток воды.

— Если не верит только тому, кто дважды его обманул, он просто научился выбирать грабли.

Я засмеялся.

— Это самая идиотская метафора за сегодня.

— Но вы поняли.

— К сожалению.

Я посмотрел на него.

— Вы очень защищаете Любу.

— Я ее не знаю.

— Тем более.

— Мне нравится то, что вы о ней рассказываете.

— Почему?

Он немного подумал.

— Она не делает из чужой ошибки закон природы.

Я замолчал.

— Это как?

— Один человек обманул ее.

Он пожал плечами.

— Значит, один человек обманул ее.

— Потом второй.

— Значит, два.

— Потом будет третий.

— Три.

— В какой момент можно сделать вывод?

— О ком?

— О людях.

Он посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. В этот раз не громко, а скорее удивленно.

— Что?

— Ничего.

— Нет, говорите.

— Вы действительно хотите составить мнение о нескольких миллиардах человек по бывшим мужчинам Любы?

Я хотел ответить, но тоже засмеялся.

— Если правильно подобрать бывших, выборка будет репрезентативной.

— Сомневаюсь.

— Вы плохо знаете бывших.

— Возможно.

Я взял бутылку воды.

Налил себе.

— Хорошо. Допустим. Один человек тебя предал. Потом второй. Потом третий. И ты каждый раз снова веришь следующему.

— Да.

— Это разумно?

— Нет.

Ответ меня удивил.

— Вот.

— Я и не говорил, что любовь разумна.

— Наконец-то.

— Но вы почему-то считаете это аргументом против нее.

Я замер с бутылкой в руке.

Мужчина продолжал спокойно:

— Голод тоже не всегда разумен. Страх. Желание иметь детей. Привязанность к дому. Потребность, чтобы кто-то ждал вашего возвращения.

Я невольно вспомнил собаку. Он этого знать не мог, хотя про собаку мы уже говорили.

Конечно.

— Люди вообще довольно плохо устроены для исключительно разумной жизни, — закончил он.

— Это ваша защита?

— Чего?

— Любви.

Он посмотрел на меня и впервые за весь разговор с Любой мне показалось, что вопрос задел уже его.

Совсем немного.

Почти незаметно.

Он провел большим пальцем по стакану.

Так же, как когда-то Виктор проводил по чехлу телефона.

Интересно.

— Возможно, — сказал мужчина.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Мне кажется, от нее слишком многого хотят.

— От любви?

— Да.

— Например?

— Чтобы она обязательно была взаимной.

Я слушал.

— Чтобы была вечной.

Он посмотрел на воду.

— Чтобы делала людей хорошими. Чтобы спасала отношения. Чтобы исправляла характер. Чтобы не позволяла предавать. Чтобы гарантировала счастье.

Он поднял глаза.

— А потом, когда она ничего из этого не делает, люди решают, что проблема была в ней.

Я несколько секунд молчал.

— А в чем?

— Может быть, она просто никогда ничего такого не обещала.

Вот теперь пауза получилась длиннее.

Холодильник за моей спиной снова включился.

Я посмотрел на мужчину.

Что-то в его лице изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Как будто последние слова предназначались не мне.

Я хотел спросить.

Не стал.

Наверное, впервые за ночь решил оставить чужую дверь закрытой.

Вместо этого сказал:

— Очень удобно.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Сначала придумать любовь, потом снять с нее всю ответственность.

Его лицо застыло.

На секунду.

Буквально.

А потом он улыбнулся.

— Кто сказал, что ее кто-то придумал?

Я тоже улыбнулся.

— Вот теперь вы точно начинаете звучать как человек после развода.

Он рассмеялся.

Напряжение исчезло.

Почти.

Я сделал глоток воды.

— В общем, Максим ушел.

— Люба его выгнала.

— Да.

— Это разные вещи.

— Хорошо. Максим был выгнан.

— А потом?

Я посмотрел на него.

— Потом был Илья.

