Повесть о чистом небе

– Не беда, – улыбнувшись, пробасил комбриг и обнял Гулаева за плечо, приглашая к столу. Затем обратившись ко всем присутствующим, торжественно произнёс: – За наше фронтовое братство и за скорую победу над проклятой фашисткой гадиной.

Выпив по первой, подполковник сразу же предложил поднять второй тост за отважного советского аса и за бравую советскую авиацию. Не успели офицеры осушить кружки, как тут же вдогонку прозвучал третий тост – вновь за скорейшую и безоговорочную победу, после чего ладонь Гулаева вновь оказалась сжатой в крепкой широкой руке полковника.

– Так, сокол ты наш. В другой ситуации мы бы ещё нашли повод, за что выпить, но сейчас, извини, служба. Так что прощай и впредь бей проклятых стервятников, так как ты умеешь.

Гулаев отдал честь и улыбнулся, три подряд выпетые порции самогона разогнали кровь по жилам, мышцы перестали ныть, а усталость стала не гнетущей и сковывающей, а приятной. Остатки нервного напряжения ушли в небытие. Полковник Кочетков сел в свой джип «Виллис» с открытым верхом и, подняв небольшое облако пыли, лихо погнал по просёлочной дороге. Николай присел обратно за стол и наконец-то закусил салом и варёной картошкой.

– Ну что, ещё по одной? – спросил Гулаева Горничар и плеснул в кружку забористого самогона.

– Нет, братцы. Спасибо. Откажусь. Мне бы до части своей добраться побыстрее. А то меня там уже, наверное, обыскались. – слегка смущённо ответил Николай и показал рукой в направлении аэродрома.

– Ну, как знаешь. Уговаривать не буду, всё понимаю. Служба есть служба. После победы догуляем, – грустно покачал головой Горничар. – Жаль, конечно, так скоро прощаться. Ну, куда деваться, давай, лейтенант. И спасибо тебе от всех нас. Кто его знает, сколько жизней ты сегодня спас, – после чего Горничар крепко обнял Гулаева.

Так же поступил и Фугаров.

– И вам спасибо, братцы, – ответил Николай. – Вы ведь меня тоже спасли, – и ещё раз обнял Фугарова.

Тот ответил:

– Не за что. На войне так и положено. Сам пропадай, а товарища выручай. А сейчас пойдём, я тебя до нашей полуторки провожу, она тут недалеко за пролеском стоит, а на ней ты мигом до своего аэродрома доберёшься. Как говорится, с ветерком, хотя тоже мне нашел, что лётчику рассказывать. Наш ветерок для тебя небось так, и не почувствуешь толком. У вас там в небе, вот это дело. И скорость, и ветер, и вспышки кругом – романтика, – Фугаров завистливо посмотрел на лётчика и, улыбнувшись, взглянул вверх в бескрайнюю голубую даль.

Глава 4

Через полчаса, скрипнув тормозами, полуторка как вкопанная остановилась возле КПП 27-го авиационного полка. Ещё не осела пыль, как к водителю подошёл молодой боец с винтовкой через плечо и, прищурившись, коротко произнёс:

– Куда?

– Да никуда, – парировал преклонного возраста водитель с пышными седыми усами. – Героя вам привёз, а вы тута даже оркестр не организовали. Непорядок.

– Какого такого героя? – вскинув брови, спросил боец.

– Лейтенант Гулаев в расположение части прибыл, – выйдя из-за машины, сказал Николай, прервав беседу рядовых, и после, улыбнувшись, добавил: – После выполнения боевого задания.

Лицо бойца немного перекосилось и, сделав два шага назад, он нервно глянул в сторону будки КПП, возле которой уже появилась фигура дежурного, сержанта Петриченко. Тот, задумчиво почесав гладко выбритую щёку, произнёс:

– Ничего себе, мы тебя второй час всей ротой ищем, а ты на авто раскатываешь? Кто же тебе такое задание выдал? Приказ у нас: как увидим, сразу задержать до выяснения.

Когда Гулаев подошёл к будке, Петриченко уже разговаривал по телефону с командиром роты охраны. После чего он положил трубку и, глянув на Николая, сказал:

– Ожидай, сказали глаз с тебя не спускать.

– Если надо подождать, то подождём, – ответил Гулаев, присаживаясь на деревянную лавочку возле «грибка».

