Vendetta: Sicilia. Том I

Александр Морозов

VENDETTA: SICILIA. Том I

CAPITOLO I

LA PERDITA DI TUTTO

(Потеря всего)

Я, Винченцо Риццо, до сих пор помню вечер, после которого потерял всё. Стоит закрыть глаза — и я снова в Неаполе, в нашем доме, среди летней духоты, запахов вина, пыли, кожи и жареного мяса. Шёл 1899 год. Мы жили на материке, хотя наша семья была связана с Сицилией — с её камнем, морем и виноградной землёй. Мне исполнилось двенадцать, и я ещё не знал, сколько ненависти может таиться за спокойным мужским голосом.

Моего отца звали Антонио Риццо. Посторонние считали его почтенным человеком; дома он был главой семьи, без чьего согласия не принимали важных решений. В дела отца меня не посвящали. Я и не расспрашивал: детям не положено знать обо всём, чем занимаются взрослые. Но я уже понимал, что, когда у нас повышали голос, речь почти всегда шла о земле или о крови. Нередко — о том и другом сразу.

Причиной нашего падения стал виноградник. Небольшой участок плодородной земли, щедро прогретой солнцем, давал тёмный сладкий виноград. Из него делали вино, приносившее хозяину не только лиры, но и уважение. Отец считал этот виноградник своим по праву. Дон Коррадо Ло Верде был убеждён в том же. Ни один не собирался уступать. Когда два влиятельных человека одинаково уверены в своей правоте, дело редко заканчивается миром.

Я сидел в соседней комнате за неплотно прикрытой дверью и слышал почти каждое слово. Жара не спадала даже к вечеру. Через открытое окно едва тянуло воздухом; за тонкой занавеской багровел закат. Во дворе без умолку стрекотали цикады.

— Коррадо, хватит. Этот виноградник мой, и точка. Я больше не собираюсь это обсуждать.

— Ты говоришь так, словно уже похоронил всех, кто мог тебе возразить. Я добивался его целый год. Он мой.

— Ты добивался не своего, а чужого. И если тебе до сих пор никто этого не объяснил, я объясню. Не лезь ни в мои дела, ни на мою землю.

— Ты всё ещё думаешь, что в этом городе решаешь только ты?

— В своих делах — да. И горе тому, кто захочет проверить это на собственной шкуре.

Я осторожно заглянул в щель между дверью и косяком. Отец сидел за тяжёлым дубовым столом и говорил ровно, не повышая голоса. Он никогда не начинал с крика — оттого его гнев пугал ещё сильнее. Дон Коррадо стоял вполоборота, будто уже собирался уйти, но всё откладывал этот момент ради последнего оскорбления. Высокий и худой, с узким каменным лицом, он держал пальцы на спинке стула. По тому, как спокойно лежала его рука, я понимал: он не намерен отступать.

— Ты слишком уверен в себе, Антонио.

— А ты слишком долго живёшь рядом с чужой собственностью и начинаешь путать желания с правом.

— Осторожнее. Некоторые люди за такие слова лишаются не земли, а будущего.

— Некоторые люди, Коррадо, однажды понимают, что выбрали себе не того врага. Но обычно это понимание приходит к ним слишком поздно.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. За окном хлопнула ставня соседнего дома, где-то на улице залаяла собака. Коррадо выпрямился, поправил сюртук и направился к двери. На пороге задержался, слегка повернул голову и, даже не посмотрев в мою сторону, произнёс так, словно всё время знал о мальчишке за дверью:

— Посмотрим, bastardo.

Он вышел, так хлопнув дверью, что я вздрогнул. Отец ещё несколько секунд сидел неподвижно, потом тяжело выдохнул и потёр переносицу. Я уже хотел подойти к нему, но не успел.

Снаружи прозвучал первый выстрел.

Почти сразу за ним второй.

За окнами поднялись крики. Кто-то забарабанил по ставням с такой силой, словно пытался выбить их голыми руками. В дом потянуло дымом. В коридоре появился мой крёстный: лицо в копоти, в руке пистолет. Стоило мне увидеть его глаза, как я понял — медлить нельзя.

— Антонио! Через задний выход! Сейчас же!

Отец вскочил так быстро, что стул опрокинулся на пол.

— Где Мария?

— Уже там! Я выведу вас, а потом задержу этих псов!

