Обратный отсчет, или Большое путешествие на север

Петр возвращается домой, медленно снимает пальто, выключает электричество в щитке и перекрывает газ. Спускается и кладет ключи в почтовый ящик, чтобы людям было проще открыть дверь. Выходит на балкон. Смотрит вниз, на обычный постсоветский двор, окруженный одинаковыми блеклыми панельными девятиэтажками, уставленный машинами и прыгает...

Вверх, прямо на небеса, где его встречает другой мужчина, по имени Михаил и говорит:

-Ну что-то ты очень уж долго. Мы тебя уже заждались.

-Было очень много дел, - отвечает Петр, забирая у Михаила ключи.

Синопсис готов.

К тому моменту, когда девушка возвращается домой, Сергей пребывает в прекрасном настроении. Впервые за долгое время.

Глава IV

К тому времени, когда солнце уже почти село, он успел проехать несколько деревень с труднопроизносимыми и потому не запоминающимися названиями, взявшимися из какого-то диалекта одного из десятков народностей, населяющих страну. Современная Россия - это лоскутное одеяло из национальностей. Чем дальше от больших городов в дебри, тем больше это заметно: старые избы, каких больше нигде не строят, соответствующие местному колориту отдельные словечки или даже целый говор, кулинарные предпочтения и многое прочее. Жителям больших городов, где все более-менее усредненно, это незаметно, в особенности москвичам и петербуржцам, традиционно претендующим на российский фасад. Если разобраться, то Москва - это космополитичный микс из всего, что есть в мире, в том числе вобравший в себя и российский колорит, вместе с постоянно мигрирующим из других частей страны населением; Петербург - город претенциозный, кичащийся своим помпезным прошлым и доживающий на его обломках с населением, большая часть которого не ценит подаренную предками красоту. Эти два города - тридцать процентов всего населения России.

Из оставшихся семидесяти процентов половина - жители крупных провинциальных городов, в основном проложенных вдоль Транссибирской и Байкало-Амурской магистралей.

Отсеяв и их, оставляем тридцать пять процентов населения, из которых несчастная половина - жители моногородов, где ничего хорошего не происходило со времен развала Советского Союза, и очередная половина от половины - жители больших сел, определяющие сельское хозяйство страны.

В итоге остались те, о ком Сергей и думал - последние девять процентов. Всеми забытые жители малых населенных пунктов, куда так просто не попадешь: местные жители и малые народности, не нашедшие своего места в экономике и социальной политике государства. Может показаться, что девять процентов - это не так много, но если предположить, что в России живет сто сорок миллионов человек, то девять процентов из них - двенадцать с половиной миллионов. Поболее, чем всего населения в иной другой стране.

Сергей рассуждал сам с собой об этих двенадцати с половиной миллионах. Они живут в крошечных деревнях, где не всегда есть магазин, добывают воду из колодцев, едят еду, которую сами же и выращивают, так как далеко не для всего им была предоставлена возможность обменивать блага на деньги. Никто об этих людях особо не думает - ни жители больших сел, ни, тем более, жители Москвы или Петербурга. Они просто выпали из российской современности, и что с ними делать - никто не знает.

Если даже зажиточный фермер вынужден несколько часов везти свою тещу в большой город чтобы попасть к врачу, то что делать всем прочим?

Сергей ехал мимо деревень по хорошей дороге и думал об этом. То, что ему попадалось, сложно было назвать краем цивилизации, медвежьим углом. Отнюдь, дорога доказывала обратное: здесь ездят автобусы, во всяком случае Сергей видел автобусные остановки; а еще таксофоны, деревянные и кирпичные дома, каждый за своим забором - все разноплановые, но чем-то неуловимо похожие. Но также он знал, что если съедет с трассы на каком-нибудь перекрестке, то скорее всего километров через пять отвратительной грунтовки приедет в куда менее благополучное место.

