Обратный отсчет, или Большое путешествие на север

Сергей улыбается. Красиво. Бывшая всегда пишет с такой патетикой, с таким надрывом, что могла бы стать писателем. В прошлый раз она писала о смерти, дескать хорошо, когда лежишь в теплой земле, тебя ничего не беспокоит, и тишина. Это было в ответ на его отказ напечатать ей двести листов на рабочем принтере.

Но Сергей знавал людей, которые действительно хотели покончить с собой. Например та его знакомая, что собиралась вколоть воздух в вену. В последний момент она передумала и отправилась в сумасшедший дом.

Другой был болен раком, и результат полутора лет борьбы с болезнью заключался лишь в обнищании лечившей его семьи. Уже на финальной стадии болезни Сергей дважды навестил друга в больнице, но оба раза говорить оказалось не о чем. Слова “все будет хорошо” казались фальшивыми, а задрипанная больничная обстановка, с полуотвалившейся плиткой на стенах и вездесущим запахом хлорки, действовала так угнетающе, что большую часть времени Сергей просто молчал и сидел рядом с другом, думая о том, что не хотел бы такой смерти себе.

В последнюю встречу друг Сергея сказал, что ему надоело быть обузой родителям и жене.

Выглядел он ужасно: худой, бритый налысо, хотя когда-то обладал густыми непослушными кудрями, в больничной голубой пижаме. Он казался тенью самому себе, и уже было видно, что смерть стоит рядом и ждет удобного момента, и он об этом прекрасно знает.

Через пять дней после последней встречи его не стало.

Вероятно, себя он тоже ненавидел.

Девушка из сумасшедшего дома со временем более-менее пришла в себя, больше суицидальных мыслей не высказывала, но общаться с ней все равно стало очень тяжело, и их приятельские отношения с Сергеем постепенно сошли на нет.

Имея перед глазами подобный опыт встреч со смертью, патетика суицидальных записей в интернете для Сергея выглядела несколько истерично, хотя он и признавал, что с литературной точки зрения красиво и, главное, своей цели запись добивалась, привлекая внимание и сочувствие окружающих.

Телефонный звонок выдергивает Сергея из его мыслей о бывшей. Импульсный отдел и его начальница-пенсионерка, чье настроение напрямую зависит от погоды и связанных с ней болей в различных частях ее пожилого тела интересуется, когда наконец будет запущена ее сборка.

-Перед вами у меня еще две заявки, - отвечает Сергей, - после них возьмусь за вашу.

-Что значит, две заявки? Мне нужно изделие к концу дня! - погода сегодня неважная.

-По странному стечению обстоятельств, тем двум заявкам, что перед вами, требуется то же самое, - Сергей вкладывает в ответ побольше яда, - и всего четыре часа до конца дня. Что же делать?

Вопрос решается радикально: начальница бросает трубку.

Иногда Серей думает, что его работа заключается в поддержке чувства собственной важности интеллигентных пенсионеров, на склоне лет восполняющих унижение, последовавшее за развалом Советского Союза. Тогда, за словом “инженер” закрепилась ассоциация с ненужностью, да так прочно, что откликается до сих пор.

Теперь эта начальница пойдет жаловаться руководству, а завтра, если не добьется своего сегодня, на совещании непременно расскажет о том, как Сергей мешает ее отделу нормально работать.

Рабочее место Сергея - компьютер в маленькой комнатушке со стеклянной стеной, обращенной к печатным машинам. Выход к ним осуществляется через шлюз, в котором полагается мыть руки, надевать халат и бахилы. Может быть потому, что он больше возится с механизмами и сидит не в просторном кабинете, его и считают обслуживающим персоналом?

И без того не самое посещаемое место после увольнения коллеги стало совсем одиноким и пустым. Забытый отделом сисадминов черный пустой монитор на бывшем рабочем месте подчеркивает это одиночество. Сергей пришел сюда на месяц позже коллеги, вместе они противостояли старикам сверху и во многом имели схожие точки зрения. Вдвоем работа не казалась невыносимой, но Сергей осознал это в полной мере только на следующий день после его увольнения, когда пришел в эту каморку и увидел этот монитор.

