Последний гость

— Простите.

— Ничего, — сказала Марина.

И снова вот это «ничего».

У людей очень много проблем начинается с вещей, про которые они слишком долго говорят «ничего». Через пару месяцев Геннадий пришел один. Сел.

— Виски.

Я налил.

— Как дела?

— Развожусь.

— А.

Больше я ничего не придумал.

— Поздравлять не надо, — сказал он.

— Не собирался.

— Хотя, может, надо.

— Определитесь, у меня сервис индивидуальный.

Он усмехнулся.

Выпил.

— Ушла.

— Марина?

— Нет, блядь, мой бухгалтер.

— Вдруг.

— Конечно Марина.

Он подвинул стакан.

Я налил еще.

— Другой мужчина?

Геннадий посмотрел на меня.

— Почему сразу другой мужчина?

— Статистика.

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда почему?

Вот здесь Геннадий начал злиться.

Не на меня.

На вопрос.

— Не знаю.

— Она не сказала?

— Сказала.

— Тогда?

— Хуйню сказала.

— Какую?

Он сделал глоток.

— Что меня никогда нет.

Я посмотрел на него.

— Вас сейчас здесь тоже нет.

— Не начинай.

— Я серьезно.

— Я дома был.

— Часто?

— Я работал.

— Я не спрашивал.

Геннадий посмотрел на меня.

— Ты сейчас на ее стороне?

— У меня нет стороны.

— Похоже.

— Геннадий, вы пришли ко мне и сказали, что не понимаете. Я спрашиваю.

Он молчал.

— Я все для них сделал, — сказал он.

Вот.

Снова.

Та же фраза.

— Квартира.

Он загибал пальцы.

— Дом.

Еще один.

— Машина у нее.

Еще.

— Дети учатся где хотят.

— Понял.

— Отдыхать ездили.

— Да.

— Ей работать вообще не надо было.

Он посмотрел на меня.

— Чего не хватало?

Я не ответил.

— Вот ты мне скажи.

— Не знаю вашу семью.

— Ты ее видел.

— Один раз.

— Но людей же видишь.

— Я бармен, Гена, а не шаман.

Он раздраженно отвернулся.

Потом засмеялся.

— Блядь.

— Что?

— Реально думал, ты сейчас что-нибудь умное скажешь.

— Могу придумать.

— Не надо.

Он выпил.

Через минуту сказал:

— Она сказала, что устала быть замужем за банковским приложением.

Я посмотрел на него.

— Сильная фраза.

— Да иди ты.

— Это она придумала?

— Да.

— Тогда правда сильная.

— Заебал.

Я улыбнулся.

Он тоже, но ненадолго.

— Я не понимаю.

— Что именно?

— Я же не бухал.

— Да.

— Не бил.

— Надеюсь.

— Не изменял.

— Хорошо.

— Деньги домой.

Я чуть не рассмеялся.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

— Вы сейчас перечисляете минимальные системные требования к мужу.

Геннадий посмотрел.

— В смысле?

— «Не бью. Не изменяю. Приношу деньги».

— А что еще надо?

Я открыл рот и понял, что понятия не имею. Тогда особенно.

— Вот, — сказал Геннадий. — Даже ты не знаешь.

— Это ничего не доказывает.

— Я пахал пятнадцать лет.

— Верю.

— Для них.

— Верю.

— Чтобы они никогда не жили так, как я.

Вот это уже было не про деньги.

Я услышал.

— Я хотел, чтобы детям вообще было похуй, сколько стоит новая обувь.

Он говорил быстрее.

— Чтобы Марина не думала, хватит ли до конца месяца. Чтобы мать...

Остановился.

Мать.

Конечно.

Все снова возвращалось туда.

К монетам на кухонном столе.

— У вас получилось, — сказал я.

Геннадий посмотрел.

— Что?

— Они не думали о деньгах.

— Тогда в чем проблема?

— Не знаю.

Он ударил ладонью по стойке.

Не сильно.

Просто от бессилия.

— Вот именно!

Я налил воду.

— Опять?

— Пейте.

Он выпил.

Мы молчали.

Потом Геннадий сказал:

— Она сказала, что ей было одиноко.

Я посмотрел на него.

Он смеялся.

Тихо и зло.

— Представляешь?

Я ничего не сказал.

— Трое детей. Огромный дом. Подруги. Я. Поездки. И ей одиноко.