Время шло медленно. Солдаты роты охраны прохаживались неподалеку и в самом деле не отрывали глаз от прибывшего пилота. Водитель полуторки покинул кабину и закурил папиросину, с прищуром наблюдая непонятную для него сцену нерадушного приёма отличившегося пилота. Наконец телефон зазвонил. Сержант выслушал короткий приказ и ответил: «Есть, товарищ старший лейтенант!», потом Петриченко повернулся к лётчику и сухо сказал:

– Сейчас сюда начальство прибудет, тебя лично встречать. Ему уже будешь про боевые задания докладывать.

Гулаев удивлённо посмотрел на сержанта, после чего крикнул водителю полуторки:

– Никанорыч, ты езжай. Сейчас меня наши встретят.

Никанорыч, кивнув головой, пожал плечами, вскочил в кабину и, лихо развернувшись, покатил в расположение своей части.

Через несколько минут к КПП прибыл начальник роты охраны, старший лейтенант Кирилловых и двое бойцов с винтовками. Обменявшись с Гулаевым формальными приветствиями, он уже подчёркнуто официальным тоном отчеканил приказ:

– Сдать оружие, товарищ лейтенант.

Гулаев понял, что пирогами его, видимо, встречать не будут, поэтому молча достал пистолет и положил в руку старшего лейтенанта.

– И портупею, – добавил тот. А это уже было похоже на арест. «Впрочем, по-другому и быть не могло», – успокаивал себя Николай. Ведь формально он находится под арестом. Значит, и все инструкции должны быть соблюдены. Получив портупею, Кирилловых скомандовал:

– Следуйте за мной, – и направился к штабу.

Гулаев, прихрамывая, заковылял следом за ним. Замыкали процессию два конвойных с винтовками.

– Командир полка на вылете, поэтому приказано тебя доставить к замполиту Пучковскому, – сказал старший лейтенант, когда они свернули к штабной землянке. – А вот и он сам, – сказал Кирилловых, заметив Пулковского возле курилки, примыкавшей к командному пункту.

Поровнявшись с ним, начальник караула отрапортовал:

– Товарищ майор, лейтенант Гулаев по Вашему приказанию доставлен.

Замполит Алексей Сергеевич Пучковский, худощавый, долговязый и обладающий хищным змеиным прищуром, на рапорт не отреагировал. Он лишь сжал тонкие бледные губы и бросил небрежный взгляд на Гулаева. Взгляд его не сулил ничего хорошего: к постоянному хитрому прищуру сейчас добавились еще и нахмуренные густые брови. В полку многие недолюбливали замполита за излишнюю чопорность и некоторую надменность в отношении к младшим по званию. Однако если лётчику удавалось выбиться к нему в «любимчики», то стоило непременно ожидать каких-нибудь поблажек или даже продвижения по службе. Представление к награде, к медали, а того гляди и к ордену редко обходилось без ходатайства замполита. Еще не менее важным было то, что с Пучковским связывали проблемы с подтверждением сбитых самолетов, которые нередко пропадали сами собой. Тут всё зависело от настроения майора. В отличие от других заместителей, да и самого командира полка, замполит всегда знал, как правильно написать рапорт и докладную, а самое главное – умел мастерски расставлять акценты в тщательно выверенном тексте. Даже самый безобидный рапорт после его скрупулёзной редактуры мог выставить бойца не в самом лучшем свете перед вышестоящим начальством. Что касается подтверждения сбитых самолетов, все даже желторотики знали: чтобы записать на свой счет воздушную победу, сбить самолет противника – это только полдела. Надо, чтобы этот факт был подтверждён. Либо пилотами, вылетавшими с тобой в группе, либо… что еще надежней – наземными войсковыми соединениями. В идеале, конечно, и теми, и другими. Тогда не подкопаешься. Но когда возникали спорные вопросы, то тут всё зацикливалось на замполите. В роли третейского судьи он искусно переигрывал и командира полка, и начальника штаба.

– Где его оружие? – сухо произнёс замполит, обращаясь к начальнику караула.

– Здесь оно, у меня, изъято, – показывая пистолет, произнёс старший лейтенант.

– Так-так-так, – залязгал языком майор. – Кража оружия у раненого товарища. Несанкционированный вылет. Побег с гауптвахты. Угон самолета. Кстати, где самолёт? – замполит сложил руки на груди и постукивал сапогом по земле в такт своей звенящей речи.

– Самолет? Самолет потерян в бою, – глядя исподлобья, растерянно ответил Гулаев.

– Да-да. И самолёт к тому же профукал. Это, как говорится, вишенка на торте.