В сети появились первые комментарии в поддержку бывшей:

“Держись!”, “Не позволяй всяким скотам портить тебе настроение!”

Все как обычно.

Глава III

-Представляешь, я просто сбежал!

Из колонии? - хотел спросить Сергей, но сдержался.

-Откуда?

-Отовсюду! Достало меня все.

Пассажир сказал и замолчал, глядя на дорогу в боковое окно. Автобус куда-то пропал, машина ехала по пустой трассе мимо ряда деревьев. Сергей не возражал против молчания, так как никогда не любил разговоров о погоде, плохих дорогах и прочих вещах, которые обсуждают между собой незнакомые люди только потому, что якобы невежливо просто молчать. Как будто создавать вымученные банальные темы для разговоров более вежливо. Но сейчас почувствовал что надо что-то ответить.

-Можно сказать, что я тоже сбежал отовсюду, - сказал он, - еду на север. Без особого плана. А вы?

-Я еду в Оленевку. К брату. На рыбалку.

-К брату на рыбалку наверное круто сбегать. А что потом?

-В смысле, что потом? Я просто чувствую, что больше не могу. Сколько тебе лет?

-Мне? Тридцать пять.

-А мне сорок, и из них двадцать два года я женат. Построил для семьи дом, баню, построил гостевой дом, построил детям бассейн, детскую площадку, построил причал возле озера. Знаешь, какое у меня хозяйство? Лошади, коровы, собственный комбайн. И природа такая вокруг, что больше ничего и не надо: хочешь - озеро, иди и лови рыбу, хочешь - лес с грибами. И воздух чистый.

Сергей никогда не испытывал желания жить на природе, больше ассоциируя деревенский быт с разрушенными домами, грязью и алкоголизмом, но все же решил поддержать:

-Вам надоела эта роскошь, и потому уходите к брату?

-Ну нет, у брата тоже все отлично. Большой дом и своя база, куда приезжают летом отдыхать городские. Там тоже озеро, и лодки сдаются в аренду. Короче, живи - не хочу. Рук ему не хватает. И он уже много раз мне говорил: приезжай, будем рыбачить и вместе вести хозяйство.

-Тогда я не до конца понял, - удивился Сергей, - дома все хорошо, у брата дома все хорошо. Куда и зачем сбегать?

-Жена, - мрачно сказал мужик, - жена и дети. Понимаешь, я все это построил, но один уже не справляюсь. У меня трое детей: старшая уехала в город, выучилась там на бухгалтера и теперь приезжает только по праздникам с мужем; средний учится там же; младший смотрит в интернете какое-то говно и рассказывает, что будет каким-то блогером, начнет ездить по городам и что-то снимать. А жена им потакает. Последний месяц убеждает: надо хозяйство продавать и переезжать в город. Купим, говорит, квартиру. Ты, говорит, с руками, найдешь себе нормальную работу. Маму будем в нормальных больницах лечить - у тещи ноги больные: на холоде их крутит, плюс сердце... ну, сам понимаешь, возраст.

Машина пересекла мост, брошенный через небольшую, прятавшуюся в лесу извилистую речушку с труднопроизносимым названием, указанным на табличке рядом. Солнце уже касалось своим краем елей на западе, предвещая отличный вид на тех поворотах, что будут смотреть в сторону заката.

-То есть, с одной стороны, толика здравого смысла в городе все-таки есть? Просто не хочется бросать нажитое? - уточнил Сергей.

-Свобода! В городе тебе принадлежат только квартира и гараж. Даже работа не твоя, ты просто один из работяг в чужой конторе и гнешь спину на чужого дядю. А тут я сам себе хозяин: что хочу, то и строю, а природа - она общая. В этом все дело... Ну вот ты явно из города - чем там лучше? Жизнь дороже, свободы меньше, продукты невкусные...