Вот тут я мог бы сказать что-то умное. Сейчас, возможно, даже сказал бы. Тогда я просто пожал плечами.

— Люди умудряются.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Быть одинокими не в одиночестве.

Геннадий не ответил.

Я тоже. Наверное, потому что фраза оказалась ближе ко мне, чем хотелось.

— И вы считали, что жена права? — спросил мужчина.

Этот вопрос вернул меня мысленно в закрытый бар. Наш кофе давно уже перестал быть горячим.

— Сейчас?

— Тогда.

— Тогда нет.

— Почему?

— Потому что мне Геннадий был понятнее.

— Чем она?

— Да.

Я пожал плечами.

— Мужик работал. Не гулял. Семью обеспечивал. Родителям помогал. Детям дал все.

— И?

— Мне казалось, что это довольно серьезный набор аргументов.

— А сейчас?

Я посмотрел в чашку.

— Сейчас я прожил чуть больше.

Мужчина ничего не сказал.

— Это не значит, что Марина была права во всем.

— Конечно.

— Я ее почти не знал.

— Да.

— Может, она тоже много чего сделала.

— Наверняка.

— Может, Геннадий вообще рассказывал мне только удобную ему версию.

— Скорее всего.

Я усмехнулся.

— Очень поддерживаете.

— Вы сами это понимаете.

— Да.

Я поставил чашку.

— Но в одном я потом стал уверен.

— В чем?

— Геннадий действительно делал все это ради семьи.

— И?

— И действительно почти не был с ней.

Мужчина слегка кивнул.

— Люди иногда путают эти вещи.

— Какие?

— Делать для кого-то и быть с кем-то.

Я посмотрел на него.

— Вы опять красиво формулируете.

— Простите.

— Поздно.

Он улыбнулся.

— А Геннадий?

— Что Геннадий?

— Понял?

Я задумался.

— Не знаю.

Развод был долгим. Раздел имущества. Дом. Какие-то счета. Юристы. Договоренности. Геннадий злился на все. Особенно на то, что Марина отказалась от части денег.

— В смысле отказалась? — спросил мужчина.

— Вот и он так сказал.

Она могла потребовать больше. Не потребовала. Забрала то, что считала своим. Квартиру. Что-то еще и ушла. Геннадия это буквально бесило.

— Я ей предлагаю дом.

— И?

— Не хочет.

— Почему?

— Говорит, ей не нужен.

— Может, не нужен.

— Кто отказывается от дома?

— Люди, которым дом не нужен.

— Он стоит...

Назвал сумму.

Я присвистнул.

— Вот!

— Что «вот»?

— Даже ты понимаешь!

— Я понимаю сумму.

— А она нет?

— Возможно, она понимает что-то другое.

Он посмотрел на меня.

— Опять начинаешь.

— Вы сами пришли.

— Лучше налей.

Я налил.

Через пару недель:

— Машину оставил ей.

— Хорошо.

— Вернула.

— Почему?

— Купила себе другую.

— Какую?

Он назвал.

Я пожал плечами.

— Нормальная машина.

— Хуже моей.

— Геннадий.

— Что?

— Может, в этом и идея?

Он замолчал.

— В чем?

— Что она хочет свою.

Вот тогда он впервые задумался. Не уверен, что над тем, о чем надо. Но хотя бы остановился. После развода он продолжал приходить. Иногда с женщинами. Иногда один. Женщины были красивые. Одна красивее другой. Не знаю, специально ли он выбирал таких или у богатого мужчины просто меняется статистика знакомств. Однажды пришел с девушкой, которая была младше его лет на двадцать. Она заказала шампанское. Геннадий — виски. Через час она ушла в туалет. Он посмотрел ей вслед.

Потом сказал:

— Думаешь, она со мной из-за денег?

Я посмотрел на него.

— Вы хотите честный ответ?

— Да.

— Понятия не имею.

— А если предположить?

— Ген.

— Что?

— Вы познакомились неделю назад.

— И?

— Вы приехали за ней на машине стоимостью с квартиру.

— Мне пешком надо было?

— Нет.

— Подарил цветы.

— Нормально.

— Серьги.

Я посмотрел на него.

— На первой неделе?

— Ну.

— А потом спрашиваете, почему деньги участвуют в отношениях.

Он нахмурился.

— То есть сам виноват?

— Я такого не говорил.

— Похоже.

— Я говорю, что вы постоянно кладете деньги на стол и потом удивляетесь, что все их замечают.