Да и здесь, в целом, деревенское благополучие скорее доказывало, с каким опозданием цивилизация добирается в подобные места. В свое время, глядя на иные европейские сельские пасторали, Сергей понимал, почему почти все фотографии и рисунки российской деревенской жизни, если они не ставят себе целью печальный бытовой реализм, акцентируют свое внимание на природе: полях, холмах и лесах, - на которых отдельные разваливающиеся домики выглядят естественным элементом, а вовсе не нищей гранью российской действительности, ребенком с синдромом Дауна среди обычных здоровых детей, с каждым годом все более отстающим в своем развитии от остального мира. Да, солнечные дети тоже имеют право на существование и счастливую жизнь, но кто из здоровых людей хотел бы променять свою жизнь на ограниченную? Очень странный? Так и с деревнями. Кто поедет в полуразвалившийся дом жить натуральным хозяйством из города, где тебе еду привезут домой в течение часа?

Сергей мог бы рассказать об этом своему попутчику, но сравнение пришло к нему слишком поздно. Да и обижать его все равно не хотелось. Все-таки тот своими руками построил дом...

В колонках опять играл Крис Ри, на этот раз альбом восемьдесят седьмого года, название которого Сергей не помнил. Песня Windy Town - этакий типичный рок той эпохи, похожий и на Status Quo, и на Джо Кокера, и на Dire Straits, и всех прочих столпов, сейчас почитаемых за классику рок-музыки даже несмотря на то, что многие из них несколько раз меняли свой жанр, а восьмидесятые были лишь третьей волной рока, причем наиболее коммерческой.

Возможно текущей ситуации больше подошло бы фортепиано или даже эмбиент, ненавязчиво заполнивший бы пространство своей атмосферой и добавивший ощущений миру, но пока что Сергею хотелось этакого взрослого рок-н-ролла. Спать не хотелось, равно как и есть. Кажется, те события, что предшествовали началу поездки, все еще творили с его организмом что-то невообразимое - адреналин, избыток которого еще возьмет свою плату. Но пока что ехать было можно, и пока это было все, что Сергею сейчас требовалось.

Удивительный человек Крис Ри, ухитрявшийся плавать между поп-роком и блюзом! Он добился мировой славы далеко не сразу и всегда считался звездой второй величины, идущей по уже проторенной другими музыкантами дорожке. Но и плохого про него нельзя было сказать совершенно нечего, и его музыка, если отвлечься от вопроса о первенстве жанров, была скромной, но вполне себе отличной и довольно сложной, если вслушиваться в партию каждого отдельного инструмента. Крис был как хороший трудяга, о котором никто не может сказать дурного слова, но и поздравляют его в коллективе только по праздникам, только тогда и отмечая, насколько он хороший специалист. А еще, у Криса Ри имелись серьезные проблемы со здоровьем, и Сергей от всей души пожелал ему долгих лет.

И без него мертвецов более чем хватало.

Почти каждая деревня, которую проезжал Сергей, содержала в себе несколько заброшенных домов. С заколоченными окнами, просевшей крышей, поваленной оградой. Думая о деревнях, Сергей напомнил себе и о том, что большая часть медвежьих углов все-таки вымирает, и даже те рожденные в деревнях дети, что сегодня еще играют на обочинах дорог, завтра, в большинстве своем, переберутся в населенные пункты побольше, потому как жизнь фермера в России - это приговор на вечную борьбу с нищетой и ненужностью. Хотя и странно почему: в соседней Финляндии с сельским хозяйством все в полном порядке.

Последние две деревни, которые Сергей проехал до того, как опустилась темнота, оказались пустыми. Обозначали населенные пункты лишь белые таблички: въехал и выехал, и на том знакомство с ними заканчивалось. Наверняка эти названия присутствуют в каких-нибудь кадастровых документах, географических справочниках, отчетах чиновников и на интернет-картах, но по факту в них уже ничего нет, только призраки, которых забыли уехавшие жители, некогда женившиеся, ссорившиеся, ездившие в город рожать или возившие родственников с больным сердцем в больницы. Вероятно некогда они смотрели на закат, как и Сергей в тот момент, и мечтали, как и он, о лучшей жизни, а на следующий день доили коров или чинили прохудившуюся крышу. История каждого такого населенного пункта ушла в прошлое, и если сохранится где-нибудь через полвека, то лишь в диссертациях этнографов, которые все равно никто не читает.