Существует некий воспитанный советским кинематографом и пропагандой образ “обычного русского мужчины”: широкоплечий, голубоглазый, светловолосый. Вытесанное, будто из камня, лицо с этаким тупым носом и полными губами, исполненное внутреннего благородства и великодушия. Смотришь на такого и кажется, будто этому мужчине все по плечу: и врага победить, и коммунизм построить, и любить до конца жизни. Сам Сергей этому образу не особо соответствовал, будучи на четверть южанином из земель, что раньше принадлежали кочевникам, но в детстве очень хотел походить на всех одинаковых положительных русских героев сразу. А повзрослев заметил, что в жизни куда чаще чем такие вот славянские богатыри, встречаются совсем иные, скажем так, настоящие русские мужики: крепкие, с красными круглыми лицами, с лишним весом, не чрезмерно лишним, но неизменно присутствующим, вечно всем недовольные, уставшие от жизни, в которой постоянно не хватает чего-то основного - то ли денег, то ли спокойствия. На фоне героев советских фильмов совершенно некрасивые, но взамен умеющие выкручиваться из любой жизненной ситуации. Совсем как этот пассажир, одетый неброско, пахнущий потом и сигаретами. Посмотришь на такого и не поверишь, что он имеет огромное хозяйство и соответствующую ему цель в жизни. А у Сергея - изнеженного городского жителя, не было ни того ни другого.

Он был бы рад рассказать этому мужику, чем хорош город. Объективно - сервисом, технологиями, событиями, всем тем, чего в российских деревнях не будет еще лет пятьдесят, но понял, что прямо сейчас не сможет этого сделать ни при каких обстоятельствах.

-Знаете, - вместо этого ответил Сергей, - я сейчас сам еду из города. Вообще, конечно, в большом городе у человека есть шанс стать чуть большим, чем он есть сейчас, но только это…

-...это мало кому удается, верно?

-Ну да. Вроде того.

-А ты сам-то откуда?

-Я? Из небольшого города на востоке. Вырос и переехал в большой город. А теперь и оттуда уезжаю.

-То есть, ты уехал в большой город, ничего не добился и теперь сваливаешь? - уточнил он.

Сергей расхохотался.

-Да! Именно так! Я совершенный неудачник, поэтому и не могу привести нормальных аргументов! Хотя раньше всегда хотел жить именно в большом городе.

-Фирму хотел открыть?

-Нет. Я и сам не знал чего хочу. Ну, то есть знал, чего хочу от жизни, но не знал, как к этому прийти. А потом все закономерно покатилось под гору и закончилось тем, что я тут, и мы разговариваем о моих проблемах.

-Да уж… - мужик не нашелся что ответить и погрузился в свои мысли.

Дорога принялась петлять сильнее, то поднимаясь на сопку, то опускаясь, то изгибаясь, то резко поворачивая, превращая путь из полета по прямой в бесконечную борьбу с рельефом. Будь она разбитой - утомляла бы сверх меры. Однако дорога была отличной, и потому эти “американские горки” были скорее в радость. Солнце плясало между деревьями, все больше алея и увеличиваясь в размерах, а небо вокруг него уже изменило свой цвет. Редкие облака подсвечивались в неземные оттенки, пропуская сквозь себя лучи каким-то особым “ангельским” светом, отчего казалось, будто за машиной наблюдают с небес.

-Да… у нас с тобой совсем разная ситуация, - сказал наконец мужик, - тебе и терять особо нечего. Захотел - собрался и поехал. А у меня целая жизнь разрушается из-за семейных разногласий.

Сергею не хотелось сравнивать его жизнь и свою. Спросил только:

-Я вот что не понял: вы говорите, что не хотите ничего терять, но едете к брату, бросив все. Чем это лучше переезда в город?

-Да хрен знает! - буркнул мужик. И тут же добавил, - я просто не хочу переезжать. Поздно мне уже, понимаешь? Будь мне двадцать лет - возможно я бы там замутил какое-то предприятие, стал бы богатым, устроил бы своих детей куда-нибудь покруче. А кому я там нужен в сорок лет?

У Сергея больше не нашлось ни вопросов, ни аргументов.

-Поживу недельку у брата, достроим причал, приведу мысли в порядок и поеду назад. Он отвезет. Ты не подумай, вообще я на машине, просто машину забрала жена - повезла маму к кардиологу. Вернется - а меня уже нет, - он довольно рассмеялся, будто эта мелочная упрямая месть обеспечивала победу в семейных склоках.

Кто знает, - думал Сергей, - будь я на его месте, может быть и сам рассуждал бы также. Но так как мир не дал мне возможности родиться в деревне и шансов заниматься натуральным хозяйством, строительством причалов своими руками и иметь собственный комбайн, то не привил, как следствие, и желание со всем этим жить.