— Быстро?

— Через три месяца.

— И?

Я усмехнулся.

— Вот Илью я ненавидел.

Мужчина заинтересованно подался вперед.

— Почему?

— Он заказывал мохито зимой.

Пауза.

— И?

— Что «и»?

— Это все?

— Вам мало?

Он засмеялся.

— Рассказывайте.

Я поставил бутылку на стойку и начал рассказывать про Илью.

Илья заказывал мохито зимой. Я понимаю, что на фоне измен, разбитых сердец и прочих человеческих преступлений это выглядит слабой причиной для ненависти. Но вы просто никогда не делали семь мохито подряд двадцать девятого декабря.

Мята вялая. Лаймы зимой выглядят так, будто сами переживают тяжелый период. Лед заканчивается.

За стойкой очередь.

А человек сидит и говорит:

— Можно еще один, только в этот раз чуть менее сладкий?

Нет, Илья. Нельзя. В этот раз можно только выйти на улицу и подумать над своим поведением. Разумеется, вслух я этого не говорил.

— Конечно, — отвечал я. — Сделаем менее сладким.

Профессионализм — это когда внутри тебя происходит убийство, а снаружи сервис. Илья был моложе Любы. Не намного. Года на три или четыре. Но Люба упоминала это так часто, будто ей было пятьдесят восемь, а ему только выдали паспорт.

— Он молодой, — сказала она в первый вечер.

— Я вижу.

— Насколько молодой? — спросил Илья.

— Не настолько, чтобы радоваться этому вопросу.

Люба засмеялась.

Илья тоже.

Я поставил перед ним мохито.

Он попробовал.

— Отлично.

Я его еще не ненавидел. Это пришло позже. Илья работал архитектором. Или дизайнером интерьеров. Или архитектором, который очень раздражался, когда его называли дизайнером интерьеров. Что-то в этом районе. Он хорошо одевался, говорил тихо и удивительно редко доставал телефон. Последнее я запомнил. Человек в баре, который не проверяет телефон каждые четыре минуты, либо очень счастлив, либо его разыскивает полиция.

Илья просто смотрел на Любу.

Она говорила. Он слушал. Потом говорил он. Она перебивала. Он не раздражался. Уже подозрительно.

— Нормальный, — сказал я Любе, когда Илья вышел на улицу ответить на звонок.

Она повернулась ко мне.

— Кто?

— Мохито.

— Илья.

— Будем пока называть по напитку.

— Ты дебил.

— Но нормальный.

Она улыбнулась.

— Мне тоже нравится.

— Вот это уже опасно.

— Почему?

— Потому что ты сказала это на второй неделе.

— На третьей.

— Прошу прощения. Ситуация совершенно другая.

Она показала мне средний палец.

Я продолжил протирать стойку.

— Что не так? — спросил я.

— В смысле?

— С ним.

— Ничего.

Я поднял глаза.

— Люба.

— Что?

— Мы давно знакомы.

— И?

— Если ты говоришь, что с мужчиной «ничего не так», значит уже нашла минимум четыре пункта.

Она замолчала.

Я улыбнулся.

— Ну?

— Он молодой.

— Мы уже выяснили, что у него есть паспорт.

— У него бывшая красивая.

— Ужас.

— Очень.

— Продолжай.

— Он слишком спокойный.

Я перестал протирать стойку.

— Это теперь недостаток?

— Не знаю.

— Он тебя бьет?

— Нет.

— Пьет?

— Нет.

— Изменяет?

— Мы встречаемся три недели.

— То есть пока не успел.

— Иди нахуй.

— Пожалуйста.

Она вздохнула.

— Просто мне иногда кажется, что ему все равно.

Я посмотрел в сторону двери. Илья стоял под козырьком и говорил по телефону и он даже оттуда выглядел спокойным.

— Потому что не орет?

— Не только.

— А что должен делать человек, которому не все равно?

Люба задумалась.

— Не знаю.