На каждом забытом поле, во дворе каждого пустующего дома, тянулись вверх сухие остовы борщевиков. Сергей помнил, что эти растения ядовиты, но больше ничего о них не знал. В его представлении, борщевики походили на древние растения из детских энциклопедий про динозавров. Впрочем, тогда динозавров даже еще не соотносили с птицами, а иллюстраторы, готовя материал к выпуску, вполне могли и перерисовать борщевик, изменив ему размеры, лишь бы выглядело почуднее.

Здесь борщевик тоже выглядел чуждым, будто само прошлое восставало и накладывалось на удручающую деревенскую современность.

Глава 25

Поцарапанная машина теперь каждый день напоминает о том, что Сергей не только плохой водитель, но еще и мелкий преступник, которого, если следовать закону, следует лишить прав. Не то, чтобы Сергей так уж жаждет водить, скорее даже наоборот - в его городе ездить по городу неудобно, однако без машины качество жизни все-таки было хуже: например, на машине проще ездить в магазин, не таская множество пакетов оттуда и до дома, не нужно подстраиваться под городские маршруты, а уж ездить за город в разы комфортнее и быстрее, чем на электричке.

Теперь ему кажется, будто машина своей царапиной подчеркивает все его неудачи. Нужно везти ее в ремонт, чтобы закрасить дефект, но деньги закончились, а на носу 8 марта, после которого их станет еще меньше, и жаловаться на это девушке нельзя. Так что теперь всякий раз, когда Сергей выходит к машине, то думает о ремонте, но ничего не делает.

Будние дни у Сергея начинается более-менее одинаково: девушка его расталкивает и засыпает вновь. Он идет на кухню и варит кофе, делает какой-нибудь нехитрый завтрак - тосты или мюсли, что-нибудь, что можно съесть и продержаться до обеда, при этом не затратив много времени и сил на приготовление. Читает с телефона новости о мире и о друзьях, по большей части бывших. Новости тоже большей частью однотипные: друзья выкладывают фотографии о своих хороших моментах в жизни, и если не вчитываться, то может сложиться впечатление, будто у всех все хорошо. Плохое обычно пишут текстом, причем сразу помногу. Образцом является его бывшая, и делается это, как Сергею кажется, специально, чтобы каждый читатель получил исчерпывающую информацию о печалях автора.

У него самого, заметим кстати, текстов намного больше, чем фотографий. На страницу к Сергею заходят нечасто, что впрочем логично: никто не хочет общаться с нытиками, никому не нужен негатив, если конечно не превращать свою жизнь в трагичный сериал, за которым интересно следить.

Многие из его друзей уже давно женились или вышли замуж, обзавелись детьми и ведут типичную спокойную взрослую жизнь, смысл которой заключается большей частью в том, чтобы доступными средствами обеспечить уют себе и потомству и радоваться простым вещам, вроде первых шагов ребенка, тому, что он не болеет, возможности поехать в отпуск в Турцию, или даже в возможности купить какой-нибудь гараж. Сергей читает об этом в соцсетях, а после идет будить девушку, которой идти на работу гораздо позже, поэтому утренние часы она использует для сочинения музыки, когда Сергей уходит и ей не мешает. Пока девушка встает, Сергей пьет кофе, идет в душ, собирается и выходит.

Обычно он ездит на работу под какой-нибудь старый и некогда культовый, но уже давно забытый рок - Genesis или Дженис Джоплин, поющих о волшебных или актуальных вещах шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов. Безумно далекое время, которое сейчас кажется менее циничным, нежели современное, возможно благодаря интернету, давшему миру грандиозные новые возможности, одновременно обесценив все старые. Сергей любит подпевать старым рокерам о том, что Англия продается за один фунт, или что господин желает купить ему “Мерседес”. Вокруг едут другие люди со своими проблемами, тоже возможно подпевающие какой-нибудь музыке, все объединенные одной целью поскорее и вовремя успеть к рабочему месту и сетуя друг на друга за то, что прочие мешают сделать это в комфортном режиме, вынуждая стоять в пробках.

