Последний гость

Я посмотрел на него.

— А вам?

— Семьдесят два.

— Нихуя себе.

Семен Петрович поднял глаза.

— Великолепная арифметика.

— Простите.

— Нет, мне понравилось.

Я взял слона.

— А этого кто сломал?

— Я.

— Как?

— Уронил.

— Философски.

— Пьяный был.

Я посмотрел на него.

— Еще философичнее.

Он засмеялся.

— Тогда мы с коллегой часа три спорили о Гегеле.

— И?

— Что «и»?

— Кто победил?

— Коньяк.

— А Гегель?

Семен Петрович поставил слона на доску.

— Гегель вообще пережил этот вечер лучше остальных.

Я улыбнулся.

— Студентам такие истории рассказываете?

— Никогда.

— Почему?

— Они и без меня находят оправдания пить.

Жены к тому моменту уже не было. Я узнал об этом случайно, как обычно узнаешь самые серьезные вещи. Без подготовки. Между шуткой и следующим ходом. Семен Петрович играл с бывшим коллегой. Они спорили уже минут десять.

— Ты не можешь рокироваться.

— Могу.

— Короля двигал.

— Не двигал.

— Двигал.

— Когда?

— Семь минут назад.

— Ты старый лжец.

— Мы с тобой одного возраста.

— Именно поэтому знаю.

Семен Петрович повернулся ко мне.

— Двигал?

Я продолжил протирать бокал.

— Не втягивайте меня.

— Ты видел.

— Я работаю.

— Ты всегда смотришь.

Вот ведь заметил. Я вздохнул.

— Двигали.

— Предатель.

Его соперник довольно рассмеялся. Семен Петрович убрал руку от ладьи.

— Моя бы сейчас сказала, что я опять жульничаю.

Другой мужчина улыбнулся.

— Жена?

Семен Петрович продолжал смотреть на доску.

— Была.

И передвинул пешку.

Все.

Одно слово.

«Была».

Мне почему-то стало неуютно. Не из-за того, как он сказал. Наоборот. Из-за того, насколько обычно прозвучало. Как будто сорок с лишним лет можно было однажды свернуть до четырех букв. Люди вообще постоянно делают это с огромными кусками собственной жизни.

«Умер».

«Уехала».

«Развелись».

«Не общаемся».

«Была».

Снаружи — несколько секунд разговора. Внутри — десятилетия.

***************

— Давно она умерла? — спросил мужчина.

— Лет за пять до нашего знакомства.

— Он любил ее?

— Судя по всему, очень.

— Но почти не говорил?

— Иногда говорил.

Я пожал плечами.

— Просто не превращал ее в историю для каждого встречного.

— Он пережил?

Меня всегда раздражала эта формулировка.

— Что значит «пережил»?

— Смог жить дальше.

— Тогда да.

— Значит, отпустил.

Я посмотрел на него.

— Вот это слово еще хуже.

— Почему?

— Куда отпустил?

Мужчина улыбнулся.

— Хороший вопрос.

— Люди вообще любят представлять горе как процесс с понятным финалом.

Я взял воду.

— Сначала больно. Потом меньше. Потом «отпустил». Готово. Следующий.

— А на самом деле?

Я задумался.

— Наверное, просто привыкаешь к форме отсутствия.

Он ничего не сказал.

— Сначала человек отсутствует везде. В кровати. На кухне. В магазине. В машине. Ты покупаешь что-нибудь и вспоминаешь, что это любил он. Слышишь фразу и думаешь, что надо рассказать. Потом вспоминаешь.

— А со временем?

— Со временем отсутствие получает постоянное место.

Я провел пальцем по стойке.

— Ты уже знаешь, где оно находится.

Не наступаешь случайно каждый день.

— Но иногда наступаешь.

Я посмотрел на него.

— Иногда.

— Это Семен Петрович говорил?

— Нет.

— А кто?

Пауза.

— Я.

Он кивнул.

Больше ничего.

Хороший человек.

В этом смысле.

***************

У Семена Петровича была любимая чашка. Обычная белая. Не фарфор ручной работы. Не подарок ректора. Не какая-нибудь вещь, пережившая революцию. Обычная чашка из комплекта, которых у нас было штук двадцать. Только на ручке шла тонкая трещина. Однажды я решил убрать. Подал ему новую. Он посмотрел.

— Это что?

— Чай.

— Я вижу.

— Тогда вопрос сложный.

— Где чашка?

— Вот.

— Моя.

— Семен Петрович, она принадлежит заведению.

— Не уходи от ответа.

Я рассмеялся.

— Старую убрал.

