Vendetta: Sicilia. Том I

Помощь запаздывала. Солнце поднималось всё выше, пот стекал по шее, а камень под ладонями был горячим. Я уже начал думать, что Доменико задержали или он передумал, когда вдалеке наконец показались всадники.

Пьетро заметил их одновременно со мной.

— Подкрепление.

Он вынул пистолет и посмотрел на меня.

— На счёт три встаём и стреляем. Не геройствуй. Целься быстро. И не забывай дышать.

— Понял.

— Раз… два… три.

Мы вскочили. Выстрелы почти слились в один звук. Люди у костра дёрнулись, закричали, кто-то бросился к коням, кто-то рухнул сразу, кто-то в панике прыгнул за камни. Ещё через несколько секунд в лагерь влетели люди Доменико.

Дон Доменико сам спешился, держа в руке ружьё.

— Кто у вас главный?

Один из воров, молодой, заросший и уже смертельно испуганный, поднял руки.

— Я…

— Приведите его сюда. На колени.

Люди Доменико сделали это без лишних слов. Мужчину подтащили ко мне почти вплотную. Я видел, как у него дрожат губы.

— Зачем вам лошадь?

— Дон Микеле Кастро… он велел украсть коня и привести ему.

В этот раз даже ветер, казалось, на секунду стих.

— Чёрт. Только его мне ещё не хватало.

Он посмотрел на меня, потом на Пьетро.

— Винченцо, со мной. Поведёшь коня. Остальные — преподайте урок этим мерзавцам. Такой, чтобы в следующий раз они вспоминали его раньше, чем полезут в чужие дела.

Мы вернулись во владения Доменико уже ближе к вечеру. Коня отвели в стойло, поставили рядом охрану, а люди дома переговаривались тише обычного. Все понимали: дело вышло за рамки простой кражи.

За ужином разговор быстро зашёл о Микеле Кастро.

— Его люди наглеют всё сильнее.

— Сегодня конь, завтра виноградник, послезавтра кто-то решит испытать нас на дороге.

Доменико отрезал ножом кусок мяса, вытер пальцы салфеткой и лишь после этого заговорил.

— Да, что-то делать нужно. Но не сейчас. Война — это не драка в переулке. Её не начинают, пока не посчитали цену. Через несколько дней будут скачки. На Сицилию приедут важные люди. Я хочу, чтобы они запомнили это место не как грязный клочок земли, где каждый хватает ружьё, а как дом, где умеют вести дела красиво.

Кто-то кивнул. Кто-то промолчал.

Доменико продолжил:

— Завтра приезжает синьор Лоренцо Валери. Мы должны произвести на него впечатление. Конь должен быть показан в лучшем виде. И вино тоже. На скачках мы продадим не только жеребца, но и память о себе. Запомните это.

Ночь опустилась мягко, по-южному, без спешки. После ужина люди разошлись. Я вышел к утёсу, откуда открывался вид на город и море. Внизу мерцали огни Таормины, а над водой лежала тёмная гладь, похожая на отполированный металл. Я стоял и молчал, любуясь видом, которого, казалось, не заслуживал после такого дня.

Через некоторое время ко мне подошёл двоюродный племянник дона Доменико — Лука Скалия.

Лука был старше меня всего на пару лет, но держался так, будто знал про жизнь вдвое больше. В нём было больше насмешки, чем осторожности, больше лёгкости, чем молчания. Иногда мне казалось, что он специально говорит лишнее, потому что вырос в доме, где остальные слишком хорошо знали цену словам.

— Энцо, что-то ты сегодня слишком задумчив.

Я обернулся и сразу нахмурился.

— Не называй меня так.

— Как? Энцо? А что в этом плохого?

— Мне не нравится.

Лука театрально развёл руками.

— Хорошо, хорошо. О великий и суровый синьор Винченцо Риццо, да будет угодно вашему достоинству простить мне эту дерзость. А теперь ответь: что с тобой?

