Vendetta: Sicilia. Том I

— Должен сказать, для спасителей вы выглядите не слишком нарядно. Я рассчитывал хотя бы на плащи, кинжалы в зубах и более торжественные лица.

— В следующий раз предупреди заранее, в какую тюрьму тебя посадят, — сказал я. — Подготовим всё как следует.

Лука фыркнул.

— Следующий раз? Ты говоришь так, будто я хожу туда отдыхать.

— С тобой никогда нельзя быть уверенным, — сказал Пьетро.

Лука рассмеялся и поудобнее уселся в седле.

— Между прочим, камера была маленькая, солома кололась, а суп пах так, будто в него сначала уронили сапог, а потом уже бросили фасоль. Так что, если кто-то из вас завидует моему приключению, могу уступить место.

— Нет уж, — сказал я. — Мне этой беготни хватило. Особенно той части, где ты исчез в самый неподходящий момент.

Лука помолчал и уже другим тоном сказал:

— Я не нарочно отстал. Один карабинер выскочил прямо из боковой двери. Я свернул, думал, выйду к вам через соседний проулок. А потом их стало трое.

— Главное, что язык твой остался при тебе и не успел никому послужить, — сказал Пьетро.

Лука покосился на него.

— Вы обо мне невысокого мнения.

— Наоборот. Именно поэтому и приехали.

На этот раз Лука не нашёлся с шуткой сразу. Он только усмехнулся и тронул поводья.

— Ладно. Запомню это как признание в любви.

— Только не вздумай потом рассказывать, что тебя спасали с нежностью, — сказал я.

— Почему же? Звучит красиво. «Пьетро ворвался за мной в ночь с глазами святого и характером палача».

— Ещё одно слово — и я лично верну тебя обратно, — сказал Пьетро.

Мы все трое всё-таки рассмеялись. И в этом смехе было что-то большее, чем облегчение. Наверное, именно так люди и становятся семьёй: не тогда, когда едят за одним столом, а тогда, когда ночью вытаскивают друг друга из беды и на обратной дороге ещё находят силы смеяться.

* * *

Когда мы вернулись домой, в окнах особняка ещё горел свет. Дон Доменико не спал. Он стоял внизу, у лестницы, и ждал нас так спокойно, будто заранее знал, что мы войдём именно в эту минуту.

— Grazie a Dio, siete tornati.

Лука снял шляпу и чуть склонил голову.

— Как видите, даже тюрьма Катании не пожелала меня удерживать.

Доменико бросил на него короткий взгляд.

— Для начала я рад, что ты жив. Всё остальное обсудим потом.

Я шагнул вперёд.

— Нам повезло, дон. Тюрьма была дрянная. Охрана спала, решётка внизу держалась на честном слове.

Доменико вдруг нахмурился.

— Какая тюрьма? На севере города или у побережья?

— На севере, — сказал Пьетро.

Несколько секунд дон молчал. Потом медленно опустил взгляд, словно перебирал в уме чьи-то имена.

— Странно. Очень странно. Его должны были посадить в тюрьму у побережья.

— А почему именно туда? — спросил Лука.

— Потому что она крепче. Потому что там лучше караулы. И потому что, если бы карабинеры захотели по-настоящему прижать меня, они посадили бы родственника именно туда. А не в эту северную дыру, куда можно влезть из старого водостока, если у тебя хватает наглости и везения.

Лука развёл руками.

— Может, им просто не повезло встретить людей умнее себя.

Доменико не улыбнулся.

— Нет. Здесь что-то другое.

Он прошёлся по комнате, остановился у окна и посмотрел в темноту за стеклом.

— Либо кто-то внутри пожалел тебя. Либо кто-то снаружи хотел, чтобы вы сумели тебя вытащить. А я не люблю ни милосердия, ни подарков, когда не знаю, кто за них заплатил.

Эти слова повисли в воздухе тяжелее дыма.

— Прикажете выяснить? — спросил Пьетро.

— Разумеется. Но не сегодня. Сегодня вы трое пойдёте спать и будете молчать о том, что делали ночью. Деньги мы пересчитаем утром. Карабинеры — люди упрямые, но ленивые. Они ещё какое-то время будут уверять самих себя, что всё держат под контролем.

Он повернулся ко мне.

— А ты, Винченцо, запомни эту ночь. Иногда человека принимают в мир семьи не клятвой, а тем, что он делает, когда страх уже стоит рядом и дышит ему в лицо.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

Потому что в ту ночь я понял ещё одну вещь: в мире, куда я входил, опасность редко приходит одна. Она почти всегда ведёт за собой вторую — ту, которой ты пока не видишь.