Сергей мог понять радость просыпаться по утрам и видеть огромное не заслоняемое домами небо, возможность дышать чистым воздухом, не ограничивать себя пространством квартиры, равно как и возможность смотреть за тем, как создаваемое тобой день за днем обретает законченность, но только частью своей души, изрядно при этом идеализируя. В его комнате воспоминаний не хранилось никакого реального опыта ведения хозяйства, не считая уборки в доме, и сама мысль о том, чтобы построить дом, тянула за собой множество других, описывающих возможные проблемы, которые могут возникнуть на этом пути у человека, не имеющего должных к тому навыков.

Появился знак, указывающий на то, что следующий поворот будет к Оленевке.

-На перекрестке останови, ладно? - попросил мужик.

-Может быть вас довезти прямо до места? Я не особо тороплюсь.

-Не… там дорога плохая. Пять километров одних камней и ям. Побереги машину, она тебе еще понадобится.

Сергей пожал плечами и прижал машину к обочине у самого перекрестка.

-Спасибо, - сказал мужик, - удачно тебе добраться, - и с такой силой хлопнул дверью, что задребезжало стекло.

Глава 26

-Давайте займемся визуализацией, - говорит Лидия Ивановна из своего темного угла приятным нейтральным голосом, - представьте себе место, где могли бы храниться ваши воспоминания. Пофантазируйте: это может быть библиотечный каталог, гараж, подвал или, может быть, этаж дома. Максимально подробно, насколько это для вас возможно.

Будучи писателем, пусть и не состоявшимся, Сергей не может отказать себе в фантазии. Но все равно считает нужным спросить:

-Зачем это нужно? Какой-то психологический прием?

-И да, и нет, - в темной комнате женщина кажется привидением. Темное платье сливается с окружением, усиливая впечатление. Виднеются лишь контуры ее рук - худые, бледные с едва заметными пигментными пятнами, да еще бледное лицо в глубине. Впрочем, беседовать с ней приятно и так, - я предполагаю, вы не знаете с чего начать работу над собой. Считаю, что подобное описание придаст некоторую реальность вашим текущим мотивациям, которые тянутся из прошлого. Согласитесь, ведь проще перебирать лежащие в известном месте вещи, нежели хаотично разбросанные по углам? Воспоминания возможно визуализировать в виде таких вещей.

-Ну хорошо…

-Подумайте, я вас не тороплю.

Сергей чувствует легкое покалывание в голове - как будто предвестник головной боли.

-Мне представляется комната. Где-нибудь, знаете, на верхнем этаже, может быть даже мансарда, с чуть скатной крышей.... то есть, над головой крыша, но это не чердак, а именно что жилое пространство, переделанное в хранилище. Окна. Внутри пыльно, и свет, проходящий через стекла, заставляет плясать пылинки в воздухе.

Едва заметное движение головы в ответ - кивок, подсказывающий, что Сергей на верном пути.

-Дверь оттуда ведет на узкую скрипучую лестницу. А в самой комнате есть старый умывальник, который, правда, не работает, поскольку его давно отключили.

-Хорошо, - говорит силуэт.

-Из мебели имеются диван, шкаф, стол и пара стульев, - все старые, но крепкие. Но стоят как попало. Шкаф - в метре от стены, диван - под углом к окну. Впрочем, комната большая, поэтому такое расположение почти незаметно. Во всяком случае, с первого взгляда. Повсюду лежат вещи: на диване, накрытые полиэтиленом, в коробках на полу, сложенные в тюки и сумки и просто так. Стол завален бумагами. Прочие вещи - одежда, инструменты, детские игрушки, аудиокассеты. Вместо светильника на потолке торчат провода.

-Воспоминания - это вещи, правильно?

-Воспоминания - это… да. И вещи, и одежда, и бумаги.

-Очень хорошо, - Лидия Ивановна вновь кивает, - прислушайтесь к ощущениям: что вы слышите, находясь в этой комнате?

-Слышу? Я ничего не слышу. В комнате тишина, кроме тех случаев, когда я перемещаю тот или иной предмет. Хотя нет, пускай в комнате будет очень тихий источник музыки, вроде радио, только без слов, для фона.