– Не профукал, а потерял в бою, – сурово произнёс Гулаев, сверкнув взглядом. – Подбирайте выражения, товарищ майор.

– Всё одно к одному, – оскалился Пулковский. – В любом случае за тобой нарушений целый букет. Теперь уже без вариантов: трибунал тебя ждёт.

При слове «трибунал» по спине Гулаева пробежал неприятный холодок. Нет, за себя он не боялся. Не из таких был Николай Дмитриевич. Страшно было другое – что могут признать «вредителем», а того хуже – «врагом народа». Тогда что ждет его родных? Такое позорное клеймо отпечатывалось намертво. Роняя тень на всех родных. Каково будет матери, отцу, сестре, деду?.. Как на них будут смотреть соседи и станичники? Каково им будет узнать такую весть?.. Хорошего сынка воспитали. Гулаев прикусил губу… Угон, кража, побег, потеря самолёта – слова замполита эхом отдавались в голове пилота.

– Значит, так, дождёмся командира полка, а дальше уже вынесем окончательный вердикт. Но знай, что мой рапорт уже лежит у него на столе, а копия к завтрашнему утру будет в штабе дивизии, – Пучковский достал папиросу и, не предложив никому из присутствующих, присел в курилке и задымил.

Ждать командира полка пришлось недолго. От силы через десять минут он на ходу соскочил с ещё движущегося истребителя. Спрыгнув на землю, майор Бобров быстрым шагом направился к штабной землянке. Когда он проходил мимо курилки, путь ему преградил замполит. По всему было видно, что комполка был не в настроении. Брови насуплены, нос слегка подёргивался, кулаки плотно сжаты. Хотя дерзкий авианалет немцев был отбит, но было потеряно несколько новеньких машин и ранено трое пилотов. Пучковский же, подбрасывая в костёр внутреннего негодования командира дополнительных поленьев, сразу же принялся в красках описывать внештатную ситуацию, расставляя акценты на самых неприглядных местах. Бобров слушал молча, слегка покусывая нижнюю губу. Когда замполит закончил рассказ, он развернулся и двинулся в сторону Гулаева.

– Что, доигрался, ростовский жулик? Допрыгался? С гауптвахты сбежал, оружие украл, самолёт угнал – бандит, а не советский лётчик. Моли Бога, казачок, чтобы штрафбатом отделался! – с ходу выпалил майор Бобров, едва сблизившись с Гулаевым.

Под реплики разъярённого командира из командного пункта вышел подполковник Верховидов. Тучный мужчина слегка за сорок, небольшого роста и с пышными, уже тронутыми проседью, усами.

– Здравия желаю, Михал Николаевич, – произнёс Бобров, махнув рукой к виску и поздоровавшись с начальником штаба.

Верховидов так же отдал честь и пожал руку комполка, подойдя поближе. Бобров сразу же спросил:

– Рапорт майора Пучковского у тебя? Нужно комиссара дивизии известить, дело трибуналом пахнет.

– На столе лежит, аккуратненький, свежеотпечатанный. Лучше всякого романа читается, – усмехнулся начальник штаба, чем вызвал недоумение как у Боброва, так и у стоящего в стороне замполита.

Подполковник поочередно посмотрел на одного и на другого офицера, пригладил усы и продолжил:

– Но не всё так очевидно. Насчет запаха особенно…

– В смысле неоднозначно? Какого ещё запаха? Хватит мне голову морочить, и так проблем хватает. Наше дело маленькое – в дивизию доложить. Пусть сами решают. Дальше уже не наша юризфик… ция – тьфу. Как её? – запнувшись, спросил майор.

– Юрисдикция, – подсказал командиру Верховидов.

– Во-во. Она самая, – согласился Бобров и кивнул головой.

– Не такое простое это дело, думаю, пока повременим с рапортом. Пойдем в штаб, Владимир Иванович. Нужно кое-что по этому инциденту обсудить, – Верховидов указал ладонью в сторону командного пункта.

– Хм-м. Вон оно как… – Бобров недоуменно взглянул на подполковника.

На его лбу появились две параллельные глубокие складки, что говорило о глубокой задумчивости командира. Задумывался он только в тот момент, когда чего-то не мог понять. Случалось это редко, поэтому и складки не успели превратиться в глубокие морщины. Через несколько секунд он ответил:

– Ладно уже. Давай тут говори, что случилось?

– Вас пока не было, комбриг звонил. Следом полковник Кочетков с танкового корпуса, просил связаться, как только вы появитесь. Видно, в рапорте сведения недостаточно полные. Пройдемте, нужно кое-что по поводу его вылета обсудить.