Геннадий долго молчал а потом рассмеялся.

— Сука.

— Что?

— Иногда ты неприятно разговариваешь.

— Я стараюсь делать это бесплатно.

— Особенно обидно.

Девушка вернулась. Геннадий улыбнулся ей и вечер продолжился.

Не знаю, была ли она с ним из-за денег.

Может, любила.

Может, понравился.

Может, деньги тоже нравились.

Люди вообще способны хотеть несколько вещей одновременно. Только нам почему-то всегда хочется выбрать одну настоящую причину. Так проще судить.

— А что он хотел в итоге? — спросил мужчина.

— Кто?

— Геннадий.

— От женщин?

— От жизни.

Я усмехнулся.

— Скромнее вопроса не нашлось?

— Вы же рассказывали.

Я подумал.

Первое, что хотелось сказать:

«Быть счастливым».

Но это ничего не значит. Все хотят. Даже люди, которые очень стараются жить наоборот.

— Наверное, чтобы все было правильно, — сказал я.

— Что значит правильно?

— Вот поэтому у него и были проблемы.

Мужчина улыбнулся.

— У него была картинка.

Я продолжил:

— Семья. Дом. Дети. Деньги. Родители обеспечены. Жена рядом.

— Плохая картинка?

— Отличная.

— Тогда?

— Он ее построил.

— И?

— И почему-то решил, что когда все элементы будут на месте, дальше система должна работать сама.

Мужчина посмотрел на меня.

— Как бизнес.

— Наверное.

— Сотрудникам хорошие условия.

— Они должны быть довольны.

— Жене хороший дом.

— Она должна быть счастлива.

— Детям хорошее образование.

— Они должны быть благодарны.

Я кивнул.

— Матери лучшие врачи.

— Она должна выздороветь.

Мы оба замолчали. Вот это прозвучало уже неприятно.

— А когда не работает? — спросил мужчина.

— Геннадий злится.

— На людей?

— На мир.

— Есть разница?

— Для него была.

Мужчина провел пальцем по чашке.

— Может, успех приучает к плохой мысли.

— Какой?

— Что результат всегда можно получить, если достаточно хорошо все сделать.

Я хотел возразить.

Не стал.

— Иногда можно.

— Конечно.

— Поэтому люди и стараются.

— Конечно.

— Без этого вообще смысла нет что-либо делать.

— Я не спорю.

Он поднял глаза.

— Но если сто раз получилось, человек может решить, что сто первый результат ему тоже положен.

Я посмотрел на мужчину.

— А не положен?

— Не знаю.

— Хорошо устроились.

Он улыбнулся.

— Я серьезно.

— Я тоже.

За окном по мокрой улице проехала машина.

Свет фар скользнул по витрине и на несколько секунд осветил пустые столы.

— Мне Геннадий нравился, — сказал я.

— Я понял.

— Даже когда нес хуйню.

— Особенно тогда?

Я улыбнулся.

— Иногда.

— Почему?

Я подумал.

— Потому что он был настоящий.

— Это как?

— Не делал вид, что деньги не важны. Не рассказывал, что семья важнее работы, когда работа явно была важнее. Не говорил, что ему плевать на статус.

— Звучит не очень хорошо.

— Зато честно.

— Он сам понимал?

— Не всегда.

Я сделал последний глоток холодного кофе.

— Однажды он сказал мне: «Я хотел просто, чтобы у моих детей было все, чего не было у меня».

— Хорошее желание.

— Очень.

— Но?

Я поставил чашку.

— Потом выяснилось, что у его детей появились проблемы, которых не было у него.

Мужчина улыбнулся.

— Удобно люди устроены.

— Отвратительно.

— Решаете одну проблему...

— Получаете новую.

— Значит, бессмысленно?

— Нет.

Я ответил слишком быстро. Сам заметил. Мужчина тоже.

— Почему?

— Потому что я бы все равно предпочел новые проблемы старым.

Он засмеялся.

— Хороший ответ.

— Конечно. Лучше переживать, что ребенок ленится в дорогом университете, чем что ему нечего есть.

— Согласен.

— Вот.

Я указал на него.

— Поэтому не надо из Геннадия делать предупреждение о вреде денег.

— Я не делаю.

— Хорошо.

— А вы?

Я задумался.

— Тоже нет.

Посмотрел на пустую чашку мужчины.

— Наверное, проблема была вообще не в деньгах.

— А в чем?

Я улыбнулся.