Я бросился в коридор. Мать уже ждала у задней двери — побледневшая, но собранная. Она схватила меня за плечо и почти вытолкнула во двор. Там всё было залито тревожным оранжевым светом: по краям крыши расползалось пламя. Ветер швырял в лицо пепел. Из передней части дома доносился страшный человеческий крик. Лошади у загона храпели и били копытами, напуганные огнём и стрельбой.

Отец с крёстным распахнули ворота. Мы с матерью сели в сёдла. Когда-то меня учили держаться на лошади ради забавы, и верховая езда казалась игрой. В ту ночь от детских игр не осталось ничего.

— Быстро! Не оборачивайтесь! Скачите и не думайте ни о чём!

— Ты идёшь с нами.

Крёстный лишь покачал головой.

— Если я пойду, они сядут вам на хвост через минуту. Если останусь — подарю вам хотя бы немного времени.

Отец взглянул на него. В этом взгляде было всё, что мужчины, давно знающие друг друга, могут сказать без слов.

— Да хранит тебя Господь.

— Сегодня ему есть чем заняться и без меня.

Крёстный повернулся и побежал обратно в дым. Я видел, как он выстрелил один раз, затем второй. В следующее мгновение его тело резко дёрнулось, будто от удара молотом, и он упал. Те несколько секунд, которые он выиграл для нас, спасли нам жизнь.

Мы вырвались на заднюю дорогу, оставив позади горящий дом. Лошади неслись по тёмной улице, выбивая копытами пыль и мелкие камни. Мать так крепко сжимала поводья, что у неё побелели пальцы. За спиной раздавались выстрелы и топот погони. Люди Ло Верде не собирались отпускать нас живыми.

Отец то и дело оборачивался в седле и стрелял. Он целился не в преследователей — в темноте и на таком расстоянии попасть в человека было трудно, — а в лошадей. Один всадник закричал и рухнул на дорогу. Другая лошадь пошатнулась, взвилась на дыбы и сбросила седока в канаву. Отец действовал точно, без суеты, с какой-то страшной злостью. Тогда я впервые увидел, что расчётливость порой опаснее отваги.

— Не смотри назад, Винченцо! Держись матери! Держись крепче!

Я вцепился в поводья и чувствовал, как дрожит подо мной лошадь. Ночной Неаполь пах гарью, морем и грязью. Редкие фонари выхватывали из темноты то кусок стены, то балкон, то чьё-то испуганное лицо в окне. Никто не вышел нам навстречу. Люди поспешно закрывали ставни, предпочитая не вмешиваться в чужую беду.

Дальнейшую дорогу я помню обрывками. Несколько дней мы пробирались на юг почти без сна, уставшие и молчаливые. Отец выбирал малолюдные пути, обходил постоялые дворы, по возможности менял лошадей и прислушивался к каждому подозрительному звуку. Мать почти не говорила. Когда я просыпался в телеге или на соломе возле какой-нибудь заброшенной стены, первым делом видел её руки — натруженные, покрасневшие, но всё такие же надёжные.

Наконец мы добрались до Вилла-Сан-Джованни. В порту пахло солью, рыбой, смолой и отсыревшими досками. После дорожной пыли морской ветер показался мне почти спасением. За проливом темнела Сицилия — суровый остров, который теперь оставался нашей единственной надеждой.

Мы сели на пароход до Мессины, а оттуда направились к Таормине. Там жил мой дед Джузеппе Риццо, отец Антонио. Его имя по-прежнему имело вес в этих местах. Отец надеялся, что на Сицилии люди Коррадо не сумеют так быстро до нас добраться.

Увидев дом деда, я впервые за несколько дней поверил, что мы спаслись. Дом стоял в стороне от дороги, за каменной оградой и старыми кипарисами. Уже смеркалось. Фонарь на веранде освещал белые стены мягким, почти домашним светом. Дед вышел встречать нас сам.

Он был уже стар, но держался прямо. Его неспешная походка выдавала человека, которого слишком долго уважали, чтобы он научился суетиться.

— Нам нужна помощь. Дома больше нет. Коррадо сжёг всё.

— Заходите быстро. Если вас вели, я хочу знать об этом раньше, чем они подойдут к воротам.

— Я думаю, мы сбросили хвост.

— Думать — одно. Убедиться — другое. Здесь вам дадут поесть. А завтра я перевезу вас в дом за городом, в глуши. Там будет безопаснее. И охраны там больше.

Мать, кажется, впервые за всё путешествие позволила себе выдохнуть. Дед велел принести горячий хлеб, тушёное мясо, молодой сыр и вино — будто ужин мог вернуть привычный порядок вещей. Ели мы почти молча. Усталость притупила страх, но окончательно поверить в безопасность я не мог. Меня отправили спать, и я уснул, едва прилёг.