Бобров удивленно поднял бровь. Осмотрел с ног до головы Гулаева, только сейчас заметил прошитую пулеметной очередью гимнастерку. Перевёл вопросительный взгляд на замполита. Тот удивленно захлопал глазами и пожал плечами.

– Ладно, пойдем… – согласился командир полка с подполковником и открыл дверь штаба.

– А я, товарищ майор? – подал голос замполит и сделал пару шагов навстречу командиру, качнув головой в сторону входа в штаб.

– Майор Пучковский, Вы свободны, рапорт я получил, дальше сами разберемся. Благодарю за службу, – кинул командир, заходя в дверной проем.

Замполит остановился на пороге командного пункта, поправил фуражку, заложил руки за спину и пошел в сторону взлетно-посадочной полосы. Следом за ним зашагал начальник караула.

Гулаев остался один на улице, если не считать двух конвойных. Бойцы роты охраны с интересом наблюдали за происходящими событиями и не меньше Николая ждали развязки этой запутанной истории. Минуты казались вечностью, Николай стоял около штаба и смотрел на дверь. Изучая необработанную деревянную поверхность плотно подогнанных друг к другу досок. Она всё не открывалась. Зато внутри слышался оживлённый разговор. Но расслышать хотя бы слово, как лейтенант ни старался, напрягая перепонки, не получалось. Голоса то повышали тон, то удивлённо сникали. Потом послышались запросы сеансов связи у сидящего в соседней комнате дежурного телефониста. Совещание продолжалось довольно долго. Примерно через полчаса из штаба вышел Верховидов.

– Позвать старшего лейтенанта Чепиногу. Срочно, – обратился он к солдату-конвойному.

После повернулся к Гулаеву.

– Как прибудет, вдвоем заходите, – начальник штаба снова открыл дверь, но остановился, хлопнув себя по лбу пухлой ладошкой. Снова развернулся и, подняв указательный палец вверх, добавил: – Да, чуть не забыл. Конвой свободен.

Дверь глухо хлопнула. Николай выдохнул. «Конвой свободен. Что это значит? – думал про себя лейтенант. – Значит, жизнь наша начинает налаживаться, товарищ лейтенант. Хотя радоваться, конечно, рановато, как бы в пехоте не оказаться с такими “наладками”».

Через несколько минут быстрым шагом к штабу подошел старший лейтенант Павел Иванович Чепинога и пожал руку Галаеву. Паша был лучшим выпускником лётного училища и поэтому сразу же по прибытию в полк был назначен командиром эскадрильи, в которую вскоре попал лётчик Николай Дмитриевич Гулаев. Отношения у них были товарищеские, можно даже сказать, дружеские, поэтому Николай не переживал. Может быть, понадобится поручиться за подчинённого или дать характеристику. Паша не подведет, станет горой, в этом Гулаев не сомневался.

– Привет, Коль, как ты? Ты ранен что ли? Осколок от бомбёжки? – первым делом спросил Чепинога, сразу же заметив ошмётки гимнастёрки на груди товарища.

– Да нет, так, царапина, – ответил Николай, уклонившись от прямого ответа.

– Понял. А тут у нас уже по полку небылицы про тебя ходят. Пучковский говорил, что ты с «губы» сбежал, похитил оружие у раненого товарища, угнал самолет и улетел. Я, конечно, не поверил. Ерунда какая-то. Потом бац! и ты на КПП, только уже на «полуторке» и без самолета. Видели, как тебя вели… под конвоем…

– Всё так, Паша… примерно. Пошли в штаб, после обсудим… Я тут уже устал в ожиданиях маяться.

«Либо грудь в крестах, либо голова в кустах», – в голове лётчика всплыла старинная дедовская пословица.

В землянке, которая приходилась штабом двадцать седьмому истребительному полку, стоял большой командирский стол, за которым сидел Бобров и еще один приставной. Рядом точка радиосвязи, на стене висели карты, исчерканные красно-синими пометками. В углу стоял стол поменьше, являвшийся рабочим местом начальника штаба. Единственную комнату командного пункта Бобров и Верховидов делили напополам, иногда вызывая к себе дежурного телефониста.

– Здравия желаю, товарищ майор. Старший лейтенант Чепинога по Вашему приказанию прибыл, – доложил командир эскадрильи, отдав честь.