Именно с этим чувством я поднялся к себе утром, зная, что настоящие вопросы для нашей семьи только начинаются.

CAPITOLO III

IL SIGNOR ASTUTO

(Хитрый синьор)

Спустя три месяца

Утро выдалось редкостно ясным. Солнце уже поднялось над холмами и щедро заливало светом дальние виноградники, каменные стены, крыши конюшен и кипарисы, стоявшие по краю дороги, как молчаливые часовые. Воздух был тёплым, сухим и пах солью, травой и чем-то почти мирным — тем редким покоем, которого в моей жизни всегда было меньше, чем хотелось.

За те три месяца, что прошли после скачек, я по-новому ощутил своё место в доме Скалия. Скрип лестницы перестал казаться мне чужим, тяжёлые стены особняка больше не напоминали о том, что я здесь не родился, а люди семьи смотрели на меня уже не как на сироту под крышей дона, а как на человека, которого проверяют делом и временем. Жалости в нашем мире не было вовсе. Здесь уважение добывали молчанием, верностью и работой.

Я оделся, пригладил волосы и спустился вниз по массивной лестнице. Ещё с середины пролёта я почувствовал запах свежего хлеба, горячего молока и крепкого кофе. Внизу уже хлопотала донна Розалия — жена дона Доменико, женщина тихая, собранная и удивительно надёжная. Она никогда не вмешивалась в мужские разговоры, но в доме её присутствие ощущалось так ясно, словно именно на её спокойных плечах держалась половина всего порядка.

Сам дон Доменико сидел за столом и читал газету. Он был уже одет, как человек, который собирался не завтракать, а сразу после завтрака решать чужие судьбы.

— Buongiorno, — сказал я. — Как спалось?

Дон медленно поднял глаза от газеты, посмотрел на меня поверх страницы и едва заметно кивнул.

— Отлично, Винченцо. Отлично.

Розалия обернулась ко мне с мягкой, почти материнской улыбкой.

— И тебе доброе утро. Будешь завтракать?

— А что у нас сегодня?

— Кофе, молоко, белый хлеб, масло, свежая рикотта, мёд и тёплые бриоши, — ответила она. — Для мужчины, который собирается с утра ездить по делам, — самое то.

— От такого грех отказываться.

— Тогда садись.

Я опустился на стул напротив дона. Стол покрывала белая скатерть, на ней уже стояли кофейник, глиняный кувшин с молоком, доска с хлебом, блюдо с рикоттой и маленькая чашка с густым янтарным мёдом. Всё выглядело просто, но именно в этой простоте и было достоинство дома, где умеют жить хорошо, не превращая достаток в дешёвую показуху.

— Доменико, у нас есть сегодня какие-нибудь дела? — спросил я, наливая себе кофе.

Он отложил газету, сделал маленький глоток и ответил без спешки:

— У нас всегда есть дела.

— И какие именно?

— Помнишь Кармело Ферранте?

— Ещё бы. После истории со Стендардо трудно забыть такого человека.

— Так вот. Он разводит своих коней на моей земле, которую арендует у меня уже давно. За последний месяц он не заплатил ни лиры. Срок уплаты истёк неделю назад. А долги, Винченцо, если им позволить залежаться, очень быстро начинают пахнуть слабостью хозяина.

— Хочешь, чтобы я съездил к нему?

— Хочу, чтобы ты не просто съездил, а вернулся с деньгами. Возьми с собой кого-нибудь. Проведай его. Напомни, чья земля кормит его коней.

— Хорошо. Как только позавтракаю, сразу поеду.

— Вот и славно.

Розалия поставила на стол последние блюда и сказала мягко, но с той домашней уверенностью, которую мужчины ценят больше любых громких речей:

— Buon appetito, uomini.

Мы с доном почти одновременно ответили:

— Спасибо.

Завтрак прошёл тихо. Доменико, как всегда, не тратил лишних слов за столом, а я ловил себя на том, что начинаю любить такие утра: тяжёлый деревянный стол, запах кофе, неторопливую хозяйственность Розалии и то особое спокойствие, которое бывает лишь там, где человек хотя бы на один час забывает, что мир за воротами держится на страхе и долгах.

Когда с едой было покончено, я поднялся из-за стола.

— Пойду разбужу Луку.