— Вы очень хотите, чтобы у каждой истории был ответ.

— А у вас их нет?

— Есть.

— Какой?

— Мой.

— И?

Я пожал плечами.

— Мне кажется, Геннадий всю жизнь учился решать проблемы.

Мужчина слушал.

— И стал в этом чертовски хорош.

— А потом?

— А потом столкнулся с вещами, которые не были проблемами.

— В каком смысле?

— Жена не была проблемой.

Я начал загибать пальцы.

— Дети не проблема.

Еще один.

— Горе не проблема.

Еще.

— Одиночество.

Я остановился.

— Это все нельзя «решить» так же, как плохого подрядчика.

— А что с ними делать?

Я посмотрел на него.

— Если бы знал, наверное, работал бы в другом месте.

Мужчина засмеялся.

Я тоже.

Хорошо.

Так было проще закончить.

Я взял наши чашки.

Подошел к кофемашине.

Вот теперь действительно придется мыть второй раз.

Мужчина посмотрел мне вслед.

— Геннадий сейчас богат?

— Думаю, да.

— Женат?

— Не знаю.

— Счастлив?

Я включил воду.

Посмотрел на него через плечо.

— А вот это он никогда не говорил.

Я промыл холдер.

Вода шумела в пустом баре.

— Но однажды, — добавил я, — он снова заказал американо.

Мужчина улыбнулся.

— С сахаром?

— Да.

— Нормальным?

— Я лично проверил бутылку.

— И?

Я усмехнулся.

— Геннадий попробовал и сказал, что с лимонной кислотой было интереснее.

Мужчина рассмеялся.

Я тоже.

— Вот тогда я понял, что с ним, наверное, все будет нормально.

Глава V. Семен Петрович

Я домыл кофемашину второй раз. Теперь окончательно. По крайней мере, если мужчина напротив не решит, что к философскому разговору ему жизненно необходим капучино, взбитый на молоке единорога. Я вытер холдер. Поставил его на место. Посмотрел на кофемолку. Чистая. Посмотрел на мужчину.

— Даже не думайте.

— О чем?

— О кофе.

— Я ничего не просил.

— Вот и продолжайте в том же духе.

Он улыбнулся. После Геннадия разговор как будто сам потерял скорость. Наверное, это было логично.

Геннадий вообще жил так, будто мир собирался закрыться через пятнадцать минут и ему срочно нужно было успеть заработать еще немного денег, закончить объект, ответить на звонок, решить проблему, заказать билеты, купить дом и по возможности победить смерть.

Мужчина покрутил пустую чашку.

— Вы рассказывали о нем так, будто он постоянно куда-то спешил.

— Так и было.

— Куда?

Я пожал плечами.

— Если бы знал, думаю, уже давно бы туда добрался.

Мужчина посмотрел за окно. Дождь почти закончился, на мокрой дороге отражались вывески, светофор и редкие фары.

— А были у вас люди, которые вообще никуда не торопились?

Первым ответом в голове было:

«Мертвые».

Я уже почти сказал, но вместо этого почему-то увидел старую деревянную шахматную доску. Белую чашку с трещиной на ручке. Тонкие пальцы, зависшие над конем.

И услышал знакомое:

— Ты куда торопишься?

Я улыбнулся.

— Был один.

— Кто?

— Семен Петрович.

— Чем занимался?

— Философией.

Мужчина чуть поднял брови.

— В смысле любил рассуждать?

— Нет. В смысле получал за это зарплату.

Он заинтересовался.

— Преподаватель?

— Декан в ЮФУ. Кафедра философии.

— Серьезный человек.

Я усмехнулся.

— Когда молчал — очень.

— А когда говорил?

— Как повезет.

Мужчина улыбнулся.

— И он приходил в бар?

— Постоянно.

— Декан кафедры философии, шахматы, бар...

— Да, звучит так, будто я его придумал.

— Немного.

— Подождите, пока узнаете, как он ругался.

***************

Семен Петрович был высоким. Вернее, когда-то точно был высоким.

К тому времени, когда мы познакомились, возраст уже немного согнул его вперед, поэтому первое впечатление обманывало. Он казался обычного роста, пока однажды не выпрямлялся, чтобы снять пальто, и внезапно выяснялось, что в молодости наверняка смотрел большинству людей поверх головы.