— Зачем?

— Трещина.

— Она текла?

— Нет.

— Разбилась?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что скоро разобьется.

— Когда разобьется, тогда и уберешь.

— А если у вас в руках?

Он задумался.

— Тогда уберешь особенно быстро.

Я вернул ему старую. Он взял чашку двумя руками. Кивнул.

— Вот.

— Вы декан философского факультета и устроили мне конфликт из-за посуды.

— Кафедры.

— Что?

— Декан не философского факультета, а...

— Семен Петрович.

Он засмеялся.

— Ладно.

Я посмотрел на чашку.

— Почему именно эта?

Он пожал плечами.

— Привык.

— И все?

— А тебе обязательно нужно, чтобы вещь что-то символизировала?

Я замер.

— Нет.

— Врешь.

Он отпил чай.

— За символы мне университет платит.

— А здесь?

— Здесь хочу спокойно пить чай.

Это мне понравилось. Возможно, даже больше любой метафоры, которую он мог придумать. Телефон у него был кнопочный. Старый. Не настолько старый, чтобы им можно было убить человека, но близко.

— Вам новый нужен.

— Нет.

— Нужен.

— Почему?

— Потому что этот видел распад СССР.

— Тогда тем более выбрасывать жалко.

— Камера ужасная.

— Мне не нужна камера.

— Интернет.

— Есть компьютер.

— Навигатор.

— Я знаю Ростов.

— Музыка.

— Радио.

Я смотрел на него.

Он смотрел на шахматы.

— Вы специально сопротивляетесь современности?

— Нет.

— Похоже.

— Просто не понимаю, зачем менять вещь, которая делает то, что мне от нее нужно.

— Новая будет лучше.

— Чем?

— Быстрее.

— Мне некуда спешить.

— Красивее.

Он поднял лицо.

— Мне семьдесят два.

— И?

— Думаешь, телефон сейчас сильно вытянет композицию?

Я засмеялся.

— Убедили.

Он поставил пешку.

— Вы вообще очень любите новое.

— Кто?

— Вы.

— Молодые?

— А кто еще?

— Опять начинаете.

— Новая машина. Новый телефон. Новая работа. Новая квартира. Новая одежда.

Он передвинул слона.

— Иногда новый человек.

Я поднял палец.

— Вот.

— Что?

— Началось.

— Что началось?

— Философия.

Он нахмурился.

— Я преподаватель философии.

— Именно. Тут можете отключаться.

— Очень смешно.

— Я серьезно. Предупреждайте хотя бы. Я свет приглушу. Он показал мне средний палец. Я рассмеялся. Семен Петрович тоже. Очень трудно воспринимать философию высокопарно, когда декан кафедры показывает тебе фак. К нему иногда приходили бывшие студенты. Действующих он в баре не любил.

— Почему? — спросил я.

— Дистанция.

— Боятся?

— Надеюсь.

— Вы страшный преподаватель?

Он подумал.

— Справедливый.

— Все страшные преподаватели говорят «справедливый».

— Все ленивые студенты говорят «страшный».

— Кто прав?

— Декан.

Однажды зашел мужчина лет сорока, увидел Семена Петровича и остановился.

— Да ладно.

Семен Петрович поднял глаза.

— А?

— Семен Петрович!

Мужчина буквально подбежал. Обнял его. Семен Петрович сначала недовольно выставил локти, потом сам хлопнул его по спине.

— Сколько лет?

— Семь.

— Ничего себе.

Посмотрел внимательнее.

— Облысел.

Я медленно повернулся к нему.

— Семен Петрович.

Он посмотрел на мою голову. Потом снова на бывшего студента.

— Простите.

— Спасибо.

— Здесь чувствительная аудитория.

Мужчина засмеялся. Через час за столом сидело уже пятеро бывших студентов. Они вспоминали экзамены. Преподавателей. Одногруппников. Какую-то кафедральную пьянку, про которую Семен Петрович категорически отрицал все факты.

— Вы тогда сказали, что свободной воли не существует! — кричал один.

— Когда?

— В две ночи.

— Значит, я был пьян.

— Вы были деканом!

— Одно другому не мешает.

Все засмеялись. Потом один рассказал историю про студента, который на экзамене двадцать минут доказывал существование свободной воли.

— А потом, — сказал Семен Петрович, — попросил поставить четверку, потому что мать заставила поступить на философию.

Стол заржал.

— И что поставили?

— Тройку.

— Почему?

— За практическую часть.

