Vendetta: Sicilia. Том I

— Да? Вы что-то хотели?

На миг я, к своему раздражению, действительно не нашёл слов. Потом заставил себя ответить так, чтобы не прозвучать совсем уж мальчишкой.

— Хотел хотя бы узнать имя девушки, из-за которой мужчина способен забыть, зачем пришёл в этот дом.

В её глазах мелькнуло удивление, а затем — лёгкая улыбка.

— Смелое признание для первого разговора. Меня зовут Виттория. А вас?

— Винченцо.

— То есть Энцо?

— Только не это. Мне не нравится, когда меня так зовут.

Она тихо засмеялась.

— Хорошо. Тогда Винченцо. А меня дома иногда зовут Витти.

— Красивое имя.

— Вы говорите это так, будто не знаете других слов для красивых девушек.

— Наоборот. Просто сейчас лишние слова только испортят дело.

Она посмотрела на меня внимательнее. В этом взгляде не было ни наивности, ни страха — только тихое любопытство женщины, которая ещё не решила, стоит ли ей продолжать разговор.

— Вы приехали по делам к моему отцу?

— Вашему отцу?

— Да. Синьор Лоренцо — мой отец. Вас это удивляет?

— Немного. Я не знал, что у него есть дочь.

— Теперь знаете.

Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга. За воротами шумело море, где-то вдали скрипнула повозка, а ветер шевелил край её платья.

— Не хотите как-нибудь прогуляться? — спросил я. — Когда у нас не будет вокруг стола слишком много мужчин и слишком мало поводов для честного разговора.

— А когда, по-вашему, у нас появится такой счастливый случай?

— Завтра. В полдень. В Катании.

Виттория чуть склонила голову, будто примеряла эту мысль на себя.

— Хорошо. Но только если вы не опоздаете.

— Ради вас — ни за что.

— Это мы ещё посмотрим, Винченцо.

Вернувшись к столу, я уже почти не слышал первых слов Лоренцо. Я всё ещё видел её глаза и улыбку, не в силах отделаться от странного чувства: жизнь внезапно подарила мне что-то слишком светлое и слишком опасное сразу.

Разговор в комнате между тем шёл уже о деле. Лоренцо уверял, что бумаги на завод не держат в самом сердце предприятия, а возят через контору и дом управляющего; Пьетро задавал короткие, точные вопросы; дон слушал и почти не раскрывал своих мыслей. Мы пробыли у Лоренцо ещё около часа, после чего Доменико встал, пожал ему руку, и мы уехали.

На обратной дороге воздух сделался гуще, а сам путь — тяжелее. На этот раз молчание первым нарушил Доменико.

— Мне не нравится его доброта.

Лука пожал плечами.

— Может быть, он просто знает цену хорошим союзникам.

— Нет, — резко сказал дон. — Люди вроде Лоренцо не бывают добрыми. Они бывают расчётливыми.

Пьетро ехал чуть впереди, но ответил сразу:

— Он предложил слишком много и слишком быстро. Либо очень спешит, либо уже счёл нас людьми, которые сделают грязную работу и уйдут довольными.

— А если он действительно боится Кастро? — спросил я.

— Бояться Кастро можно по-разному, — сказал Доменико. — Можно бояться как врага. А можно — как человека, чьё добро очень хочется забрать.

Лука усмехнулся.

— В любом случае, дело пахнет деньгами.

— И кровью, — сухо добавил Пьетро.

— Ты всегда умеешь поднять настроение, — заметил Лука.

Доменико даже не посмотрел на него.

— Главное сейчас — не лезть в лоб. Идти прямо на завод глупо. Нам нужно знать, где именно бумаги, кто их держит, как охрана сменяется и кто у Кастро отвечает за самые тёмные дела.

— Сальваторе Греко, — сказал Пьетро. — Его правая рука.

Дон кивнул.

— Вот с него и начнём.

К вечеру, когда мы вернулись домой, разговор продолжился уже в кабинете. На столе стояли бутылка вина, карты дорог и несколько листов с именами людей Кастро. В конце концов было решено: после праздника у Лоренцо мы возьмём Сальваторе Греко и вытряхнем из него всё, что нужно знать о заводе.

После этого мы всё-таки сели ужинать, а потом разошлись по комнатам. Но для меня ночь получилась короткой. Я поднялся рано, ещё до того как дом ожил окончательно. Умылся холодной водой, аккуратно причесался, надел чистые брюки, белую рубашку, синюю галстучную ленту, жилетку и тёмный пиджак. На ноги — кожаные туфли, начищенные до такого блеска, что они отражали свет почти как зеркало.