Я невольно усмехнулся.

— Ты невыносим.

— Зато честен. Так в чём дело?

Я снова посмотрел на море.

— Сегодня я впервые стрелял в людей. Да, перестрелка была небольшой. Да, всё быстро закончилось. Но я до сих пор слышу этот звук.

Лука прислонился плечом к камню рядом со мной.

— Первый раз всегда остаётся в голове дольше остальных.

— А потом проходит?

— Не совсем. Просто становится частью тебя. Как шрам. Сначала болит, потом ты привыкаешь жить так, будто всегда носил его.

Я не ответил.

— Ты думаешь, что это делает тебя хуже?

— Я думаю, что это делает меня ближе к тому миру, в который Доменико хочет меня ввести. И пока не понимаю, нравится мне это или нет.

— Тебе не обязательно должно нравиться. Достаточно, чтобы ты выдержал.

Он немного помолчал, потом неожиданно сменил тон:

— Ладно, хватит о серьёзном. Скажи лучше — у тебя есть девушка?

Я фыркнул.

— Нет. И при чём тут это?

— Просто интересно. Ты смотришь на мир так, будто уже женат на своей мрачности.

— А ты говоришь так, будто у тебя в каждой деревне по невесте.

Лука довольно усмехнулся.

— Не в каждой. Только в тех, где кормят хорошо.

Я всё же рассмеялся.

— Вот, уже лучше. А теперь иди спать. Завтра будешь стоять перед важным человеком, а глаза у тебя будут, как у рыбака после трёх ночей без сна. Ты ещё слишком молод, чтобы так красиво уставать.

— Иди уже, юморист.

Лука поклонился мне с преувеличенной важностью и ушёл. Вскоре ушёл и я.

Следующее утро было жарким и солнечным. Дом с раннего часа пришёл в движение. Слуги бегали между кухней, двором и конюшнями. Столы накрывали быстрее обычного. Слуга в стойле расчёсывал коня так тщательно, словно готовил не животное, а князя. Дон Доменико стоял у ворот и ждал важного гостя.

Карета синьора Лоренцо Валери показалась ближе к полудню. Она въехала во двор мягко, без спешки, как въезжают туда, где не сомневаются, что их ждут. Из неё вышел сам синьор — высокий, ухоженный, в дорогом костюме, с лицом человека, который привык считать деньги, не теряя вежливости.

— Buongiorno a tutti.

Доменико шагнул ему навстречу.

— Buongiorno, мой дорогой друг. Сицилия рада видеть человека, который ещё умеет отличать хорошего коня от красивой легенды.

Лоренцо усмехнулся.

— А ты всё такой же. Не успел я выйти из кареты, а ты уже пытаешься продать мне не только жеребца, но и своё красноречие.

— Красноречие я отдаю бесплатно. За остальное берут деньги. Пойдём, покажу тебе, ради чего ты проделал путь из Рима.

Мы отправились к стойлу. Там стоял конь — красивый, собранный, сильный, с тёмной блестящей шерстью и длинной шёлковой гривой. Он беспокойно бил копытом и настораживал уши, но в этом была не дикость, а породистая гордость.

— Стендардо.

Лоренцо медленно обошёл коня кругом, не торопясь, как человек, который умеет наслаждаться тем, за что всё равно заплатит дорого.

— Да… Видно, что кровь у него хорошая. Сколько ты хочешь за этого красавца?

— Три тысячи семьсот лир.

Лоренцо тихо присвистнул.

— Неплохо ты ценишь свои мечты.

— Не мечты. Результат. Хочешь дешёвую лошадь — покупай у бедняка. Хочешь победителя — плати мне.

Лоренцо чуть улыбнулся.

— Вот за это я и люблю иметь с тобой дело. Ты никогда не стыдишься цены, если знаешь цену вещи.

Он ещё раз провёл ладонью по шее коня.