Вот тогда я впервые увидел Семена Петровича не просто стариком с шахматами. Перед ним сидели взрослые мужчины. У некоторых уже была седина. Работа. Семьи. Дети. Но рядом с ним они на пару часов снова стали студентами. Спорили. Перебивали. Хвастались.

Хотели услышать:

«Молодец».

Мне кажется, Семен Петрович это тоже видел и, мне кажется, ему нравилось. Не власть. Не уважение. Сам факт, что эти люди когда-то сидели перед ним совсем другими, а сейчас вернулись. Возможно, преподаватели тоже измеряют время поколениями. Не годами. Наборами. Первый курс. Выпуск. Следующий. Потом встречаешь своего студента, а он уже старше, чем ты был, когда впервые вошел к нему в аудиторию. Наверное, от этого время становится особенно заметным.

***************

— Он любил молодых? — спросил мужчина.

— Очень.

— Не раздражали?

— Постоянно.

— Тогда как?

— У вас собаки были?

Гость улыбнулся.

— Были.

— Вот примерно так.

— В смысле?

— «Господи, какой долбоеб. Иди сюда. Я сказал не трогать. Что ты опять сделал? Молодец».

Мужчина засмеялся.

— Похоже на любовь.

— Думаю, так и было.

***************

Семен Петрович постоянно жаловался на студентов. Они не читают. Не думают. Хотят короткий ответ. Не умеют спорить. Путают Платона с Аристотелем. Хотя последнее, подозреваю, преступление только на его территории.

Но если кто-нибудь другой начинал говорить:

«Вот молодежь сейчас вообще тупая» — Семен Петрович моментально становился на их сторону.

— Нормальная молодежь.

— Вы же сами только что...

— Мне можно.

— Почему?

— Я их учу.

Мне это было знакомо. Профессиональная собственность на раздражение. Я могу сказать, что гости иногда идиоты. Но если человек, который никогда не работал за стойкой, говорит: «Все гости тупые», мне почему-то хочется спорить.

О времени Семен Петрович говорил редко.

Что довольно забавно для человека, который всю жизнь занимался философией. Может, на работе наговорился. Однажды какой-то парень предложил ему сыграть блиц. Пять минут.

— Зачем? — спросил Семен Петрович.

— Быстрее.

— Я вижу.

— Интереснее.

— Кому?

Парень пожал плечами.

— Всем.

Семен Петрович посмотрел на меня.

— Слышал?

— Что?

— Всем.

— Серьезный источник.

Парень улыбнулся.

— Вы боитесь проиграть?

Семен Петрович поднял на него глаза.

— Молодой человек, я в семьдесят два года боюсь совсем других вещей.

Пауза.

— Например, не успеть в туалет.

Я чуть не уронил бокал. Парень покраснел.

— Давайте десять минут, — сказал Семен Петрович. — Компромисс поколений.

Сыграли. Парень победил. Быстро.

— Видите?

— Вижу.

— Что?

— Ты выиграл.

— И быстро.

— Это я тоже заметил.

— Вам не обидно?

Семен Петрович начал расставлять фигуры заново.

— Я проиграл в жизни значительно больше вещей, чем шахматную партию.

Парень замолчал. Я тоже. Вот сейчас, думаю, будет что-то великое. Семен Петрович поставил короля.

— Еще?

Парень улыбнулся.

— Давайте.

Вторая партия шла почти час. Семен Петрович выиграл. Парень посмотрел на часы.

— Вы специально так долго?

— А ты куда-то спешил?

— Нет.

— Я тоже.

— И?

Семен Петрович пожал плечами.

— Тогда какая разница?

Однажды я спросил его, почему с возрастом время идет быстрее. Он посмотрел на меня.

— Ты сейчас как бармен спрашиваешь или как человек?

— Есть разница?

— Бармену я скажу: чай долей.

— А человеку?

— Не знаю.

— Прекрасный философ.

— Я серьезно.

Он задумался.

— Наверное, потому что нового становится меньше.

— Как это?

— В детстве год огромный.

Потому что там все впервые. Первый класс. Первый друг. Первая драка. Первая любовь. Первое пиво.

— Вы в каком возрасте...

— Не отвлекайся.

Я улыбнулся.

— А потом многое повторяется.

Новый год уже был. Лето было. Осень была. День рождения был. Отпуск был. Пятница была тысячу раз. Семен Петрович провел пальцем по чашке.

— Может, мозг одинаковые дни просто складывает вместе.

Мне понравилась эта мысль.

— И что делать?

— Иногда делать разные.

— Например?

Он указал на шахматы.

— Научиться наконец играть.

— Я умею.

— Нет.

— Идите нахуй.