-Как думаете, часто ли вы ходите по комнате и перемещаете вещи? И еще, вы приносите туда вещи, или они появляются там сами?

-Я бы сказал, что скорее их инспектирую. Прихожу, чтобы отдохнуть и всякий раз замечаю что-то новое. Или не замечаю. Порой так время и провожу - хожу среди вещей-воспоминаний и думаю откуда они взялись.

-Вещи вам знакомы?

-Мм… сложно сказать. Наверняка они все знакомые, но я не всегда могу понять, при каких обстоятельствах и почему они оказались здесь.

-А дверь в это помещение закрыта?

-Не знаю. А это важно?

-Представьте, что дверь в помещение, где хранятся ваши воспоминания, полуоткрыта. Любой человек, подчиняясь сиюминутному любопытству, может увидеть эту дверь и заглянуть. Может быть и вы бы заглянули в чужую дверь, случись с вами такая ситуация. Комфортно от такой мысли?

-Хм… пожалуй, нет. Пусть дверь будет закрытой, - говорит Сергей.

-Очень хорошо, - вновь повторяет Лидия Ивановна, - предлагаю выполнить задание к нашей следующей встрече: попробуйте подобрать музыку, которая наилучшим образом подходит к описанной вами комнате. Ту самую, что слышите там. Справитесь?

-Думаю да. А какая потребуется музыка?

-На ваше усмотрение. На сегодня наша встреча подошла к концу. Не забудьте, пожалуйста, отметиться у администратора.

Отметиться у администратора означает оставить подпись в журнале посещений.

-Не подскажете, кто изображен на фото? - спрашивает Сергей, возвращая девушке за компьютером журнал и кивая на стену. Не то, чтобы ему интересно, просто на контрасте мягкой беседы с ее начальницей администратор обжигающе холодная.

Она переводит взгляд на стену, потом на Сергея и, глядя ему в глаза, произносит:

-Не знаю, - и возвращает свой взгляд к монитору.

Странный этот Центр Радости, - думает Сергей, шагая через подмерзшую лужу у входа, - странный не в глобальном смысле: неприветливая секретарша, устаревший интерьер, женщина - очевидно психолог с неприятным заболеванием, название, - набор элементов, в каждом из которых по отдельности не было ничего странного, но собравшись вместе он вызывает именно что странное ощущение.

Впрочем, какое мне дело? - рассуждает он, - лишь бы помогло выбраться из той жизненной дыры, в которой я оказался.

Музыка, - думает Сергей, шагая по темнеющему городу домой, - это однозначно не должна быть рок-музыка. Комната с воспоминаниями - место спокойное, подходящее для созерцания. Кстати все, что там есть - относится ко мне, прямо или косвенно, и странно что я сказал, будто не могу вспомнить, каким образом оно там оказалось. Наверняка там лежат мои старые вещи и вещи людей, которые когда-либо оставили след в моей жизни… Итак, музыка… Это не может быть фолк или апокалиптический фолк: первый слишком веселый или слишком лиричный, второй чрезмерно психоделичен по своим текстам. Разве что Rome - немного пианино, мягкий вкрадчивый голос, рассказывающий о прошедших потерях… может быть, дарквейв - не ритмичный и жесткий, более спокойный, вроде Endraum или даже Sopor Aeterrnus & Ensemble Of Shadows? Впрочем, последнее - точно нет, потому что образ жизни Анны Варни наводит аллюзии на Лидию Ивановну, а отдельные песни никак нельзя назвать спокойными. Может быть, академическая музыка? Например, Шуберт?

Сергей решает зайти в магазин. Возле магазина стоит скамейка, а на ней сидит подросток лет шестнадцати и сворачивает самокрутку. На коленях - рюкзак, на рюкзаке - остатки табака или чего-нибудь посерьезнее. Ни от кого особо не скрываясь, он делает то, что скорее всего запрещено законом. На него никто не смотрит: все люди идут по своим делам: закупаться продуктами, выгуливать собак, разговаривают по телефону или слушают музыку в наушниках, - каждый в своем внутреннем мире, целый город незнакомых и безразличных друг другу людей.