Дорога до работы занимает около часа по грязным улицам, а на границе зимы и весны все улицы здесь грязные. Сергей глазеет на серый пробивающийся сквозь седые тучи свет и думает о том, что зима наконец-то заканчивается, и пытается поймать весь спектр ощущений, связанных с весной.

В машине имеется еще один важный плюс - это свое пространство: здесь не нужно толкаться с людьми в автобусах или метро, искать способ отгородиться от них наушниками или книжкой, уйти в свои мысли намного проще, что для предстоящего рабочего дня было немаловажно, и Сергей с удовольствием пользуется этой возможностью.

Парковка перед работой представляет собой широкую асфальтированную площадь между зданием НИИ и оградой с колючей проволокой, а доступ к ней возможен лишь тем, кто работает здесь больше года, давая тем самым воспитанным на советских принципах пенсионерам инструмент для классового неравенства с новичками. У директората имеется своя выделенная территория, на которую нельзя посягать более никому, а прочие, имеющие доступ к парковке, оставляют машины на любом оставшемся месте. Сергей обычно сбоку, откуда машину видно из бокового коридора, ведущего в его секцию. Однако сегодня, а мы уже переходим из повседневного в настоящее, он опаздывает из-за пробки, и на его обычном парковочном месте уже стоит машина старого деда из планового отдела, так что Сергей, ругнувшись, едет на место для “штрафников” - позади здания, рядом с автономной котельной и служебным вечно запертым выездом. Здесь обычно останавливаются грузовые машины, привозящие воду и продукты для столовой. Тут же паркуются те, кто обслуживает ученых - уборщики, слесари, все те, кого важные постсоветские старички предпочитают не замечать.

С этой стороны конечно тоже имеются входы в здание, но попроще главного, с дверями пониже, да и ведущие не в холл, а на кухню или на склад. Имеется дверца для дворника, где тот хранит свой инвентарь, вход в помещение с насосами и помещение венткамеры. Там же располагается и пожарный выход, не запираемый якобы по недосмотру, а по факту, служащий местом для курения женщин, вроде как стесняющихся этой привычки, но при всем прочем не желающим от нее избавляться.

В начале рабочего дня здесь никого нет, ибо начало рабочего дня - время обмениваться родившимися за вечер сплетнями и пить чай, или сидеть в интернете и пить чай. Первые курящие ласточки прилетят сюда в первый технический перерыв, то есть около одиннадцати часов.

С этой стороны имеется еще одна дверь, оставшаяся со времен до НИИ, когда на этом месте стояло другое здание, разрушенное во время войны, и на костях которого позже возвели это - в стиле лучших традиций советского брутализма. Сергей еще не знает, как выглядело старое здание, но уже подозревает: вряд ли оно воплощало в себе все шаблоны коммунистической веры в будущее - массивные округлые бетонные конструкции серого цвета. Во всяком случае, по его мнению именно, таким - округлым, серым и бетонным представляло себе коммунистическое будущее советское министерство культуры до начала девяностых годов, неизменно показывая его в разных фильмах, а министерство строительства воплощало в разных передовых домах. Сергей, не являясь коммунистом, всякий раз приезжая на работу, нет-нет а задумывается об этом и о людях, которым говорили, что они должны немного пострадать ради такого вот круглого бетонного будущего.

Впрочем, как писал Пелевин, вместо обещанного коммунизма в восьмидесятом году случилась Олимпиада, а потом стало понятно, что дальше ждать уже особо нечего; лишь монументальные здания да министерство культуры по инерции еще продолжали воплощать веру прошлого на деньги, которые выделяла компартия из недоразвитой экономической среды развитого социализма.

Так вот, та самая дверь, что осталась здесь еще с тех времен, что можно было бы назвать истинно буржуазными, всегда была запертой. Она стояла неприметная, выкрашенная в бетонно-серый цвет, закрытая на засов большим ржавым замком. За такими дверями могла бы раньше располагаться конюшня, или вход в подвал, где хранились запасы на зиму. Так или иначе, а Сергей всегда относился к двери, как к некоторому постороннему предмету на заднем фасаде, с которым никогда ничего не происходило.

Но сейчас дверь приоткрыта: а замок лежит на земле.