Когда я уже спускался вниз, на пути мне попался Лука. Он окинул меня взглядом и сразу ухмыльнулся.

— Куда это ты такой наряженный собрался?.. А, понятно. С дочкой Лоренцо решил погулять?

— Откуда догадался?

— Ха. Когда она прошла через комнату, я видел, как ты на неё смотрел, будто девушек никогда не видел.

— Я думаю, это не твоё дело, с кем я иду гулять.

Лука перестал улыбаться так широко.

— Ты идёшь с ней гулять, а не боишься, что синьор узнает? Ты о последствиях подумал?

— Если думать о последствиях, можно так ничего и не сделать.

— Это очень красивая фраза для человека, который сам потом и будет расплачиваться, — сказал Лука. — Но ладно. Как знаешь.

Я только пожал плечами и вышел во двор.

К Катании я добрался ближе к полудню. Город жил шумно и ярко: солнце лежало на камне, на площади кричали торговцы, из лавок тянуло рыбой, маслом, фруктами и горячим хлебом, а в воздухе постоянно звучал тот особый городской гул, в котором смешиваются деньги, усталость, надежда и ложь.

По дороге я заехал в цветочную лавку и купил букет — не слишком большой, но свежий и красивый, чтобы не выглядеть мальчишкой, сорвавшим с куста первую попавшуюся ветку. Потом стал ждать на главной площади.

Когда я наконец увидел её, всё вокруг на миг стало как будто тише. Виттория шла через площадь в лёгком голубом платье, и этот цвет делал её ещё светлее. Платье мягко двигалось на ветру, тёмные волосы были собраны аккуратно, но несколько прядей всё равно выбились и касались щёк. Она и накануне была красива, но при дневном свете, среди городского шума, живых лиц и открытого неба, казалась ещё красивее — не как дочь богатого синьора, а как девушка, которой почему-то удивительно идёт сам воздух.

— Buongiorno, — сказал я.

Виттория улыбнулась.

— Buongiorno, Энцо… или, как ты просил, Винченцо. — Она тихо хихикнула. — Этот букет мне?

— Да. Держи.

Она взяла цветы осторожно, как будто ей редко дарили что-то без расчёта.

— Спасибо. Они красивые.

— Не красивее тебя.

— Ты очень быстро научился говорить правильные вещи.

— Нет. Просто с тобой они сами приходят в голову.

Мы пошли по улицам Катании. Город в этот час был полон солнца, голосов и движения. Узкие улочки выводили к более широким площадям, где стояли лавки с тканями, стеклом, маслом, оливками, рыбой и фруктами. На балконах сушилось бельё, из открытых окон доносились женские голоса, смех детей и звон посуды; пахло кофе. Камень домов был горячим, почти золотым, а над всем этим поднималось чистое южное небо.

Виттория шла рядом со мной спокойно, без суеты, и говорила так, будто мы были давно знакомы.

— Ты часто бываешь в Катании? — спросила она.

— По делам — да. Ради прогулок — почти никогда.

— Значит, сегодня у тебя редкий день.

— Очень.

Мы вышли к набережной. Море растянулось перед нами широкое, ослепительное, полное света. Ветер принёс запах соли, мокрого камня и далёких лодок. Волны били в берег мягко, без злости, и на фоне всей моей жизни этот спокойный звук казался почти невероятным.

— Здесь красиво, — сказала Виттория, глядя на воду. — Когда я была ребёнком, мне казалось, что море умеет всё забывать. Всё, что ему скажешь.

— А теперь?

— Теперь мне кажется, что оно ничего не забывает. Просто молчит лучше людей.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Ты не похожа на девушку, которая говорит пустые слова.

— А ты не похож на мужчину, который живёт так легко, как хочет показать.

Мы медленно пошли вдоль воды. Я рассказывал ей о Таормине — не всё, конечно, а только то, что можно рассказать без опаски. О том, как утром пахнут виноградники. О том, как с высоты виден город. О том, как после дождя камень становится темнее. Она говорила о Катании, о книгах, о музыке, о том, что ей иногда не хватает свободы, хотя у её отца есть деньги, дом и люди. За каждым её словом мне слышалось что-то ещё — не жалоба, а тихая усталость человека, которого с детства учили быть правильным.

Потом она спросила:

— А о чём ты мечтаешь, Винченцо?

Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть.

— О таком нельзя спрашивать посреди красивой прогулки, — сказал я.

— Почему?

— Потому что правда может всё испортить.

— А если я не боюсь правды?

Я некоторое время молчал. Потом всё же ответил:

— Иногда мне кажется, что я мечтаю о простой жизни. Хотя сам знаю, что она уже не для меня. А ещё… — Я улыбнулся краем губ. — Иногда мне хочется, чтобы рядом была женщина, при которой даже человек вроде меня перестаёт думать только о долгах и крови.

Виттория отвела взгляд к морю.

— Это уже почти признание.

— Почти.

— Тогда не договаривай. Иначе мне придётся отвечать слишком честно.

Во второй половине дня мы вернулись к её дому. Я проводил её до ворот особняка. Она остановилась у самого входа, держа в руке уже слегка поникший букет, и улыбнулась мне той улыбкой, которая остаётся с человеком дольше, чем он хочет признать.

— Arrivederci, Виттория.

— Arrivederci, Винченцо.

Домой я вернулся уже под вечер. Дон Доменико ждал меня во дворе, и одного его взгляда хватило, чтобы понять: настроение у него хуже некуда.

— Где ты был целый день? — спросил он.

— Гулял.

— Сейчас не время для прогулок. Сейчас время для дел. Запомни это, Винченцо. Ты уже не мальчишка. Веди себя взрослее.

— Хорошо, дон Доменико.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом сказал:

— Завтра день рождения у синьора Лоренцо. Я хочу сделать ему подарок. Золотой револьвер. Он находится у одного коллекционера по имени Леоне Беллини.

— И что я должен сделать?

— Не купить его. Украсть. Такой револьвер стоит слишком дорого, а я не люблю платить там, где можно проявить ум. Дом Беллини на северо-западе Таормины. Поезжай сейчас.

Я коротко кивнул, хотя внутри уже поднималось знакомое раздражение. Иногда мне казалось, что я живу под крышей Скалия слишком долго, делаю слишком много и всё равно остаюсь для дона кем-то вроде человека, которого удобно посылать туда, где пахнет риском. Эта мысль не делала меня слабее, но начинала раздражать всё сильнее.

Дом Леоне Беллини стоял отдельно, за каменной оградой, почти скрытый садом. Я привязал лошадь подальше, перелез через забор и оказался на заднем дворе. В доме, к счастью, не было заметного движения. Одно окно на первом этаже оказалось приоткрытым, и через него я тихо пробрался внутрь.

В доме коллекционера всё дышало деньгами и тщеславием. Шкафы были полны дорогих безделиц, полки — фарфора, серебра, маленьких статуэток и книг в роскошных переплётах. На стенах висели картины, старинные карты, восточные кинжалы, часы, табакерки, украшения и вещи, которые богатые люди любят собирать не потому, что они им нужны, а потому, что приятно владеть редкостью.

Я искал револьвер быстро, но без суеты. На первом этаже его не было. Поднявшись наверх, я увидел у лестницы тумбу, а на ней — стеклянный ящик. Внутри, на тёмном бархате, лежал он: золотой револьвер, тяжёлый даже на вид, с тонкой гравировкой на рукояти и стволе. Он выглядел не как оружие, а как предмет, которым люди любуются перед тем, как запереть в шкаф.

Я осторожно взял ящик, спустился вниз, выбрался через окно и уже во дворе разбил стекло рукоятью ножа. Револьвер лёг в ладонь приятно и холодно. Я сунул его в кобуру, перелез через ограду, сел на лошадь и поскакал обратно.

Когда я вернулся, Доменико встретил меня у кабинета. Я молча передал ему револьвер. Он взял его в руки, повернул к свету и впервые за весь день на его лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

— Вот это уже похоже на дело, — сказал он. — Молодец.

Это была не бурная похвала, но от Доменико большего и не требовалось. День к тому времени уже клонился к концу. В доме снова пахло ужином, за окнами сгущались синие сумерки, а я стоял посреди этого вечера и думал о слишком многом сразу: о Лоренцо, о Кастро, о заводе, о намеченном после праздника захвате Сальваторе Греко и о Виттории, чьи глаза почему-то не шли у меня из головы.

Я не знал тогда, что именно с этого дня всё начнёт меняться быстрее, чем мне хотелось бы. Но чувствовал: спокойствие, которым пахло сегодняшнее утро, уже ушло. И, может быть, надолго.