Проснулся я от выстрелов.

Поначалу мне показалось, что это продолжение сна, будто мы снова в Неаполе. Потом совсем рядом кто-то закричал, и я вскочил. За окном мелькнул свет — то ли факел, то ли вспышка выстрела. Снизу доносились тяжёлые шаги, треск ломаемой мебели или дверей. Во дворе уже стреляли.

Я подбежал к окну. Под ним была крыша веранды, обвитая старой виноградной лозой. Листья трепетали от ночного ветра. В двенадцать лет я не мог разобраться, что происходит в доме, но понял одно: оставаться в комнате нельзя. Иначе я погибну вместе с остальными.

Я выбрался из окна, соскользнул на крышу, ухватился за лозу и, обдирая ладони, спустился во двор. Удар о землю отдался в ногах, но я устоял. Сердце колотилось так сильно, что я боялся выдать себя одним только его стуком. Я побежал за садовую стену и затаился среди влажной травы и камней, откуда виднелся край дома.

Из дома доносились мужские крики, затем коротко вскрикнула женщина. Прогремело ещё несколько выстрелов. Я лежал, прижавшись к земле, и знал: там оставались отец, мать и дед. А я ничего не мог для них сделать. Ни подойти, ни выстрелить, ни даже крикнуть. Только прятаться и ждать, пока стихнет стрельба.

Когда выстрелы прекратились и небо стало светлеть, я ещё долго не решался подняться. Вокруг стояла пугающая тишина. Даже птиц не было слышно. Дом, из которого ночью доносились крики, теперь казался пустым и неподвижным.

Я вошёл внутрь только с наступлением утра.

В коридоре пахло кровью, дымом и железом. У стены был разбит стол, на полу валялись опрокинутый стул и стреляные гильзы. Я прошёл дальше — и увидел тела. Сначала деда. Потом отца. И мать.

Не помню, сколько простоял над ними. Должно быть, долго. Я всё смотрел на их лица, словно ждал, что кто-нибудь шевельнётся, откроет глаза, позовёт меня. Слёзы пришли не сразу. Потом силы оставили меня: я опустился на колени и заплакал, как плачет ребёнок, у которого за одну ночь отняли весь мир.

В тот момент я поклялся отомстить дону Коррадо Ло Верде.

Тогда я ещё не знал, сколько лет уйдёт на исполнение клятвы, сколько людей окажется у меня на пути и какой ценой придётся платить за месть. Я не понимал, что одна пролитая кровь редко ставит точку в кровавой истории. Но уже знал: моя прежняя жизнь закончилась рядом с ними, на этом полу. Дальше мне предстояло рассчитывать только на себя.

Предисловие ко второй главе

Когда я стоял среди мёртвых, уже не находя в себе сил ни кричать, ни плакать, в дом вошёл дон Доменико Скалия — давний друг моего деда. Я знал его с раннего детства: когда гостил у Джузеппе в Таормине, видел, как Доменико приезжал по вечерам, неторопливо сходил с повозки, снимал шляпу и говорил так мало, будто каждое слово стоило ему дороже монеты.

Он вошёл без спешки, но при виде тел остановился. На мгновение его лицо изменилось. Такой человек не выражал потрясения криком — он просто замолчал. Сняв шляпу и прижав её к груди, он подошёл ко мне.

— Винченцо… мне жаль.

Я молчал. Казалось, в тот час я совсем разучился говорить.

Доменико положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжёлой, тёплой, надёжной.

— Я понимаю твоё состояние. Я тоже терял близких. Не в таком возрасте, как ты, но боль не спрашивает, сколько тебе лет. Твой дед был моим лучшим другом. Настоящим. Таких людей судьба даёт мало, а забирает слишком быстро.

Я поднял на него глаза. В его взгляде не было жалости — и именно это помогло мне не сломаться окончательно.

— У меня нет внука, Винченцо. И сына, на которого я мог бы смотреть так же, как твой дед смотрел на тебя. Если хочешь, поедешь со мной. Пока ты со мной — ты не один.

— Если можно… Мне теперь негде жить.

— Значит, теперь будешь жить у меня. А сегодня мы не будем говорить лишнего. Сегодня нужно отдать твоим родным то, что им полагается: честь, землю и молитву.