— Беру. Что ж делать, скоро скачки, а такой жеребец приходит не каждый день.

Деньги передали тут же. Дон Доменико пересчитал их быстро, без показной жадности. Лоренцо велел своим людям увести Стендардо. Оставаться гостить он не стал — у него уже был куплен дом неподалёку, и, по его словам, на острове у него имелись свои дела.

Но пока он стоял во дворе, пока люди держали поводья и солнце било в камень стен, я почему-то почувствовал, что вместе с деньгами за коня в наш дом вошло что-то ещё. Как будто сама жизнь, до сих пор казавшаяся привычной и понятной, понемногу начинала переплетаться с чем-то большим, тёмным и неизбежным.

Лоренцо уехал вскоре после расчёта, и пыль от его кареты ещё не успела осесть на дороге, когда дон Доменико велел позвать меня и Луку к себе в кабинет. Там уже стоял Пьетро, прислонившись плечом к книжному шкафу, а у стола ждал ещё один человек — Альфио Витале, сухощавый, смуглый, с тонкими пальцами винодела и глазами торговца, который по одному глотку отличит честное вино от разбавленного. Он заведовал у Доменико винными делами и умел расставить бутылки так, что даже бедняк начинал чувствовать себя синьором, если у него хватало денег на покупку.

Доменико стоял у открытого окна и смотрел на склон, пока мы не вошли. Потом обернулся, медленно сел за стол и сцепил пальцы. В его молчании уже чувствовалось дело.

— Завтра едем в Катанию. Там будут скачки. Не такие, о которых судачат на каждом углу, а такие, на которые съезжаются люди с деньгами, честолюбием и дурной привычкой рисковать всем ради нескольких минут славы.

Лука, как всегда, откликнулся первым.

— И, разумеется, ты позвал нас не просто смотреть на чужих коней?

— Если бы мне нужны были зрители, я посадил бы у дороги старух, — сказал Доменико. — Мне нужны люди, которые умеют держать язык за зубами и работать.

Он кивнул Альфио.

— Мы повезём вино в наш магазинчик на главной площади, — сказал Доменико. — Люди придут за бутылками, а заодно — за разговором, слухами и ставками. Под магазином есть подвал. Там вы сядете за стол и будете принимать деньги на коней. Тихо. Быстро. Без лишнего шума. Пьетро проследит, чтобы к вам не сунулись карабинеры раньше времени.

Я переглянулся с Лукой. В его глазах уже мелькнул азарт. В моих — наверное, что-то другое: смесь любопытства и ощущения, что меня всё глубже вводят в дела семьи.

— А с кем вы будете заниматься вином, дон? — спросил я.

— С Альфио. Он лучше любого из вас знает, как поставить бутылку на полку так, чтобы она выглядела на две лиры дороже. А вы займётесь подвалом. Там нет места для ошибок.

— И много мы будем брать? — спросил Лука.

— Два процента с каждой ставки. Не больше. Жадность губит быстрее, чем полиция. Пусть люди думают, будто мы просто любезно помогаем им расстаться с деньгами.

Лука усмехнулся.

— А если я сам захочу поставить? Для родственников, надеюсь, скидка полагается?

Доменико посмотрел на него так, что даже я невольно выпрямился.

— В доме, который держится на порядке, особенных нет, — сказал Доменико. — С тебя тоже возьмут процент. И если проиграешь, не смей потом смотреть на меня так, будто я украл у тебя судьбу.

Пьетро едва заметно дёрнул уголком рта — у него это заменяло смех.

— Считай, Лука, что это плата за родственную близость.

— Удивительно, — сказал Лука. — Чем ближе семья, тем дороже она обходится.

Доменико поднялся.

— Вот именно. Поэтому выспитесь. Выезжаем до рассвета.