Семен Петрович засмеялся. Потом однажды он пришел без шахмат. Это я заметил раньше, чем то, что он похудел.

— Где доска?

— Дома.

— Почему?

Он снял пальто.

Повесил.

Сел.

— Тяжелая стала.

Вот тогда я посмотрел внимательнее. Лицо заострилось. Щеки немного провалились. Плечи под рубашкой стали уже, но больше всего изменились руки. Те самые крупные длинные пальцы, которые раньше так точно двигали фигуры, теперь слегка дрожали. Не сильно. Почти незаметно. Но я заметил.

— Как себя чувствуете?

— Великолепно.

— Врете.

— Я декан. Это профессиональное.

— Руки.

Он посмотрел.

Будто сам только сейчас увидел.

— А.

— К врачу ходили?

— Конечно.

— Что сказал?

— Старость.

— Очень содержательно.

— Дорого взял.

— Таблетки?

— Есть.

— Пьете?

— Иногда.

— Семен Петрович.

— Что?

— Иногда — это не схема лечения.

Он улыбнулся.

— Ты как жена.

И замолчал. Буквально на секунду, но я увидел. Лицо изменилось. Не сильно. Как будто где-то внутри открылась дверь, за которой никто уже давно не жил. Он посмотрел на чашку. Я не стал говорить сразу.

Потом спросил:

— Она тоже ругалась?

Семен Петрович улыбнулся.

Уже нормально.

— Постоянно.

— Помогало?

— Как видишь.

— Убедительный результат.

— Более сорока лет брака.

— Я про таблетки.

— А я про жену.

Мы засмеялись. И неприятный момент прошел. Или просто снова спрятался. Память начала сдавать позже. Сначала смешно.

Чей ход?

Куда положил телефон?

Как звали нового официанта?

Мы подсказывали.

Он ругался.

— Старость.

Потом начал забывать не новое. Вот это хуже. Однажды не смог вспомнить имя человека, с которым играл почти каждую неделю. Сидел напротив него. Смотрел.

— Подожди.

Друг улыбнулся.

— Да ладно.

— Заткнись.

Семен Петрович закрыл глаза. Вспомнил. Назвал.

— Вот.

Он победно посмотрел на меня.

— Еще работает.

Мы посмеялись. Через несколько месяцев он забыл мое имя. На несколько секунд. Я увидел раньше, чем он сказал. Опять этот поиск. Человек смотрит на знакомое лицо и знает, что за ним должно стоять слово. Но слова нет.

— Неважно, — сказал я.

— Важно.

Он разозлился.

— Секунду.

Я ждал. Он назвал. Правильно. И выдохнул.

— Видишь.

— Что?

— Рано списывать.

— Я и не собирался.

Но после этого начал замечать больше. Наверное, зря. Иногда наблюдательность — дерьмовый талант. Она позволяет увидеть исчезновение раньше, чем окружающие готовы его назвать. Память Семена Петровича не выключалась. Она мерцала. Сегодня он помнил все. Завтра забывал имя. Через неделю снова рассказывал историю двадцатилетней давности с точностью до цвета машины. Потом не мог вспомнить, пил ли уже таблетки. Будто кто-то медленно выключал в огромном доме комнаты. Одну. Потом включал обратно. Выключал другую. Снаружи дом все еще стоял. Свет горел во многих окнах. Но постепенно темных становилось больше.

***************

— Он продолжал работать? — спросил мужчина.

— Некоторое время.

— Деканом?

— Потом ушел.

— Сам?

— Насколько знаю.

***************

Я не хотел придумывать. Последние годы его университетской жизни я видел только отрывками. Семен Петрович стал приходить реже.

Раз в неделю.

Потом раз в месяц.

Потом исчез.

Вернулся через несколько месяцев.

Без шахмат.

— Ну что, декан? — спросил я.

Он снял пальто.

— Уже нет.

— Поздравляю.

— С чем?

— Теперь можно официально ненавидеть университет.

— Я и раньше мог.

— Но теперь без служебных последствий.

Он улыбнулся.

— Вот она, свобода.

Сел возле окна. Был солнечный день. Свет падал ему на лицо и вдруг стало видно, насколько он постарел. Не за один день, конечно. Просто иногда возраст накапливается незаметно, а потом правильный свет показывает сумму. Тонкая кожа. Пятна на руках. Глубокие складки возле рта. Седые брови, в которых почти не осталось темного. Шея стала тоньше. Плечи сильнее ушли вперед. Но глаза все еще были прежними. Серыми. Внимательными. С легкой насмешкой. Я поставил перед ним чай. В старой чашке. Он посмотрел на нее.