Он увёл меня из дома к себе. Особняк Доменико — старый, большой, каменный — стоял на возвышении над дорогой среди кипарисов и сухой травы. Там было тихо; даже слуги говорили вполголоса. Мне принесли воду, чистую рубаху, тарелку горячей еды, но я почти ничего не смог съесть. Меня сморила усталость, и на какое-то время я уснул.

На следующий день состоялись похороны. С утра небо затянуло серыми облаками. Медленный церковный звон разносился над городом. Люди в чёрном стояли тесно: одни крестились, другие молчали. На Сицилии порой умеют молчать красноречивее, чем говорить.

Я смотрел, как опускают гробы, как комья сырой земли с глухим стуком падают на крышки. Дон Доменико ни разу не отвёл взгляда. Когда люди стали расходиться, я ещё полчаса оставался у могил. Молиться я не мог — был слишком зол. Только стоял и смотрел на землю, под которой осталась вся моя прежняя жизнь.

Потом я ушёл вместе с Доменико.

С тех пор прошло семь лет. Дон Доменико стал мне вторым отцом — не по крови, а по всему тому, что порой значит больше родства. Он не баловал меня, не жалел вслух, не позволял подолгу жить воспоминаниями. Зато дал мне дом, образование и возможность сохранить имя, при звуке которого люди в городе по-прежнему оборачивались.

Меня учили читать и писать, математике, счёту, языку сделок и умению понимать цену вещей. Меня учили ездить верхом, стрелять, держать нож так, чтобы не дрожала рука, и молчать, когда слова могли обойтись слишком дорого. Я взрослел в доме, где за столом говорили негромко, зато принимали решения, после которых люди исчезали и с дорог, и из памяти.

И всё это время внутри меня жила одна и та же клятва, которую я дал ещё ребёнком на полу окровавленного дома.

CAPITOLO II

UN AFFARE DA ADULTI

(Взрослая афера)

День моего девятнадцатилетия выдался ясным и жарким. Утро поднялось над Таорминой медленно, будто сам город не хотел спешить в новый день. С моря тянуло солью и прохладой, но камень стен уже начинал нагреваться от солнца. Во дворе дома Доменико слуги с раннего часа накрывали столы. На белой скатерти темнели бутылки с вином, от кухни тянуло жареным мясом, травами и чесноком, а в саду, за домом, воздух был густой от аромата лимонных деревьев и пыльных роз.

В доме с самого утра чувствовалось, что это необычный день. Мужчины семьи, люди Доменико, слуги, конюхи — все смотрели на меня уже иначе, чем прежде. Не как на мальчишку, которого дон когда-то привёл с кладбища. И не как на сироту под его крышей. На меня смотрели так, словно я подошёл к черте, за которой детство больше не прощают.

За обедом дон Доменико поднял бокал первым. Вино в его руке было густым, тёмным, почти чёрным на свету.

— Винченцо, сегодня тебе девятнадцать. Ты вырос у меня на глазах. И если Господь что-то и дал мне после многих утрат, так это возможность увидеть, как из мальчика рождается мужчина. За тебя.

Голоса за столом откликнулись негромким одобрением. Бокалы поднялись. Я тоже взял свой.

— Я благодарен вам, дон Доменико. За всё. За дом. За хлеб. За имя, которое вы дали мне сохранить.

Доменико посмотрел на меня внимательно, не улыбнувшись, но и не скрывая удовлетворения.

— Благодарность хороша, пока не превращается в слабость. Мужчина платит за добро не словами, а делом. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Понимаю.

— Вот и хорошо.

За столом выпили. Кто-то из старших людей семьи пробормотал пожелание долгих лет, кто-то перекрестился. Но настоящий разговор начался только вечером, когда жара немного отступила и сад погрузился в тёплую синеву. Цикады стрекотали в кустах так упорно, будто хотели перекрыть человеческие слова. Дон Доменико позвал меня прогуляться по аллее между старыми кипарисами.

Мы шли медленно. Каменная дорожка всё ещё держала дневное тепло. Слева темнели виноградные ряды, справа белела стена дома. Внизу, за склоном, мерцал город, а ещё дальше лежало море — чёрное, спокойное, неподвижное.

— Твой отец любил вечерний воздух. Говорил, что после заката мужчина начинает думать честнее.

— Я помню его плохо. Иногда мне кажется, что я помню не его самого, а только своё желание помнить.

— Так бывает. С возрастом лица блекнут. Но кровь помнит лучше, чем голова.