Сергей оглядывается. Дверь мог открыть завхоз или дворник с любой целью, например посмотреть, под что это место можно приспособить. Не Сергея это было дело. Но все-таки он, подчиняясь сиюминутному любопытству и убедившись что на него не смотрят, тянет одну из створок на себя и, прислушавшись, нет ли кого внутри, заглядывает.

Скатный пол, который должен был бы вести вниз, в глубины подвала, обрывается фундаментом, ограничивая пространство помещения до пары шагов. Ничего особо интересного в нем нет - просто заблокированное настоящим прошлое. Но Сергей включает фонарик в телефоне и пробегается лучом по стенам. Пробегается и видит - в нижнем углу зияет дыра, в которой что-то застряло.

Наклоняясь к ней и светя телефоном в щель, готовый в любой момент отдернуть руку, едва покажется хоть малейший намек на движение в ней, он сует пальцы в отверстие и вытаскивает нечто деревянное.

Снаружи раздался далекий звук двигателя, и Сергей, не желая объяснять, почему он шарится по застроенным подземельям, вместо того чтобы работать, сует находку под куртку и выходит; открывает дверь пожарного выхода, поднимается по короткой лестнице, открывает коридорную дверь, ведущую в свою секцию и направляется на свое рабочее место: за дверь из оргстекла, одновременно прозрачную и непрозрачную, на которой, в свою очередь, висит коричневая с черным табличка, имеющая непонятное непосвященным название “Отдел печати плат полуаддитивным методом”, мимо двух пока что не нашедших свою участь в эпоксидке рулонов стекловолокна, за вторую дверь, где и находится его компьютер.

И там уже достает найденное.

Это кукла - деревянная игрушка, вероятно когда-то имевшая тряпичные ручки и ножки, но ныне сохранившая лишь голову да что-то вроде шеи и туловища, к которому все крепилось. Полумесяц на ножке: вытянутый то ли чуб, то ли колпак, вытянутый подбородок - нижний край полумесяца. Вырезанный из дерева глаз хитро смотрит на Сергея, губы, угадываемые под носом, кривятся в недоброй улыбке.

-О том, как я вдрызг и брызг отравился кривой окаянной усмешечкой, косоротой натужной ухмылочкой, - цитирует Сергей кукле Летова, разглядывая странную недружелюбную игрушку, - ты была сделана для маленького злобного ребенка? Ну и что мне теперь с тобой делать? Назад отнести?

Но назад отнести не удается, так как Сергей садится работать, а после обеда, дождавшись, пока курящий народ разойдется, Сергей выходит к нужной двери и обнаруживает, что она вновь заперта.

Глава V

Когда солнце опустилось настолько, что дорога сузилась до двух световых конусов фар перед машиной, Сергей выехал на трассу пошире, а через пять минут съехал на площадку для отдыха дальнобойщиков.

Впрочем, площадкой отдыха ее можно было назвать с некоторой натяжкой: асфальтовая пустошь, деревянный туалет и остов сгоревшего здания: то ли столовой, то ли гостиницы. Но зато здесь стояла какая-то фура, прижавшись одним боком к границе асфальта и травы. Фонарей не было.

Сергей осторожно, минуя трещины в асфальте, нашел место для парковки, прекрасно понимая, что его сейчас наверняка разглядывают из фуры. Где-то он читал, что раньше на дорогах орудовали банды, грабившие дальнобойщиков. Сергей попытался продемонстрировать, что он не собирается предпринимать ничего дурного, просто хочет поставить машину так, чтобы какая-нибудь другая фура, если кому-нибудь еще вдруг тоже приспичит отдохнуть здесь, в темноте, не раздавила его автомобиль - сделал большой круг на дистанции. Потом поставил ближе к краю, у самой границы травы и вышел.

Пахло землей. Где-то в поле последний, уже призрачный свет солнца высвечивал белое - наверное, где-то там все еще лежал снег. Звезды, наползавшие на небо вслед за солнцем, раскрашивали небо в невообразимый узор.