— Отлично.

— Иногда ревновать.

— Зачем?

— Не знаю.

— Прекрасные отношения намечаются.

— Отстань.

Я отстал.

Через пару месяцев она пришла одна.

Я приготовился.

За годы общения с Любой я выработал простую систему раннего предупреждения.

Если она приходила с мужчиной — все хорошо. Если с подругой — произошла какая-нибудь хуйня, но пока контролируемая. Если одна и сразу заказывала вино — плохо. Если одна и говорила «мне чай» — пора вызывать МЧС.

— Чай, — сказала Люба.

Я поставил руки на стойку.

— Что случилось?

— Ничего.

— Какой чай?

— Черный.

— Люба.

— Что?

— Ты пришла в бар в десять вечера и заказала черный чай.

— И?

— Еще скажи, что без сахара.

— Без сахара.

Я потянулся к телефону.

— Кому ты звонишь?

— Родным. Прощаться.

Она засмеялась.

Хорошо.

Значит, не совсем катастрофа.

Я поставил чайник.

— Где Илья?

— Дома.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Тогда что?

Она села удобнее.

— Я поцеловалась с другим.

Я остановился.

— А.

— Вот.

— Илья знает?

— Нет.

— А ты планируешь сказать?

— Не знаю.

— А другой кто?

— Неважно.

— Очень удобно.

— Я знаю.

Чайник зашумел. Я смотрел на нее. Люба не выглядела виноватой. Это сначала меня удивило, а потом понял: выглядела. Просто ее вина не была киношной. Она не кусала губы. Не плакала. Не говорила «я ужасный человек». Она просто сидела слишком прямо и не трогала телефон.

— И чего ты хочешь? — спросил я.

— В смысле?

— От меня.

— Чай.

— Это уже делаю.

— Тогда ничего.

— Не верю.

Она посмотрела на меня.

— Скажи, что я мудак.

— Ты мудак.

— Спасибо.

— Сервис.

Я заварил чай.

Поставил перед ней.

Она взяла чашку обеими руками.

— Максим мне изменил, — сказала она.

— Помню.

— Я думала, никогда так не сделаю.

— Ты не переспала.

— Огромное достижение.

— Некоторые начинают именно с него.

Она посмотрела на меня.

— Ты сейчас оправдываешь?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что мир не заканчивается на одном поцелуе.

— А если для Ильи заканчивается?

— Тогда скажет.

— Если узнает.

— Вот это уже интереснее.

Она вздохнула.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Тогда зачем пришла?

— Надеялась, ты стал хуже.

— Работаю над этим.

Она сделала глоток. Обожглась. Выругалась. Поставила чашку обратно.

— Знаешь, что самое мерзкое?

— Что?

— Мне понравилось.

Я промолчал.

— Не человек даже.

— А?

— Само ощущение.

— Какое?

Она смотрела в чай.

— Когда не знаешь, что будет.

Я нахмурился.

— С Ильей знаешь?

— Да.

— И что будет?

— Ничего.

— Отличные отношения.

— Нет, ты не понял.

Она раздраженно убрала волосы за ухо.

— С ним спокойно.

— Это плохо?

— Не знаю.

— Ты уже второй раз говоришь «не знаю», когда описываешь нормального мужика.

— Потому что мне страшно.

Вот тут я остановился.

— Чего?

Люба помолчала.

— Что это все.

— Что все?

— Вот так теперь будет.

Она показала руками куда-то вокруг.

— Работа. Дом. Он. Ужин. Сериал. Выходные. Отпуск раз в год.

— Звучит ужасно.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

На самом деле немного издевался. Потому что тогда еще не понимал, насколько страшной человеку иногда может казаться нормальная жизнь. Позже понял. Гораздо лучше, чем хотелось бы.

— Я его люблю, наверное, — сказала она.

— «Наверное» — хорошее начало.

— Вот.

Она ткнула пальцем в мою сторону.

— Вот именно.

— Что?