– Вольно, – выдохнул Бобров и откинулся на спинку стула. Потом обыденным тоном поинтересовался: – Старший лейтенант, сколько сегодня сделал боевых вылетов?

– Два боевых вылета! Сбил один самолет противника. Пикирующий бомбардировщик «Юнкере», – Павел сказал это особенно громко, может, даже и непреднамеренно.

Это был его первый сбитый самолет. Несмотря на отличную выучку и успехи в тренировочных полётах, до сегодняшнего дня записать сбитый самолёт на личный счет у офицера не получалось.

– Хвалю, Паша, хвалю. Молодец. Я тоже один «Юнкере» сегодня сбил за три боевых вылета. А Гулаев? Сколько Гулаев сбил, знаешь? – Бобров достал пачку «Казбека» и закурил папиросу.

– Никак нет, товарищ майор. Не могу знать, – ответил пилот и удивлённо покосился на недавнего конвоируемого.

– Три, – Бобров выдохнул густой дым. Запах крепкого табака сизым туманом стал растекаться по небольшому помещению. – Три «лаптёжника». За один боевой вылет… без ведомого… без группы… вот так вот запросто. Засчитаем мы, конечно, только два самолета: один хоть и был подбит, но ушел на территорию противника…

Глаза Павла Чепиноги округлились. «Лаптёжниками» пилоты называли немецкие пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы» за характерную форму неубирающихся шасси, похожих на деревенские лапти. Удивительным было другое – три победы. За один вылет. У многих пилотов больше одного сбитого за месяц не выходит, другие раз в два месяца победу отмечают. А тут на тебе, три разом.

– Ничего себе… – только и смог выдавить из себя Чепинога.

– Так еще как сбил, – продолжил командир, вновь выдохнув очередную порцию густого дыма, – по-геройски, один из них тараном. Самое главное, что этим своим вылетом он задал мне очень сложную задачку. Сейчас мы её разгадывать будем. Сможем, лейтенант? – майор взглянул вопросительным взглядом на Гулаева

– Не могу знать, – отозвался Николай, в недоумении переводя взор со строгого командира на довольно улыбающегося начальника штаба.

Верховидову, судя по всему, диалог нравился, и он, сложив руки на округлом животе, с интересом следил за реакцией пилотов.

Командир полка тем временем поднял с поверхности стола свежеотпечатанный замполитовский рапорт. Встал со стула, прошёлся по кабинету и подошёл к небольшому окну, находящемуся почти под потолком. Открыл деревянную раму и землянку стал наполнять свежий весенний воздух, подгоняемый легким ветерком.

– Согласно этому документу, я и майор Пучковский отправляем твоё дело на суд военного трибунала. Но… – Бобров погрозил пальцем двум лётчикам и снова уселся за свой стул, не выпуская папиросу из зубов и лист с рапортом из правой руки.

– Есть еще распоряжение командира дивизии, – Бобров указал свободной рукой на телефонную трубку, словно показывая источник распоряжения. – Требуют повысить тебя в должности до заместителя эскадрильи. Так еще есть и представление полковника Кочеткова о вручении тебе ордена. Ох уж и хлопочут за тебя танкисты. Как быть, товарищ лейтенант? – командир полка поднял тяжелый взгляд на подчинённого. Верховидов, сидящий за соседним столом, даже придвинулся поближе, шаркнув ножками деревянного стула, видимо, чтобы не прослушать ответ Гулаева.

– Считаю первостепенным выполнение приказа старшего по званию, товарищ майор, – отрапортовал Гулаев и отдал честь, от переизбытка чувств он даже цокнул каблуками.

Бобров улыбнулся. Затушил папиросу. Небрежно бросил рапорт на край стола и стал барабанить пальцами по деревянной поверхности, будто вынося непростое решение. Начальник штаба же едва заметно подмигнул лётчикам, по всему было понятно, что решение они вынесли еще до входа подчинённых в штаб. Наконец, выдержав паузу, командир полка всё-таки ответил:

– Заметь! Ты это сказал. Не я, и правильно сказал. Я считаю точно также, нужно соблюдать супортинацию. Супорти… тьфу ты. Как её?

– Субординацию, – подсказал Верховидов.

– Вот-вот. Её самую, – согласился командир полка. – Поэтому ты, лейтенант Гулаев, зачисляешься в эскадрилью старшего лейтенанта Чепиноги на должность заместителя командира эскадрильи. Слова свои помни, он по званию повыше тебя будет, поэтому следовать его указаниям будешь беспрекословно. Усвоил?

