Повесть о чистом небе

– Есть, товарищ майор, – ответил Гулаев, отдал честь, развернулся и вышел из штаба.

Едва дверь за ним закрылась, он сделал несколько пружинистых шагов и, подпрыгнув, цокнул каблуком о каблук в воздухе. «Ну и начальник штаба, ну и лиса, небось специально нервы хотел потрепать, – подумал Николай. – Слабенькая, мол, эскадрилья. Ну, посмотрим, посмотрим. Шпак у нас глаз-алмаз, снайпер, каких поискать; Лусто хоть и маленький, зараза, зато юркий и отчаянный. «Король» (так называли в полку лейтенанта Королёва) тоже сто очков вперед любому даст. Да и я, глядишь, чего-то да стою. Николай довольно ухмыльнулся, присвистнул и погладил рубиново-багряное знамя, красующееся на груди.

Глава 6

Дни медленно тянулись, сменяя друг друга. Патрулирование проходило по одному и тому же обыденному сценарию: с утра замкомполка обозначал Николаю два воздушных квадрата. В первый эскадрилья вылетала до обеда, во второй – после. Пользуясь избытком свободного времени, Гулаев несколько раз проводил импровизированные воздушные бои между пилотами. Отрабатывал полёты в паре, делил лётчиков на группы и проводил совместное пикирование на воображаемого противника с разных высот. Спокойствие во вверенных квадратах объяснялось, как выразился начальник штаба Верховидов, «затишьем перед бурей». Разведка докладывала, что на Курское и Белгородское направления немцы стягивают до двух тысяч боевых самолетов для нанесения массированных ударов. Во время передислокации они ограничивались лишь отдельными вылетами небольшими группами по десять-двадцать самолетов. Эскадрилья Гулаева насчитывала двенадцать истребителей и легко могла противостоять такому числу противников.

Через неделю каждодневных вылетов произошёл первый воздушный бой. Радиомолчание, обязательное при патрулировании, прервал Николай.

– Всем пилотам, внимание! С юго-запада приближается воздушная группа. Набираем высоту.

– Никого не вижу, командир, – отозвался Лусто и потянул рычаг на себя, выполняя приказ, – может, показалось?

– Сейчас увидишь. Подожди, – уверенно ответил Николай, резко потянув рычаг управления на себя.

Через минуту все пилоты заметили созвездие чёрных точек, которые двигались в их направлении. Они становились всё крупнее, вскоре уже можно было разглядеть пять «Юнкерсов» под прикрытием шести истребителей «Мессершмитт».

– Ну и зрение у Вас, товарищ лейтенант. Я бы ни за что не углядел, волшебство прям какое-то, – удивлялся Лусто.

Гулаев ничего не ответил на хвалебную реплику подчинённого, а лишь отдал следующий приказ:

– Эскадрилья! Слушай мою команду. Делимся на три группы по четыре самолета. Шпак, со своим звеном набирай высоту, встречаешь сверху. Лусто, на вираже заходи слева. Я справа. Выполняем.

– Принято, – послышалась череда голосов в шлемофоне.

Через минуту строй фашистких самолётов врезался в разделившуюся на три звена советскую эскадрилью. Бой был скоротечный, часть «мессеров» попыталась уйти по вертикали, но были встречены плотным огнём группы Шпака. Лусто сбил «Юнкере» со второго захода. Гулаев же, положив машину в глубокий вираж, с первого манёвра зашёл в хвост пикировщику и уничтожил его. На выходе из атаки послышался голос Шпака:

– Гулай, как слышно? «Мессер» бьет! Пристроился к хвосту, не отлепишь. Не могу уйти.

Николай запрокинул голову и заметил фашистскую машину, преследовавшую Як. Гулаев начал набор высоты. Второй «мессер» попытался пресечь атаку командира, но на вираже не смог выйти на огневую позицию.

– Не дрейфь. Уходи резко влево, – скомандовал Николай.

Преследуемый немцем Як послушно заложил левый вираж. «Мессер» последовал за ним и открыл огонь. Ещё секунда и самолет Шпака изрешетила бы длинная очередь, но этой секунды у фашиста не было. Когда немецкий истребитель ушёл влево, увлечённый целью, командир эскадрильи чётко вышел ему в хвост и расстрелял практически в упор. Пули и снаряды прошивали корпус «Мессершмитта», словно иглой швейной машинки. Повалил густой чёрный дым. Раздался взрыв. Обломки немецкого самолёта полетели к земле плотной металлической россыпью.