— Иди, — сказал дон. — Только смотри, чтобы он не выехал к полудню. Иначе я решу, что вы оба родились не для дел, а для театра.

Лука спал так крепко, будто у него не было ни семьи, ни обязанностей, ни привычки раздражать людей с самого утра. Я распахнул дверь без стука и подошёл к кровати.

— Лука. Подъём.

Он что-то невнятно пробормотал в подушку и не двинулся с места.

— Лука, собирайся. Мы едем к Кармело Ферранте.

Один его глаз всё-таки открылся.

— Зачем?

— Забрать арендную плату. Он задолжал дону.

Лука перевернулся на спину и страдальчески вздохнул.

— О Боже. С утра и уже чужие долги. Дай мне десять минут. Жди внизу и приготовь лошадей.

— Ты мне давай тут не распоряжайся. Разошёлся, буржуа.

Он приподнялся на локте и усмехнулся.

— Ой-ой, какие мы суровые. Иди уже. Так будет быстрее.

— Я жду тебя внизу. Ровно десять минут.

— Если перестанешь стоять надо мной, как над покойником, уложусь и в девять.

Во дворе я велел подать двух лошадей и сам проверил подпруги. Солнце поднялось выше, свет сделался резче, а дальние холмы — будто суше и старше. Наконец появился Лука — умытый, причёсанный и, как всегда, выглядевший так, будто ехал не за долгом, а на свидание.

— Видишь? Я почти не опоздал.

— «Почти» — ключевое слово.

Мы сели в сёдла и выехали со двора. Дорога к владениям Кармело шла между каменными террасами, виноградниками, оливковыми рощами и участками выжженной солнцем земли. Слева иногда вспыхивало море — яркое, синее, слишком красивое для мира, где мужчины так легко режут друг друга из-за денег, земли и гордости.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Лука первым нарушил тишину.

— Красиво, правда?

— Что именно?

— Всё. Холмы, море, виноград, запах травы. Иногда мне кажется, что если бы я родился в семье пекаря, а не в нашей, давно бы стал либо поэтом, либо ленивым мужем при красивой женщине.

— Между поэтом и ленивым мужем у тебя, как я погляжу, не такая уж большая разница.

— Ошибаешься, — серьёзно возразил Лука. — Ленивый муж — это призвание. А поэт — несчастье.

Я фыркнул.

— И как много у тебя призваний на сегодняшний день?

Лука расплылся в довольной улыбке.

— Достаточно, чтобы мне не было скучно. Мессина, Катания, Таормина… В каждой стороне острова найдётся хотя бы одна синьорина, которая вспоминает меня с теплом.

— Или с облегчением, что ты уехал.

— Зависть тебе не к лицу.

— Это не зависть. Мне просто интересно, не устаёшь ли ты сам от себя.

— Никогда. Женщины, мой друг, делают жизнь выносимой. Даже когда всё остальное пахнет кровью, потом и старыми долгами.

Я несколько секунд молчал. Внизу, за поворотом дороги, мелькнула белая стена какого-то дома. Дальше тянулись лозы, зелёные и тёмные, а над ними неподвижно стояло светлое небо.

— А если сердце просит не забавы, а чего-то другого? — сказал я наконец.

Лука повернулся ко мне так резко, будто услышал исповедь священника, внезапно решившего стать разбойником.

— Вот это новость. Наш мрачный Винченцо заговорил о сердце.

— Не начинай.

— Нет, я серьёзно. Что ты имеешь в виду?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Просто иногда мне кажется, что человеку мало одних только дел. Мало оружия, мало денег, мало верности. Хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем можно не смотреть всё время через плечо.

Лука заметно притих.

— Это называется любовь, мой дорогой. Болезнь, от которой люди сначала дуреют, а потом или женятся, или стреляют друг в друга.

— Очень обнадёживающе.

— Зато честно. Но, знаешь, тебе бы это пошло. А то живёшь так, будто Господь создал тебя исключительно для мести.

— Иногда мне кажется, что так и есть.

— А мне кажется, что ты просто слишком долго жил рядом со смертью. Когда человек с детства видит кровь, ему потом трудно поверить, что в жизни есть ещё что-то хорошее.

— Может быть.

— Есть, поверь. Есть женщины, после которых даже такой упрямец, как ты, начинает говорить не только о долгах.

— Тебе легко рассуждать. У тебя в каждой деревне по красавице.

— Не в каждой. Только в тех, где кормят хорошо.