Следующее утро оказалось совсем другим. Небо затянуло белыми облаками, но воздух оставался тёплым, и в открытые окна дома тянуло запахом влажной земли, травы и моря. Я проснулся раньше обычного и несколько мгновений лежал, вслушиваясь в редкую тишину. Потом вспомнил: сегодня день рождения синьора Лоренцо.

Дом уже просыпался. Внизу двигали стулья, хлопали двери, кто-то выводил лошадей из конюшни. Когда я спустился во двор, дон Доменико уже стоял у ворот в тёмном костюме. Рядом с ним была донна Розалия, одетая гораздо наряднее обычного. Лука поправлял ворот рубашки, а Пьетро проверял упряжь кареты.

— Все взяли оружие? — спросил дон Доменико, оглядывая нас.

Я даже остановился.

— Оружие? Мы ведь едем на день рождения, а не на войну.

Доменико посмотрел на меня так, будто я сказал что-то наивное.

— Именно поэтому и возьмите. На празднике человек расслабляется быстрее, чем на войне. Хотя бы револьверы. Лучше таскать железо впустую, чем однажды пожалеть, что оставил его дома.

— Хорошо, — вздохнул Лука. — Винченцо, пойдём.

Я уже развернулся к дому, когда заметил, что Пьетро даже не двинулся.

— А ты не идёшь за своим?

Он похлопал ладонью по борту сюртука.

— Моё уже со мной. Я утром сначала беру пистолет, а потом вспоминаю про штаны. Так спокойнее.

Лука рассмеялся.

— Когда-нибудь ты действительно выйдешь во двор с револьвером и без штанов.

— И всё равно буду опаснее тебя, — сухо ответил Пьетро.

Через несколько минут мы были готовы. Дон Доменико и Розалия сели в карету. Пьетро занял место на козлах, а мы с Лукой поехали верхом рядом. Путь до Ачи-Кастелло занял немало времени, но чем ближе мы подъезжали к морю, тем светлее становился день. Облака расходились, между ними проступало синее небо, а солёный ветер перебивал запах пыли от дороги.

Уже издалека было видно, что у Лоренцо праздник. Ворота его особняка украсили лентами и небольшими флагами, на каменных столбах висели фонари, которые зажгут вечером. Вдоль дорожки стояли кадки с цветами, а из сада доносились голоса, музыка и звон посуды. Всё выглядело богато, даже слишком богато, будто хозяину было важно не просто отпраздновать день рождения, а доказать каждому гостю, что его достаток не знает границ.

Мы въехали во двор. Слуги приняли поводья и провели нас за дом, в большой сад, где под деревьями уже стояли длинные столы. На белых скатертях блестели бокалы, блюда с фруктами, хлебом, сыром и мясом. Среди гостей ходили мужчины в костюмах, женщины в светлых платьях, играли музыканты.

Дон Доменико заметил Лоренцо первым.

— Buongiorno, signor Lorenzo. Buon compleanno!

Лоренцо широко улыбнулся и раскрыл руки.

— Grazie, grazie, Domenico!

Доменико достал из футляра золотой револьвер. На солнце металл вспыхнул так ярко, что Лоренцо на мгновение действительно потерял свою обычную невозмутимость.

— Это вам, — сказал дон. — Пусть хорошая вещь служит хорошему человеку.

Лоренцо взял оружие обеими руками, провёл пальцем по гравировке и тихо присвистнул.

— Dio mio… Доменико, такого подарка я не ожидал. Grazie.

Я подошёл следом, пожал ему руку.

— Buon compleanno, signor Lorenzo.

— Спасибо, Винченцо.

Потом его поздравили Лука, Пьетро и Розалия. Для нас действительно оставили места почти рядом с хозяином. По тому, как слуги мгновенно подливали вино и приносили новые блюда, было ясно: Лоренцо хотел, чтобы семья Скалия чувствовала себя здесь особенно желанной.

Праздник тянулся час за часом. Сначала было шумно от разговоров, потом от музыки. К вечеру сад изменился: зажглись фонари, в листве появились золотистые пятна света, на столах горели свечи. Музыканты заиграли быстрее, и гости начали танцевать между деревьями.

Тогда я увидел Витторию.

Она стояла чуть в стороне, под старой яблоней, где свет фонаря едва касался её лица. На ней было светлое платье, простое по сравнению с нарядами других женщин, но почему-то именно поэтому она выделялась сильнее всех. Вокруг неё смеялись, говорили, звенели бокалы, а она словно находилась отдельно от всего праздника.