Сергей прошелся по территории, разминая ноги. Стояла приятная прохлада, постзимняя свежесть, рождавшая ощущение чего-то нового, как в детстве, когда весной снимаешь шапку, ловишь холодный, но уже терпимой температуры воздух лбом и чувствуешь - лето будет. Сергею всегда больше нравилось ощущение пришествия лета, а не само лето. Лето было не столь привлекательным, оно лишь фиксировало наступившее, добавляя к нему жару, пыль и насекомых, а также ощущение, что оно неизбежно закончится. Весна - дело другое, это время надежд и ожиданий.

Несколько раз вздохнув полной грудью, Сергей вернулся в машину, отодвинул и опустил сиденье так, чтобы можно было лежать, глядя в небо сквозь стекло. Одеяла не было, но он укрылся курткой.

В последнюю совместную поездку с девушкой они вот также лежали в машине, глядели на звезды и разговаривали.

Он включил музыку - эмбиент, подходящий и под настроение, и под ситуацию, и под мысли о прошлом.

Все когда-нибудь заканчивается и становится прошлым. Даже звезды, на которые сейчас я смотрю, - думал Сергей, - на самом деле лишь прошлое, воспоминание о том, какими они были много тысяч лет назад. Это просто информация, долетевшая до Земли с огромным опозданием, - и тут же поправил себя, - не звезды, а галактики. Впрочем, ситуации это не меняло, находятся теперь эти галактики в другом месте, чем сейчас кажется с Земли. То, что видно на небе - лишь воспоминания о них прошлых.

В детстве Сергей любил смотреть на звезды, представляя, как однажды сам будет где-то там среди них. Любил читать различный научпоп о космосе, читал фантастику и верил, что фантастика скоро станет реальностью. Раньше ведь и пересечь океан казалось невозможным, а сейчас - несколько часов, и ты в Америке. Наверняка, - думал он тогда, - лет через пять ученые придумают какой-нибудь двигатель, который будет доставлять людей к другим звездам за считанные недели, останется только подрасти, чтобы шагнуть в это будущее.

С тех пор прошло два десятка лет, все разговоры о космосе начинаются и заканчиваются деньгами и рассуждениями о том, насколько это не выгодно. Человечество так и осталось на Земле, а он, как и двадцать лет назад, остался маленьким человечком, одним из многих, глядящим в огромнейший космос.

Родители Сергея в период его раннего детства были убежденными атеистами и технофилами; оба верили, что все виды рака будут побеждены в ближайшее время, что до конца их жизней ученые изобретут лекарство от смерти, что не будет ни голода, ни войн, и вообще скоро везде станет идеально.

Сергею было семь лет, когда развалился Советский Союз. Сразу после этого события неожиданно выяснилось, что можно было верить не только в светлое будущее, но и во многое другое: в ауры, в заряженную воду, в экстрасенсов. Как грибы после дождя, в стране повырастали секты, твердившие о грядущем конце света, а уж количество концов света, что должны были произойти в девяностые годы, было неисчислимым, но описывалось по государственному телевидению и неплохо ложилось на общее состояние страны, которая больше не могла жить по-старому, но также совершенно не умела по-новому. Православие подняло голову, оказавшись куда более твердой опорой, чем погибшая вера в технократию и, тем более, духовный хаос вокруг и воспользовалось моментом с таким размахом, что сегодня называться атеистом стало неприлично. Оно и понятно: ленинский коммунизм оказался затянувшимся враньем, вездесущие памятники вождя по всей стране каждый день напоминали об этом, а вера в технологический прогресс рухнула с первыми предпринимателями, таскавшими из-за границы разный ширпотреб, и с жаждой легких денег. Во что еще верить?

Мама Сергея в итоге пришла к некоторой компромиссной форме веры в Бога, несколько разбавленной кармой и идеей перерождения. Отец вернулся к коммунистическим идеалам, уверовав, что раз лучшего периода в своей жизни кроме прошедшего развитого социализма он не видел, стало быть, тот период и есть объективно лучший. А Сергею уже в конце двадцатого века, когда он чуть разобрался в творящемся хаосе, по-прежнему больше хотелось верить в прогресс, чем в искусственную модель общества, Бога или заряженную воду.