Мы прошли ещё несколько шагов. Потом Доменико остановился и повернулся ко мне.

— Ты уже не ребёнок, Винченцо. И потому я скажу тебе то, чего не говорил раньше. В нашем мире не бывает свободных мужчин. Бывают те, кто принадлежит семье по крови, и те, кто принадлежит ей по клятве. Тебе скоро придётся сделать шаг из одного мира в другой.

— Вы говорите об омерте?

— Я говорю не только о ней. Омерта — это молчание. Но молчание — только стена. А за стеной стоят долг, верность, кровь, память и страх. Человек семьи не просто не говорит лишнего. Он знает, за что умрёт и ради чего будет жить.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тяжёлое и горячее — не страх, нет. Скорее то чувство, с которым человек подходит к двери, за которой давно хотел оказаться, но, дойдя наконец, понимает, что назад дороги уже не будет.

— И я готов?

Доменико покачал головой.

— Ты близок. Но готовность не объявляют словами. Её доказывают. Клятву можно принести один раз. Ошибиться в человеке, который её даёт, — тоже один раз. Я не собираюсь ошибаться.

— Что я должен сделать?

— Завтра мы поедем к одному очень хорошему человеку. Он продаёт лучших лошадей на всём этом побережье. Я хочу, чтобы ты посмотрел, как ведутся настоящие дела. И, возможно, не только посмотрел.

— Для скачек?

— Да. На следующей неделе сюда съедутся люди, которым не продают плохих коней и плохое вино. Мы должны быть готовы. Запомни, Винченцо: твои дела — наши дела. Наши дела — твои дела. Так устроен дом. Так устроена семья.

— Я запомню.

— Запомнить мало. Придёт время — докажешь.

Он положил мне руку на плечо; знакомую тяжесть его ладони я помнил с детства. Так он делал всегда, когда хотел сказать: разговор окончен, но слова останутся.

— Иди спать. Завтра встаём рано.

— Спокойной ночи, дон Доменико.

Мы разошлись, каждый погружённый в свои мысли. Я долго не мог уснуть и лежал, глядя в потолок, пока за окнами не стихли последние звуки дома.

Утром меня разбудил Пьетро Манчини — правая рука Доменико. Он вошёл без стука, как человек, привыкший не просить разрешения там, где его давно не требовалось.

Пьетро был не стар, но на его лице всегда лежала тень усталой суровости. Он мало улыбался и ещё меньше говорил, если слова не были нужны. В нём не было броской красоты или особой величавости, но было другое — то, что люди чувствуют сразу. Опасность. Опыт. Надёжность.

— Поднимайся. Дон уже ждёт.

Я быстро оделся и вышел во двор. Солнце только поднималось, но день уже обещал быть знойным. Мы отправились в горную местность недалеко от города, где жил богатый продавец лошадей Кармело Ферранте. У него были обширные владения, немалое состояние и хорошая репутация среди тех, кто умел отличать красивого коня от действительно стоящего.

Дорога к его усадьбе вилась между каменными террасами, виноградниками и сухими холмами. Пахло пылью, травой и лошадьми. Когда мы подъехали, я невольно выпрямился в седле. Дом Ферранте был огромен: светлый камень, высокие окна, длинная веранда, колонны, глубокая тень. Вдали виднелись загоны и поля. Возле конюшен уже суетились люди.

Первым слез с лошади Пьетро, потом дон Доменико. Я спрыгнул следом.

— Buongiorno.

Голос его прозвучал спокойно, но так, что все, кто был во дворе, сразу обернулись. К нам подошёл сам Кармело Ферранте — плотный, хорошо одетый, с загорелым лицом и руками человека, который любит деньги, но не гнушается земли.

— Buongiorno, дон Доменико. Рад видеть вас у себя.

Они крепко пожали друг другу руки. В Италии тех лет многое решалось именно тем, как мужчины пожимают руки и как долго потом смотрят друг другу в глаза.

— Показывай лошадей. Я приехал не ради твоего вина и не ради твоих разговоров.

Кармело усмехнулся.

— А жаль. И то и другое у меня хорошее. Но раз вы приехали за делом — идёмте.

Мы прошли к стойлам. Конюшни тянулись длинным рядом, пахли сеном, кожей, навозом и дорогой чистотой. Такие места сразу выдают хозяина. Бедный держит лошадей, чтобы они работали. Богатый — чтобы все знали, насколько хороша его кровь и его вкус.

— Ну-ка скажи, какой конь у тебя здесь самый быстрый и выносливый?