* * *

В Катанию мы отправились на следующий день: дон Доменико, Пьетро, Лука, Альфио и я. Повозка была нагружена ящиками с вином до самого верха. Дорога шла вдоль склонов и каменных стен, над которыми плыли утренние запахи моря, пыли и трав. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем больше становилось людей на дорогах: крестьяне с корзинами, торговцы с мулами, дети, бегущие за повозками, женщины в тёмных платках и мужчины, которые уже по походке умели показать, есть у них деньги или только гордость.

Катания встретила нас широкой площадью, белым камнем фасадов, шумом телег и криками рынка. Наш магазин стоял в хорошем месте — не на самом виду, но и не в тени, ровно там, где серьёзные люди предпочитают вести серьёзные дела. Ставни были закрыты, дверь тяжёлая, с потемневшей бронзовой ручкой. Дом давно принадлежал семье Доменико и открывался только по случаям, когда в городе собиралось много народа и ещё больше денег.

Мы разгрузили ящики, и Альфио с доном занялись бутылками. Альфио работал так ловко, словно расставлял не вино, а солдат перед парадом. Насыщенное красное — вперёд, молодое светлое — ближе к окну, редкие бутылки — туда, где взгляд задерживается дольше всего. Я помог перенести несколько ящиков вниз, а потом вместе с Лукой спустился в подвал.

Подвал был прохладным, сводчатым, с каменными стенами и низким потолком. Мы поставили по центру длинный стол, разложили бумаги, чернильницу, маленькие мешочки для монет и семь шкатулок с именами коней. Я смотрел на эти названия, выведенные чёрными буквами по светлому дереву, и думал, как легко человеческие надежды складываются в коробки.

На крышках стояли имена: Стендардо, Неро Реале, Фульмине, Омбра Росса, Валоре, Гран Дука и Темпеста.

Лука провёл ладонью по одной из шкатулок и присвистнул.

— Красиво. Почти церковно. Только люди здесь будут молиться не о спасении души, а о выигрыше.

— Обычно это почти одно и то же, — сказал я.

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Вот видишь. А ты говоришь, что у тебя нет чувства юмора.

К вечеру всё было готово. Мы заперли лавку и пошли в ближайший albergo — старую гостиницу с узкими лестницами, скрипучими дверями и бельём, пахнущим крахмалом и сыростью. Спали мы мало, потому что каждый в той или иной мере ждал завтрашнего дня.

* * *

С утра площадь уже гудела, как растревоженный улей. Торговцы ставили палатки с виноградом, мёдом, орехами, рыбой, маслом, деревянными игрушками и дешёвыми иконами. Над камнем висели запахи жареного теста, навоза, пота, сладкого вина и морской соли. В толпе мелькали шляпы богачей, платки крестьянок, мундиры карабинеров и пиджаки шулеров, которые в такие дни всегда появлялись сами собой, как мухи на разрезанном фрукте.

Участники скачек прибывали один за другим. У одних были красивые кареты и конюхи в ливреях, у других — только крепкие сапоги, надменные лица и наездники, умевшие казаться богаче своих хозяев. Один человек прибыл вовсе без свиты, сам ведя коня под уздцы, и это почему-то внушало уважение сильнее, чем любая позолота.

Последним приехал Лоренцо Валери. Дон Доменико встретил его у входа в лавку и улыбнулся тем особым образом, которым улыбаются только людям, с которыми хотят и дальше иметь дела.

— Лоренцо, почему ты сегодня последний? Обычно ты приходишь первым даже туда, где ещё не открыли двери.

Лоренцо поправил перчатку и усмехнулся.

— Важные дела, мой друг. А важные дела не спрашивают, удобно ли мне опаздывать.

— Надеюсь, к началу забега ты успел не только приехать, но и подумать, на чём собираешься побеждать.

— Для этого я у тебя позавчера и купил лучшего коня.