– Есть, товарищ майор! Так точно! Усвоил! – радостно почти выкрикнул Николай.

– И смотри у меня: до первого залёта! Малейшее дисциплинарное взыскание, я этот рапорт сызнова подниму Ясно? – Бобров грозно постукивал указательным пальцем по лежащей на столе бумаге.

– Ясно, товарищ майор. Буду безукоризненно соблюдать субординацию, – отчеканил Гулаев, сдерживая улыбку.

«Тем более соблюдать субординацию всё одно попроще, когда ты уже заместитель командира эскадрильи», – подумал про себя Николай. До этого момента он ни разу в жизни не занимал командную должность.

Всё, иди уже от греха подальше, Гулаев. Иди! – Бобров махнул ладонью в сторону двери. Потом, посмотрев на второго пилота, добавил: – Паша, а ты задержись на пару минут.

После того как Николай вышел, майор жестом пригласил старшего лейтенанта сесть за стол и продолжил:

– Такие лётчики, как Коля, нам сейчас очень нужны. Мастерство своё и отвагу он сегодня продемонстрировал. Получается у него драться, – Бобров сделал паузу, задумчиво потирая подбородок, – в воздухе, я имею в виду. Так что, – бери к себе на поруки. Дисциплину ему нужно подтянуть. Пыл утихомирить. Возьмешься за товарища? Справишься?

– Так точно, товарищ майор. Справлюсь. Разрешите выполнять? – улыбнулся Павел.

– Разрешаю, Паша. Ступай. – Хлопнула тяжелая деревянная дверь. Бобров остался наедине с начальником штаба, который с ухмылкой просидел за угловым столом весь разговор.

– Что скажешь? Молчишь как рыба, аж тошно, – обратился командир к Верховидову.

– Что тут скажешь? Три самолета в одиночку. Я такого не припомню. Даже два за раз – редкость большая. Да ты сам, по-моему, два только в группе бил за раз. Тут ничего не скажешь, повезло молодому…

– Повезло, не повезло – это время покажет. Распорядись, пусть механики ему новый Як выдадут из резерва. Пущай летает. Раз так хорошо у него получается. Как раз и проверим, повезло ему или нет. Может, он ещё за раз четыре собьет или пять? Чуйка у меня, а она меня ещё ни разу не подводила, потому еще и живой до сих пор.

Бобров поднял со стола рапорт, порвал на мелкие кусочки и выкинул в ведро. Верховидов лишь усмехнулся в усы. Пять или даже четыре самолёта за день сбить было невозможно, это знал любой зелёный выпускник авиашколы.

Глава 5

Из штаба Гулаев вышел в отличном расположении духа. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, слепило глаза. Лётчик поднял голову и слегка прищурился, ласковые весенние лучи мгновенно растопили своим теплом сковывающее ледяное напряжение. В мыслях Николай вспоминал свой бой, свою победу и искренне радовался, что наконец-то оказался на передовой. Последний год перед переводом в 27-й авиаполк молодой лётчик провел в войсках ПВО, дислоцирующихся вдали от фронта. Он искренне завидовал пилотам, которые бились с врагом на самом острие советского контрнаступления, и день за днём писал рапорты командованию с просьбой перебросить его в прифронтовые авиационные соединения. Охранять тыловые предприятия было делом, несомненно, не менее важным, но всеми жилами пилот чувствовал, что это не его. С самого первого дня войны он знал, что его место здесь, на самом острие боевых действий, где главная задача – каждый день бить триклятых захватчиков его родины. Теперь всё наконец-то сложилось именно так, как он мечтал. Отныне он будет летать ведущим, в ранге замкомэска. Высматривать в небе фашистские самолёты и драться… драться… драться. Моментально из памяти стёрлись и «губа», и выговоры. Все мысли поглотила жажда боя. Несмотря на то, что большинство пилотов в ожидании предстоящих воздушных сражений чувствовали тревогу и лёгкий мандраж, на душе Гулаева впервые за несколько месяцев стало тепло и спокойно.

Сейчас первым делом нужно зайти в медсанчасть, обработать рану, потом в хозчасть, получить новую гимнастерку, после забрать с хранения своё оружие. «Хотя…» – в голове мелькнула другая мысль. Проходя мимо узла связи, примыкающего к штабу, он резко свернул и прошел мимо стола дежурного в комнату, где располагались рабочие места телефонисток.

За одним из столов сидела Людмила Клочкова. Склонившись над оперативным журналом, она не заметила, как к ней со спины подкрался лейтенант.