Я всё-таки рассмеялся. Ветер донёс до нас запах сухих трав и тёплой пыли, и на мгновение всё вокруг показалось до нелепости мирным.

— Вот, уже лучше, — сказал Лука. — Значит, ты ещё не потерян окончательно.

К дому Кармело мы подъехали ближе к полудню. Усадьба была такой же большой, как я её помнил: светлый каменный дом, конюшни, запах кожи, железа, сена и лошадей. Внутри царил тот порядок, который любят люди, знающие цену породистому зверю и доброй упряжи.

Кармело стоял у широкого стола, на котором лежали новые подковы, ремни, седельные пряжки и тяжёлые кожаные попоны. Увидев нас, он улыбнулся так вежливо, что эта вежливость сразу стала подозрительной.

— Buongiorno, Кармело, — сказал я.

— Buongiorno, синьоры. А что вы забыли у меня?

— Не мы забыли, а ты.

Кармело приподнял бровь.

— Да? И что же это я мог забыть у дона Доменико?

— Долг. Ты забыл отдать долг за землю.

Лука лениво прислонился плечом к косяку.

— И лучше обойдёмся без глупостей. Ты и так задержал выплату дольше, чем следовало.

Кармело театрально хлопнул себя ладонью по груди.

— О да. Это моя вина. Был очень занят. Бумаги, конюхи, новые жеребцы… Сам понимаешь, хозяйство. Сейчас поднимусь наверх — деньги там.

— Мы подождём. И без глупостей, Кармело.

— Конечно. А как иначе?

Он ушёл наверх, а мы остались внизу среди тяжёлого запаха кожи и смазанного железа. Лука провёл пальцем по одной из новых подков и тихо сказал, не глядя на меня:

— Такие всегда кланяются особенно низко, когда собираются отдать то, что и так должны были отдать давно.

— Главное, чтобы сегодня он кланялся с деньгами.

Через несколько минут Кармело вернулся с кожаным мешочком. Металл внутри глухо звякнул.

— Вот. Всё до последней лиры.

Я быстро пересчитал деньги и только после этого поднял на него глаза.

— Вот и славно. Впредь такого больше не будет. Сам дон так сказал.

— Хорошо, хорошо. Больше не повторится.

Мы направились к выходу. Уже у двери я обернулся.

— Ещё увидимся.

Кармело выдавил улыбку.

— Arrivederci.

На обратном пути солнце жгло уже сильнее. Дорога дрожала в горячем воздухе, цикады надрывались в кустах, а море вдалеке казалось почти белым от света. День был ленивый, богатый на жару и тишину, — такой, в который особенно странно говорить о власти, деньгах и крови. Но именно об этом и заговорил Лука, когда мы выехали на широкую дорогу между виноградниками.

— Ты ведь понимаешь, что сейчас оказался в центре большой игры, Винченцо?

— В каком смысле?

— В том, что Сицилия — это не просто красивые холмы, вино и рыбаки. Здесь каждая хорошая дорога кем-то оплачена, каждая богатая земля кому-то подчиняется, а каждый дом что-то значит. У каждого сильного человека есть своё. И если ты не знаешь, где чьё, однажды можешь сдохнуть только потому, что заехал не в тот виноградник.

— И что же у Доменико?

Лука взглянул вперёд, будто перечислял не имущество, а части собственного тела.

— У дона виноградники, поля, этот дом, конюшни, аренда, люди на дорогах и маленькая деревушка неподалёку, где живут семьи тех, кто служит ему давно. Не всякий там носит пистолет, но всякий знает, кому обязан хлебом. А это иногда крепче верности, которую выбивают страхом.

— То есть дом Скалия держится не только на ружьях.

— Ружья — это последняя фраза в разговоре. До неё идут земля, деньги, уважение, память и долги.

Я некоторое время ехал молча, обдумывая услышанное. Потом спросил:

— А Микеле Кастро?

Лука усмехнулся без веселья.

— Вот это уже другой сорт. Если Доменико — человек земли и дома, то Микеле любит деньги, которые пахнут не вином, а гарью. У него завод в Ачиреале — серное предприятие, где перерабатывают серу и держат материалы для рудников и карьеров. Официально — вполне законное дело. Неофициально — через него идёт слишком много того, о чём лучше не спрашивать вслух.

— И ещё рынок в Катании.