Как собственно и я, - думает Сергей, - день за днем варюсь в своих проблемах, не обращая внимания ни на что больше, пестую свои несчастья, жалею о том, что не произошло или о том, что произошло…

Тут нельзя, впрочем, не отметить, что это внезапное озарение не мешает Сергею жалеть себя меньше или неожиданно заняться рутинными делами с удовольствием. Но возле кассы он ловит себя на той мысли, что раньше, в детстве, жадно впитывал все новое. Ныне, прожив три с лишним десятка лет, все новое стало вызывать ощущение некоторой досады: дескать, опять придется что-то изучать, затрачивая время, которое можно было бы потратить на… на… на этом мысль останавливается, и наш герой неожиданно для себя понимает, что не видит ситуации, в которой может оказаться, не испытывая чувства досады, и может быть это и стоит прояснить в Центре Радости в следующий раз?

Выйдя из магазина, Сергей ищет глазами парня с самокруткой. Его уже нет. Теперь на этом месте сидит какой-то мужчина в пальто и костюме и устало объясняет по телефону, что договор на оказание услуг необходимо переделать.

Будто щелкнули переключателем и мир изменился.

Добравшись до квартиры, Сергей первым делом включает ноутбук, подумав что пока рутина его вновь не поглотила и мысль о досаде еще свежа, стоит придать ей художественную форму. Он быстро раздевается, убирает продукты в холодильник и начинает печатать:

Главный герой живет обычной жизнью: ходит на работу в какую-то государственную чиновничью затхлую контору, одинок, имеет однокомнатную квартиру и обычных соседей; на работе все гадают почему он не заводит семью, а герой только улыбается и говорит, что не сложилось. В остальном - обычный мужчина лет сорока пяти - сутулый, в очках, всегда одетый в старый костюм, потрепанное пальто и шляпу; настоящий интеллигент, вежливый, с тихим голосом; никто о нем не может сказать ничего дурного.

Зовут его Петром, и он делает добрые дела. Насквозь положительный, но невзрачный Петр тратит жизнь на мелочи: кому-то найдет и вернет кошелек, кому-то подарит кружку взамен разбитой, кому-то поможет дотолкать машину, а если остается свободное время после добрых дел, читает книги - русскую и мировую классику.

Каждая сделанная им добрая мелочь является незначительной лишь на первый взгляд, на деле являясь тем самым камушком, что увлекает за собой лавину: подаренная кружка в конечном итоге пробуждает в ее владельце стремление помириться с женой; найденный кот спасает отчаявшуюся девушку от самоубийства; человек, у которого застряла машина, опаздывал на сделку по созданию благотворительного фонда. Таким образом, Петр улучшает жизнь многих людей.

И здесь начинается конфликт, так как книга без конфликта, согласно всеобщему писательскому соглашению, является простым описанием событий. В книге конфликт воплощен в другом человеке, которого зовут Василием, и этот Василий мешает всем жить: именно из-за него разбивается кружка, ломается или застревает машина, пропадает кот… - он виновник всех бед в книге, и он, как и Петр, также совершает незаметные вещи, которые могли бы привести к некоему большому злу, не будь рядом Петра.

Однажды они встречаются: Петр - интеллигент среднего возраста и Василий - этакий лощеный бизнесмен, человек, который знает себе цену, но без вульгарной пошлости постсоветских бизнесменов, спустя двадцать лет кое-как пришедших к тому, что слова “бизнес” и “быдло” могут иметь общими только первые буквы; Василий не таков: он настоящий джентльмен, мечта культурных женщин и недосягаемая высота для некультурных. Они садятся ужинать в небольшом ресторанчике и заказывают еду: Василий бокал вина и стейк, Петр - чай и салат. Василий говорит, что это было хорошее противостояние, но он все равно победил - лежащая в больнице потенциальная писательница, этакая ранняя Ле Гуин, умрет, не написав свой шедевр, и спасти ее уже не удастся.

-Наше противостояние окончено, - говорит Василий Петру, - сам знаешь, жизнь спасается только в обмен на другую жизнь, а это уже не твоя сфера.

Петр улыбается сквозь очки, и признает что Василий очень хитер, и поздравляет с победой, а Василий великодушно говорит, что в знак некоторой компенсации заплатит за обед.