После этих слов он ушёл к другим владельцам, а мы открыли лавку. Сначала люди заходили за вином. Потом — уже не столько за вином, сколько за тем, о чём им шептал Лука с таким видом, будто приглашал не в подвал, а в тайное братство. На удивление много народу пошло вниз. Одни несли серебро, другие — бумажные деньги, третьи вытаскивали из карманов мятые банкноты с таким выражением, будто отдавали их на волю судьбы, а не двум молодым парням за деревянным столом.

Больше всего ставили на Фульмине — жеребца нового богатого француза, который совсем недавно появился на Сицилии и уже успел заставить говорить о себе больше, чем о местных старых фамилиях. У коня была громкая слава, у хозяина — ещё громче кошелёк, и толпа, как это часто бывает, приняла одно за доказательство другого.

Мы с Лукой работали быстро. Он принимал ставки и шутил так, что люди охотнее развязывали кошели. Я записывал суммы, имена и следил, чтобы каждая ставка легла в нужную шкатулку. Пьетро время от времени спускался вниз, молча обводил взглядом комнату и снова поднимался наверх. Самое странное было в том, что подпольное дело нередко выглядит гораздо пристойнее, чем законное: люди стояли в очереди, говорили вполголоса и даже снимали шляпы у входа, будто приходили не к букмекеру, а в нотариальную контору.

Когда первые крики с площади сообщили о начале скачек, подвал был уже полон горячего воздуха, денег и надежд. Мы по очереди поднимались наверх, чтобы смотреть на дорогу между ставками. Забег проходил в три круга. Пыль стояла такая, что временами казалось: кони несутся не по земле, а внутри сухого золотистого облака.

Сначала вырвался вперёд Гран Дука — тяжёлый, мощный, удивительно ровный на ходу. За ним почти сразу пошла Омбра Росса, гибкая, быстрая, с тем рывком, который бывает у хороших кобыл и плохих людей. К концу первого круга всех обошёл Стендардо, и я невольно подумал, что Лоренцо всё-таки знал, за что платил три тысячи семьсот лир. Конь шёл красиво — не просто быстро, а так, будто понимал цену каждого взгляда, прикованного к нему с площади.

На втором круге Валоре стал уверенно подбираться к лидерам. Толпа уже не кричала, а ревела. Мужчины размахивали шляпами, женщины вставали на цыпочки, мальчишки лезли на бочки и заборы. И именно в этот момент в подвал влетел Пьетро.

Лицо у него было таким, что всё стало ясно раньше слов.

— Карабинеры. Уже рядом. Собирайте деньги. Сейчас.

Лука вскочил так резко, что стул упал на каменный пол.

— Сколько их?

— Достаточно, — сказал Пьетро. — Не считай. Хватай шкатулки.

Дальше всё превратилось в лихорадку. Мы ссыпали деньги в мешки, хватали всё, что успевали, и бросались к чёрному выходу в глубине подвала. Наверху уже слышались тяжёлые шаги, крики и грохот распахиваемой двери. Один посетитель попытался рвануть вслед за нами, но Пьетро оттолкнул его так, что тот врезался спиной в стену.

— Назад. Сам выбрал — сам и объясняйся.

Мы выскочили в узкий переулок. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудь. Я бежал первым, прижимая мешок к боку, за мной — Лука, а позади слышались тяжёлые шаги Пьетро. Потом где-то за спиной раздался окрик, другой, звон железа, лай собак — и в какой-то момент я перестал понимать, кто из нас где. В этой беготне город превратился в один сплошной лабиринт из камня, дыма, криков и поворотов.

Когда мы с Пьетро добежали до повозки и закинули туда деньги, я только тогда понял, что Луки рядом нет.

— Где он? — спросил Пьетро.

— Только что был за мной. Я думал, он выбежал следом.

Пьетро мрачно оглянулся на улицу, где уже нарастал шум.

— Или выбежал, или не успел.

Я сжал край повозки так сильно, что заболели пальцы.

— Может, спрятался?

— Надейся. Пока этого достаточно.