— Да. Часть людей на рынке работает на него. Не напрямую, конечно. Напрямую в наших краях редко работает что-то, кроме страха. Ещё у него есть несколько виноградников и люди, которые любят думать, что им выгоднее идти за сильным и жадным, чем за сильным и умным.

— Ты хочешь сказать, за ним идут глупцы.

— За ним идут и глупцы, и осторожные крысы. А это иногда даже опаснее. Он давний враг Доменико. Ещё со времён твоего деда. Эти двое слишком долго делят одну землю, одни дороги и влияние. Они как два быка на одном пастбище — рано или поздно всё равно сойдутся лбами.

— А остальные семьи?

— Есть мелочь. Небольшие семьи, в которых больше шума, чем силы. Кто-то ходит под нами, кто-то — под Микеле. Самостоятельными они себя называют только за столом, когда выпьют лишнего. На деле же любая из них понимает: если завтра Доменико или Кастро захотят, от их самостоятельности останутся одни вдовы.

К дому мы вернулись ближе к вечеру. Солнце уже клонялось, длинные тени легли на двор, а в окнах особняка отражался густой золотой свет. Дон Доменико ждал нас на веранде.

Я отдал ему деньги. Он взвесил мешочек в руке и кивнул.

— Наконец-то. Надеюсь, впредь такого больше не будет.

— Мы вроде бы доходчиво ему объяснили.

— Избили?

Я усмехнулся.

— Нет, конечно. Просто поговорили.

— Иногда я забываю, что вы оба ещё способны решать дело без лишних синяков.

К вечеру дом уже готовился к ужину. Розалия распоряжалась слугами, в воздухе пахло жареным мясом, вином и травами. Мы только успели сесть за стол, как во дворе послышались колёса кареты.

Дон Доменико чуть нахмурился.

— В такой час без предупреждения ко мне приезжают либо с очень хорошей новостью, либо с очень плохой.

Через минуту в дом вошёл синьор Лоренцо Валери — безупречно одетый, сдержанный и такой же вежливый, как всегда. Но в этой вежливости сегодня было что-то торопливое, почти нервное.

— Buonasera, — сказал он.

— Buonasera, синьор Лоренцо, — ответил дон. — Чем обязан столь срочному визиту?

— Доменико, мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас.

— Присаживайся. Поговорим. Будешь ужинать?

— Нет, благодарю.

Он медленно сел, положил перчатки на стол и некоторое время молчал, словно выверял каждое следующее слово.

— У дона Микеле Кастро есть предприятие в Ачиреале. Ты, думаю, слышал о нём.

— Наслышан.

— Серный завод. Переработка серы. Взрывчатые материалы для рудников и карьеров. Очень хорошие деньги. Очень большие перспективы. Особенно для человека, который умеет смотреть дальше одного урожая.

— К чему ты ведёшь?

Лоренцо слегка подался вперёд.

— Мне нужен этот завод.

За столом стало тихо.

— Нужен — это громкое слово, — заметил Доменико.

— Тогда скажем точнее. Мне нужны документы на него. Если бумаги исчезнут у Кастро и появятся у меня, предприятие станет моим.

Доменико смотрел на него без удивления. Только пальцы его медленно постукивали по дереву стола.

— И где здесь моя выгода?

— Половина прибыли каждый месяц. Пятьдесят процентов — тебе, если твои люди смогут добыть бумаги.

Лука едва слышно присвистнул. Пьетро, стоявший чуть в стороне, никак не изменился в лице. Я же почувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство — смесь интереса и недоверия. Слишком большие деньги редко приходят в дом без яда.

— Ты щедр, — сказал Доменико.

— Я практичен. У меня есть деньги, законные связи, люди в конторах и понимание того, что с этим заводом делать дальше. У тебя — сила, которая может решить вопрос там, где деньги и подписи сами по себе ничего не значат. Мы оба выиграем.

— А если я откажусь?

— Тогда я буду искать другой путь. Но предпочёл бы этот.

Доменико некоторое время молчал, затем откинулся на спинку стула.

— Такие дела за ужином не решают. Завтра поговорим точнее.

— Хорошо. Тогда приезжайте утром ко мне, в Ачи-Кастелло.

— Будем.

Лоренцо поднялся, взял перчатки и, прежде чем выйти, коротко поклонился Розалии.

— Arrivederci.

— Arrivederci, синьор Лоренцо.

Ночью я долго не мог уснуть. Предложение было выгодным — почти слишком выгодным. А в нашем мире всё, что кажется слишком щедрым, обычно либо ловушка, либо начало войны.