Ему было за семьдесят. Седые волосы еще оставались густыми и росли назад, открывая высокий лоб. Он их не укладывал — просто проводил утром расческой, а дальше они существовали самостоятельно. Лицо было длинное. С крупным носом. Тонкими губами. Морщин много, особенно вокруг глаз. Но морщины у него почему-то не делали лицо усталым. Скорее наоборот. Будто большая их часть появилась не от страданий, а от привычки щуриться, смеяться и смотреть на студентов, которые только что сказали какую-нибудь хуйню на экзамене. Брови оставались темными. Из-за этого, когда Семен Петрович хмурился, он выглядел гораздо строже, чем был на самом деле. Глаза серые. Очень внимательные. Не быстрые. Вот это я хорошо запомнил. Молодые люди часто смотрят рывками. Лицо. Телефон. Дверь. Снова лицо. Кто вошел. Кто написал. Что происходит за соседним столом. Семен Петрович смотрел медленно. Если уж посмотрел на тебя, то несколько секунд действительно смотрел. Возможно, тридцать лет студентов научили, а может, возраст. Руки у него тоже были старческие — крупные суставы, выступающие вены, тонкая кожа с темными пятнами, но двигались они очень точно. Особенно над шахматами. Пока не начали дрожать. Хотя это случилось значительно позже. Одевался он одинаково почти всегда. Темные брюки. Рубашка. Пиджак. В холодное время длинное темное пальто. Не дорогое, но хорошее. Из тех вещей, которые покупают один раз, а потом двадцать лет считают достаточным аргументом против покупки следующей. Иногда он носил галстук. После университета приходил в нем. Садился. Снимал пиджак. Ослаблял узел и только после этого становился похож не на декана, а на человека.

— Чай, — говорил он.

— Какой?

Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

— Ты издеваешься?

— Работа такая.

— Черный.

— Секунду подумали.

— Рассматривал альтернативы.

— И?

— Отверг.

Я делал чай. Семен Петрович тем временем доставал шахматы. Он всегда приходил раньше. Это было первой вещью, которую я о нем заметил. Не на пять минут. На тридцать, а иногда и на сорок.

Однажды пришел почти за час до человека, с которым договорился играть. Я поставил перед ним чай.

— Соперник опаздывает?

Семен Петрович посмотрел на часы. Часы тоже были старые, механические. Кожаный ремешок уже минимум дважды менялся, сами часы — нет.

— Нет.

— Тогда зачем вы пришли за час?

— Не знаю.

— Отлично.

— Я шел мимо.

— В пальто, с шахматами, ровно в тот бар, где через час у вас встреча?

Он посмотрел на меня.

— Ты хотел стать следователем?

— Нет.

— Очень жаль.

Он открыл деревянный футляр.

— Сидите теперь час.

— Посижу.

— Просто?

— Просто.

— А делать что будете?

Семен Петрович посмотрел на меня уже с искренним удивлением.

— Сидеть.

— Это я понял.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Ну... телефон.

— Не хочу.

— Книга.

— Не хочу.

— Работать.

— Я только оттуда.

— Тогда что?

Он пожал плечами.

— Чай выпью.

Я засмеялся.

— И все?

— Тебе обязательно каждую минуту чем-нибудь забивать?

Вот тут я уже задумался.

— Наверное.

— Вот поэтому вы все нервные.

— Кто «вы»?

— Молодые.

— Мне уже за тридцать.

— Именно.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас оскорбили меня сразу в двух направлениях.

Он улыбнулся.

— Декан.

— Что?

— Не забывай.

— Простите, Семен Петрович.

— Прощаю.

Он начал расставлять фигуры.

Медленно.

Белая ладья.

Конь.

Слон.

Король.

Не потому что плохо двигались пальцы. Просто ему не нужно было делать это быстрее.

Я тогда еще не понимал, насколько редкой является способность человека не ускорять действие, которое вообще не требует скорости. Шахматы ему подарила жена на двадцатипятилетие. Сам набор был почти такой же старый, как некоторые сотрудники университета. Фигуры деревянные. Тяжелые. Белые за десятилетия пожелтели. На черных кое-где стерся лак. Один слон был склеен. Доска тоже прожила хорошую жизнь. На одном углу осталось темное пятно.

— Кофе? — спросил я.

— Коньяк.

— Ваш?

— Не помню.

— Значит, ваш.

— Почему?

— Чужие пятна люди обычно помнят лучше.

Он усмехнулся.

— Может быть.

— Сколько этому набору?

— Жена подарила на двадцатипятилетие.