Я сделал глоток вина и подошёл.

— Buonasera, signorina. Как ваши дела?

Она повернулась и улыбнулась.

— Замечательно. А твои?

— Тоже. Как тебе праздник твоего отца?

Виттория посмотрела в сторону танцующих.

— Если честно, скучновато. Отец любит большие праздники больше, чем я.

— Тогда танцуй. Все танцуют. Или выпей вина — сразу станет веселее.

Она покачала головой.

— Танцевать я не люблю. И вино пью редко.

— Почему?

— Мне и без него хватает людей, которые говорят глупости.

Я усмехнулся.

— Тогда тебе сегодня особенно тяжело.

Она уже хотела что-то ответить, когда вечер разорвал сухой, резкий выстрел.

Музыка оборвалась мгновенно.

Мужчина пожилых лет, стоявший всего в нескольких шагах перед Лоренцо, дёрнулся и рухнул на стол. Посуда полетела на землю, кто-то закричал. Несколько женщин бросились к дому, мужчины пригнулись, не понимая, откуда стреляли.

Я инстинктивно посмотрел за ограду сада. Между ветвями высокого дерева на другой стороне стены мелькнула тёмная фигура. Человек быстро спускался вниз.

— В дом! — крикнул я.

Я схватил Витторию за руку и повёл её к дверям. Она не сопротивлялась, только несколько раз оглянулась на отца.

— Винченцо, что происходит?

— Внутрь. Сейчас.

У двери я передал её одному из слуг и крикнул Доменико:

— Стрелок за стеной! На дереве!

Пьетро уже достал револьвер. Охрана Лоренцо закрывала ворота и растаскивала гостей в дом. Дон Доменико коротко приказал им проверить сад и стены, а я, не дожидаясь остальных, выскочил через боковую калитку.

За оградой было темнее. Я пробежал вдоль каменной стены и увидел мужчину у дерева. Он только успел спрыгнуть на землю и повернуться. Я выстрелил прежде, чем он поднял оружие.

Пуля ударила его в ногу. Мужчина вскрикнул и рухнул на колено, прижав ладонь к бедру.

Я приблизился, держа револьвер перед собой.

— Кто ты?

Он тяжело дышал, лицо перекосилось от боли.

— Сальваторе… Сальваторе Греко.

Имя заставило меня остановиться.

— Ты человек дона Микеле?

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Да.

Я подхватил его под руку, заставил подняться и повёл обратно. У ворот меня уже встретил Пьетро. Вместе мы дотащили раненого до сада.

Доменико увидел пленника и медленно приблизился.

— Так-так… — произнёс он. — Сальваторе Греко. Давно мы не виделись.

Сальваторе ничего не ответил.

— Связать его, — приказал дон. — Он едет с нами.

— Доменико, — начал Лоренцо, всё ещё бледный после покушения, — что ты собираешься делать?

— Узнать, почему люди Микеле стреляют по твоим гостям. А потом, возможно, узнаем ещё что-нибудь интересное.

Праздник был закончен. Музыканты собирали инструменты, люди торопливо покидали сад. Пожилого мужчину, который принял на себя пулю, предназначавшуюся Лоренцо, унесли в дом. Никто уже не думал ни о танцах, ни о вине.

На обратной дороге Сальваторе везли связанным под присмотром Пьетро. Мы ехали медленнее обычного. Ветер с моря остыл, и над дорогой поднималась белёсая пыль.

Доменико долго молчал, а потом сказал:

— Наглость Микеле начинает переходить всякие границы.

Пьетро повернул голову.

— Стрелять в Лоренцо на собственном празднике, когда вокруг десятки свидетелей… Либо он совсем перестал бояться последствий, либо специально хотел, чтобы все знали, чья это работа.

— Именно, — ответил Доменико. — Такие выстрелы редко делают только ради смерти одного человека.

Лука нахмурился.

— Думаешь, это было послание?

— Разумеется.

Я посмотрел на связанного Сальваторе.

— И не только Лоренцо.

Доменико перевёл взгляд на меня.

— Продолжай.

— Вы были на празднике. Все знали, что вы там. Микеле не мог этого не знать. Значит, стрелок должен был показать: ему всё равно, рядом вы или нет.

На губах Доменико появилась холодная улыбка.

— Вот теперь ты начинаешь думать правильно.

Пьетро тихо сказал:

— Тогда эта история уже касается нас напрямую.