На следующее утро мы собирались быстро и почти молча. Даже без завтрака. Во дворе уже ждали лошади. Пьетро проверял подпруги, Лука зевал, не переставая шутить про людей, которые ради чужих денег готовы не дать человеку даже хлеба с утра, а Доменико с самого начала пути был мрачен и куда разговорчивее обычного.

Дорога к Ачи-Кастелло оказалась долгой. Слева тянулось море, справа — сады и каменные стены, среди которых белели богатые дома. Солнце было ярким, ветер — солёным, а сам воздух казался чище, чем возле Таормины. Но чем ближе мы подъезжали к владениям Лоренцо, тем сильнее я чувствовал в доне скрытое раздражение.

— Мне не нравится, когда человек предлагает слишком многое за слишком короткий разговор, — сказал он.

— А мне нравится, — заметил Лука. — Особенно когда речь идёт о прибыли.

Пьетро даже не повернул головы.

— Именно поэтому ты не принимаешь решения за нашим столом.

Доменико сжал поводья.

— Лоренцо не дурак. И уж точно не святой. Если он пришёл ко мне так спешно, значит, либо боится, что завод уйдёт из-под носа, либо решил использовать нас так, как использует деньги — без всякой привязанности.

— Но если завод действительно у Кастро, его захват ослабит Микеле, — сказал я.

— Именно поэтому я и еду, — ответил дон. — И именно поэтому мне это не нравится ещё сильнее.

Особняк Лоренцо показался из-за поворота так внезапно, будто вырос прямо из белого камня и солнечного света. Высокие ворота, украшенные узором из виноградных лоз и завитков, сияли под солнцем. За ними поднимался сам дом — трёхэтажный, светлый, с широкими окнами, длинной террасой и балконами. Часть фасада обнимала зелёная виноградная лоза, и вся эта красота выглядела дорого, но не безвкусно; в ней чувствовалась рука человека, привыкшего не только считать деньги, но и любить то, за что платит.

Нас встретил дворецкий — сухой, подтянутый, с таким лицом, будто он родился в жилете и перчатках. Это был Бартоломео Нери.

— Buongiorno, синьоры. Синьор Лоренцо ждёт вас.

Он провёл нас внутрь через просторный холл, где полы блестели, как вода, а стены были украшены картинами, часами и зеркалами в тяжёлых рамах. Затем мы вошли в комнату, где уже стоял огромный деревянный стол. По одну сторону сели мы, по другую — Лоренцо и двое его людей.

И именно тогда я увидел её.

Она прошла через комнату не спеша, словно не замечая ничьих взглядов, и всё же все взгляды невольно обратились к ней. Высокая, тонкая, с прямой спиной и мягкой походкой, в которой не было ни театральности, ни кокетства, она казалась чем-то слишком светлым для этих тяжёлых комнат. Волосы у неё были тёмные, густые, с тёплым каштановым отливом, как будто вечерний свет однажды запутался в них и остался там навсегда. Светлая кожа делала эту тьму ещё заметнее, а глаза — ясные, голубые, почти прозрачные — казались не южными, а северными, редкими и холодными, хотя в их глубине жила тёплая внимательность. Лицо её не было кукольным: в нём было что-то живое — мягкая линия губ, твёрдость в очертании подбородка, спокойствие взгляда. Она была красива не той красотой, что требует восхищения, а той, которая заставляет человека на секунду забыть, зачем он вообще вошёл в комнату.

На этот миг я действительно забыл.

Лука едва заметно ткнул меня локтем в бок, но я и без того понял, что выгляжу, должно быть, как человек, внезапно забывший, где он находится.

— Я пойду покурю и вернусь, — сказал я, поднимаясь.

Доменико резко повернул ко мне голову.

— Куда? Сиди за столом. Прояви уважение.

Лоренцо усмехнулся.

— Доменико, оставь его. Пусть идёт, если ему нужно продышаться. Винченцо, если захочешь хорошую сигару, возьми у Бартоломео.

Дворецкий подал мне дорогую итальянскую сигару, и я вышел из комнаты, сам не до конца понимая, что делаю. Уже в коридоре я понял, что ищу глазами только её.

Я увидел девушку, когда она выходила во двор. Она шла к воротам, и на белом свету её силуэт казался ещё тоньше. Я догнал её уже за калиткой.

— Bella signorina.

Она обернулась. Голос у неё оказался именно таким, каким я его невольно представлял: спокойным, мягким и без приторной сладости.