Мы гнали домой без остановок. Колёса стучали по дороге, лошади храпели, а в голове у меня всё время стояло одно и то же — не крики карабинеров, не звон монет, а пустое место рядом, где ещё минуту назад бежал Лука.

* * *

Дон Доменико ждал нас у ворот ещё до того, как слуги успели распрячь лошадей. Он не повысил голос сразу. Это было хуже любого крика.

— Деньги взяли? — спросил Доменико.

— Да, дон, — сказал я.

— Все?

— Почти всё, что было в подвале, — сказал Пьетро. — Чуть больше тринадцати тысяч. По первому подсчёту — около тринадцати тысяч четырёхсот лир.

На лице Доменико мелькнуло что-то похожее на холодное удовлетворение, но исчезло в ту же секунду.

— Неплохо. А Лука где?

Я молчал слишком долго, и этого хватило.

— Вы его оставили.

— Мы думали, он успел уйти другим переулком, — сказал я.

Доменико подошёл ближе. Его взгляд был тяжёлым и неподвижным.

— Не успел. Его схватили во время облавы. Сейчас он в тюрьме Катании.

У меня внутри всё похолодело.

— Откуда вы знаете?

— Потому что у меня, в отличие от вас, есть люди не только в подвалах, но и в городе. И потому что чужие ошибки приходится исправлять быстро, пока они не стали могилами.

Пьетро слегка склонил голову — не от страха, а как человек, принимающий удар, который заслужил.

— Мы вытащим его.

— Вытащите. И срочно. Пока он не успел надоесть следователю или, что хуже, оказаться полезным. Лука болтлив, когда весел, и упрям, когда зол. Мне не нравится ни одно из этих состояний внутри тюремной камеры.

— Мы едем сейчас, — сказал я.

Доменико посмотрел сначала на меня, потом на Пьетро.

— Едете сейчас. И лучше бы вам вернуться до рассвета. С деньгами я разберусь сам. А с вами — потом.

* * *

Мы выехали почти сразу. Ночь уже легла на дороги, но воздух всё ещё хранил дневное тепло. Некоторое время мы с Пьетро молчали, слушая только стук копыт и тяжёлое дыхание коней. Мне казалось, что каждое промедление работает против Луки.

Наконец я заговорил первым.

— Через главные ворота не пройти.

— Это ты понял быстро. Приятно видеть, что не всё сегодняшнее утро пропало зря.

— Подкуп?

— Слишком долго. И слишком шумно. Подкуп хорош, когда у тебя есть время выбирать человека. У нас его нет.

Я немного помолчал, потом вспомнил рассказы старых лодочников о подземных водостоках под северной частью Катании — полузабытых, сырых, вонючих, но всё ещё живых там, где город предпочитал о них не думать.

— У северной тюрьмы есть старые туннели к берегу. Когда-то через них уходила вода после штормов. Ещё раньше ими пользовались контрабандисты. Если решётки внизу не заварены, можно пройти от моря.

Пьетро повернул ко мне голову. В темноте его лицо казалось вырезанным из камня.

— Откуда знаешь?

— Слышал от лодочников. И от мальчишек в порту. Такие истории они рассказывают, когда хотят выглядеть умнее и опаснее, чем есть на самом деле.

— Иногда именно такие истории и спасают жизнь.

Он чуть натянул поводья, словно уже собирал в голове карту.

— Допустим, пройдём снизу. Дальше что?

— Если повезёт, выйдем в подвал или к складам. Найдём лестницу. Найдём Луку. Если не сможем открыть камеру — возьмём ключи.

— «Если повезёт» — плохой план. Но сегодня у нас и правда нет лучшего.

Он взглянул на меня ещё раз, уже внимательнее.

— Когда всё кончится, я, возможно, даже скажу, что ты не совсем бесполезен.

— От вас это почти похвала.

— Не обольщайся. Почти — ещё не значит да.