— Она касалась нас с самого начала, — ответил дон. — Просто теперь Микеле решил сказать об этом вслух.

Лука бросил взгляд на Сальваторе.

— Может, наш пассажир объяснит, почему его хозяин вдруг стал таким смелым.

Доменико посмотрел вперёд, на тёмную дорогу.

— Объяснит. Когда окажется в моём подвале, у него неожиданно появится желание разговаривать.

Дом встретил нас глубокой ночью. Сальваторе отвели в подвал, посадили на тяжёлый деревянный стул и крепко связали. Свет единственной лампы качался под потолком, бросая по каменным стенам длинные тени. В сыром воздухе чувствовался запах крови из его раненой ноги.

Доменико встал напротив.

— По кому ты стрелял?

— По синьору Лоренцо.

— Чей был приказ?

Сальваторе молчал.

Дон достал револьвер и медленно приставил ствол к его виску.

— Я повторю один раз. Чей был приказ?

— Дон Микеле, — выдохнул Сальваторе. — Он приказал убить Лоренцо. Я не справился.

— Почему Микеле понадобилась его смерть?

Сальваторе поморщился.

— Лоренцо должен ему деньги. Очень много. Он не отдаёт. Дон решил, что ждать больше нечего.

— Сколько?

— Около девяноста трёх тысяч лир.

Даже Пьетро слегка поднял брови.

— Девяносто три тысячи? — повторил Доменико. — За что можно задолжать столько?

— Это уже с процентами. Он брал деньги на дом, в котором вы сегодня были. На автомобиль. На виноградник. Ещё на какие-то покупки. И карточный долг — около десяти тысяч.

Доменико недоверчиво усмехнулся.

— Ты врёшь. Лоренцо Валери богатый человек. Ему незачем было бы занимать у Микеле.

Сальваторе вдруг хрипло рассмеялся.

— Богатый? Он просто умеет казаться богатым.

В подвале стало тихо.

— Говори, — приказал дон.

— Он банкрот уже почти год. Только никому этого не показывает. Всё, что покупал на деньги Микеле, теперь понемногу продаёт. То землю, то вещи, то долю в каком-нибудь деле. На это и живёт. А остальные деньги тратит на то, чтобы никто не заметил, что у него их больше нет.

Я вспомнил длинные столы, фонари, дорогие блюда, музыкантов и нарядных гостей.

— Даже сегодняшний праздник? — спросил я.

Сальваторе перевёл взгляд на меня.

— Особенно сегодняшний праздник. Если человек годами всем показывал, что богат, он не может внезапно перестать устраивать праздники. Иначе люди начнут задавать вопросы. Лоренцо продаёт собственное прошлое, чтобы оплачивать видимость настоящего.

Доменико задумчиво провёл большим пальцем по рукояти револьвера.

— Значит, он намерен решить свои проблемы за мой счёт.

Сальваторе пожал плечами, насколько позволяли верёвки.

— Не знаю, что он вам обещал.

— Поговорим о другом. Завод Микеле в Ачиреале.

— Какой завод?

— Не изображай идиота. Серный завод.

— С ним всё нормально.

— Меня не интересует, нормально ли с ним. Где документы на предприятие?

Сальваторе резко замолчал.

— Лучше убейте меня. Я этого не скажу.

Доменико присел перед ним.

— Ты уже рассказал мне достаточно, чтобы Микеле собственными руками перерезал тебе горло. Ты провалил приказ и попал ко мне живым. Для него ты уже мертвец. Но если скажешь, где бумаги, я могу спрятать тебя. Увезём подальше. В деревню, где никто не знает твоего лица. Ты будешь жить.

Сальваторе закрыл глаза. Несколько секунд было слышно только его дыхание.

— Ладно… В кабинете главного бригадира. Он там за директора. Документы держат в сейфе.

— Пароль?

— Не знаю. Его знают Микеле и сам бригадир. Больше никто.

— Уверен?

— Да. Всё. Я рассказал. Развяжите меня и позовите врача. Нога горит.

— Конечно, — спокойно сказал Доменико. — Сейчас всё будет.

Он поднялся, обошёл стул и встал за спиной Сальваторе.

Я увидел движение его руки, но не сразу понял, что он делает.

Раздался выстрел.

Голова Сальваторе резко дёрнулась вперёд, тело обмякло на верёвках. Лампа под потолком продолжала медленно качаться, как будто ничего не произошло.

Я несколько секунд смотрел на Доменико.

— Зачем?

Он убрал оружие.