Кармело не ответил сразу. Его лицо чуть изменилось, будто солнце на секунду ушло за тучу.

— Его нет.

Доменико остановился.

— Как это — нет?

— Я собирался объяснить…

— Я же велел тебе держать его для меня.

Голос его стал громче и холоднее. Даже лошади в стойлах беспокойно вскинули головы.

— Да, я помню. Но ночью приехали люди. Они угрожали мне, моим конюхам, моим мальчишкам. Мне пришлось отдать коня.

— Кто посмел?

Кармело отвёл взгляд и ответил почти через силу:

— Briganti.

На несколько секунд все замолчали. Пьетро посмотрел на дона, я — на Пьетро. Кармело вытер ладонь о жилет, будто сам стыдился того, что пришлось сказать.

— Ха. Ладно.

Он повернулся к Пьетро.

— Дай Винченцо пистолет. Мы едем за конём.

— Хорошо, дон.

Он достал оружие и протянул его мне рукоятью вперёд.

— Ну что, мальчик, умеешь с этим обращаться?

— Естественно, умею.

Пьетро чуть прищурился.

— Уметь держать и уметь стрелять в человека — разные вещи.

— Значит, сегодня узнаю, насколько велика эта разница.

Впервые за всё время я увидел в его глазах короткое одобрение.

Мы снова сели на лошадей и двинулись в сторону гор. Некоторое время дорога шла вверх, по каменистой тропе между скалами и редкими деревьями. Потом у развилки дон Доменико придержал коня.

— Я поеду назад и подниму людей. Вы идите по следу и не лезьте в драку раньше времени. Если сможете вернуть коня без шума — вернёте без шума. Если нет… тогда хотя бы задержите их.

— Постараемся.

— И Пьетро…

— Да, дон?

— Смотри за ним.

— Буду.

Доменико развернулся и поехал к дому. Я с Пьетро направился в сторону гор, где, по словам людей Кармело, скрывался лагерь briganti.

Дорога стала уже и тяжелее. Под копытами крошился камень. От солнца скалы белели так ярко, что приходилось щуриться. Некоторое время мы ехали молча. Потом Пьетро заговорил сам — неожиданно, как будто понял, что мне нужна не только команда, но и голос рядом.

— Я тоже когда-то был бездомным мальчишкой.

Я повернул к нему голову.

— Вы?

— Я. Не смотри так. Я не всегда носил хороший сюртук и ездил рядом с доном. Когда мне было меньше, чем тебе в ту ночь, у меня не было ни дома, ни имени, за которое кто-то стал бы драться. Доменико подобрал меня почти с улицы. Дал крышу. Еду. Работу. Потом — доверие.

— И вы сразу стали его человеком?

Пьетро усмехнулся.

— Сразу в этом мире ничего не бывает. Сначала ты носишь ведра, чистишь стойла, молчишь там, где хочется спорить. Потом тебя проверяют. Потом ещё раз. И только когда убеждаются, что ты не сгниёшь внутри при первом страхе, тебя подпускают ближе.

— А если сгниёшь?

— Тогда тебя просто больше нет. Для семьи, для дома, иногда и для мира тоже.

Мы ехали дальше. Внизу далеко-далеко блестело море. Ветер здесь был суше и острее, чем у дома. Он пах камнем, пылью и кустарником.

— А ты? О чём думаешь сейчас?

— О том, что Доменико всё чаще смотрит на меня не как на мальчишку. И о том, что я ждал этого слишком долго. Но когда это начало происходить, мне почему-то стало тяжелее.

— Так и должно быть. Пока дверь закрыта, ты хочешь войти. Когда открываешь — понимаешь, что за ней.

— Вы жалеете?

— Нет. Но некоторые вещи легче вынести, пока не начинаешь их любить.

— Что именно?

— Семью. Дом. Людей, которых можешь потерять. Когда тебе нечего терять, быть смелым легко.

Эти слова задели меня сильнее, чем он, наверное, хотел. Но я ничего не ответил.

Вскоре мы заметили вдалеке дым. Он поднимался тонкой полосой из-за скал и сухих кустов.

— Лагерь.

Мы спешились чуть раньше, чем могли бы выдать себя. Подобрались ближе и спрятались за большим валуном. Отсюда уже был виден костёр, несколько лошадей и люди — пятеро, может быть, шестеро. Один из них ходил возле привязанного коня. Даже издали было видно, что это был хороший жеребец: крупный, нервный, сильный.