* * *

К берегу мы добрались глубокой ночью. Море дышало тяжело и ровно. Между скалами чернели старые трубы и каменные отверстия, куда во время непогоды уходила вода. Оттуда тянуло солью, тиной и такой сыростью, что даже кожа на руках сразу стала холодной.

Мы спешились, привязали лошадей в тени скалы и полезли внутрь. Туннели были низкими, скользкими, местами приходилось идти почти согнувшись. Где-то под ногами стояла вода, где-то камень был сухим, шершавым и покрытым пылью. Шли мы долго — или мне так казалось. В темноте время теряет привычный порядок и превращается просто в шаги.

Наконец впереди показалась узкая лестница вверх, а над нею — решётка. Пьетро поднялся первым, осторожно надавил плечом. Решётка скрипнула, поддалась и открылась на удивление легко.

— Либо здешняя стража ленивее свиней, либо Господь сегодня решил нас не ненавидеть.

Мы выбрались в подвал тюрьмы. Вокруг стояли бочки и старые ящики, валялись обрывки верёвок. Пахло плесенью. Всё говорило о том, что порядок тут любили на словах, а не на деле. Из дальнего коридора доносился чей-то храп.

Мы двинулись к лестнице и осторожно поднялись выше. Коридор с камерами был тускло освещён одной коптящей лампой. За дверьми кто-то кашлял, кто-то бормотал во сне, кто-то, наоборот, молчал так, что становилось не по себе.

Луку мы нашли быстро. Он лежал на соломе, закинув руку под голову, так спокойно, будто ночевал не в тюрьме, а в чужой гостевой комнате.

— Вот уж кому везёт спать в любых обстоятельствах, — сказал я.

Пьетро попробовал открыть замок отмычкой, но тот оказался упрямее, чем выглядел.

— Проклятье. Либо я старею, либо здешний кузнец однажды сделал хоть что-то хорошо.

— Тогда ключи.

Мы прошли к комнате стражи. Дверь была приоткрыта. Внутри за столом, уткнувшись подбородком почти в грудь, спал охранник. Перед ним стояла кружка, пахнущая кислым вином, а на стене висела связка ключей.

Я вошёл первым. Доски под сапогами едва слышно скрипнули, но охранник только шумнее всхрапнул и почесал щёку. Я снял ключи с гвоздя так осторожно, будто снимал гадюку с ветки. Лишь когда мы снова оказались в коридоре, я позволил себе выдохнуть.

Третий ключ подошёл.

Лука открыл глаза ещё до того, как дверь распахнулась полностью.

— Наконец-то. Я уж начал думать, что вы решили оставить меня тут до старости.

— С твоим характером тебя бы и старость не выдержала, — сказал я.

Лука сел, потянулся и недовольно поморщился.

— Предупреждаю сразу: если вы пришли за мной так поздно, значит, ужин я вам никогда не прощу.

— Будешь говорить ещё громче — получишь второй срок прямо сейчас, — сказал Пьетро.

Лука поднялся, отряхнул одежду и, к моему удивлению, даже улыбнулся.

— Я вас ждал.

— Конечно, — сказал я. — Поэтому и спал как младенец.

— Сон — это не слабость. Это доверие к семье.

— Двигайтесь, — сказал Пьетро. — Пофилософствуешь на воле.

Мы ушли тем же путём, каким пришли. Лишь однажды где-то наверху хлопнула дверь, и мы все трое замерли в чёрной сырости туннеля, но тревога нас миновала. Когда впереди снова запахло морем, я впервые за эту ночь почувствовал, что, возможно, мы действительно выберемся.

* * *

Когда мы выбрались наружу и отвязали лошадей, небо на востоке уже начало бледнеть. Ехали мы быстро, но теперь в этой спешке было что-то почти радостное. Лука, как человек, который выжил и тут же решил вознаградить себя разговорами, молчать не собирался.