– Лусто! Разворачивайся на вираже и заходи на атаку, – послышалась очередная команда командира эскадрильи.

– Да некого уже атаковать. Текают, гады, – со смехом ответил пилот.

Эскадрилья вышла из этого боя без потерь, мало того, ни один самолёт даже не был повреждён. Вернувшись на аэродром, весь личный состав окружил Гулаева, все смеялись и даже предлагали качать командира. Но тот неожиданно для многих стал серьёзен и, нахмурив брови, скомандовал:

– Эскадрилья, отставить разговоры. Прямо сейчас проведём разбор воздушного боя.

Смех притих, пилоты послушно окружили командира плотным кольцом.

– Первое: Маслоков во время выхода из атаки ушёл вверх по вертикали. Грубейшая ошибка. Подставил под удар корпус самолёта – чудо, что тебя не сбили. Королёв – та же ошибка. Хорошо, что мы с первого захода расстроили их боевой порядок. Всем повторяю: всем во время боя быть предельно внимательными. Головой вертите во всех направлениях беспрестанно. Запомните главное: немцы – очень организованные дисциплинированные бойцы. Недооценивать их мастерство не следует. Иногда лёгкая победа хуже ранения. В любом бою наш шанс на победу только один, – внезапная яростная атака. С первой. Повторяю! – Николай поднял указательный палец вверх и грозно обвёл взглядом лётчиков: – Именно с первой атаки мы должны выбить хотя бы один, а ещё лучше два самолёта противника. Расстроить их ряды. Желательно посеять панику. По-другому враг задавит нас умением. Это понятно? – все пилоты закивали в ответ, в голосе командира была та нотка звенящей стали, которая заставляла слушать его внимательно и максимально сконцентрировано.

– Разрешите Вас на пару слов, товарищ лейтенант, – дождавшись окончания реплики замкомэска, произнёс Бобров.

Пилоты только сейчас заметили командира полка, подошедшего к ним со стороны ангаров.

– Конечно, товарищ майор, – ответил Гулаев.

Бобров похлопал его по плечу и отошёл в сторону. Николай последовал за ним.

– Грамотные вещи говоришь, замкомэск, хоть самому на твои разборы полётов ходи, уму-разуму набирайся. Откуда такие знания по боевой тактике? – Бобров произнес эти слова без улыбки или вызова, было понятно, что говорит он на полном серьёзе.

– Да ладно Вам, товарищ командир. Какие там знания. Тут наука простая: там же в воздухе всё так же, как и на земле. Как в жизни. Если враг умелый и организованный, другого варианта нет. Нужно его дезорганизовать. А лучше, чем резкий неожиданный удар, ничего нет.

– Молодец, Гулай. Всё понимаешь. Всё схватываешь. Как бой прошёл-то? – майор кивнул головой вверх, намекая на то, что уже в курсе про их столкновение с немецкой ударной авиагруппой.

– Без потерь с нашей стороны. Сбито три самолета противника. Два «Юнкерса», один «Мессершмитт». Немцы, понеся потери, ретировались в обратном направлении, не нанеся удар по нашим позициям, – форменно, словно для официального рапорта, отчеканил Гулаев.

– Молодцы, соколята. Ничего не скажешь. Я, как вы приземлились, слышал по крикам, что три цели уничтожили. Два тобой лично?

– Так точно.

– Лихо, товарищ лейтенант. Ладно, позже расскажешь подробности. Ты мне лучше скажи, что на тебя замполит зубы скалит? Не унимается Пучковский, всю плешь мне проел, – Бобров испытывающим взглядом посмотрел на подчиненного.

– Не могу знать, товарищ майор, – Николай пожал плечами и помотал головой.

– Ладно, разберёмся. Только, смотри, больше без дебошей и драк. Повода ему не давай. Это как у Маяковского, помнишь?

Бобров поднял глаза вверх и стал беззвучно шевелить губами, вспоминая строчки стихотворения. Потом посмотрел на подчинённого и зачитал по памяти:

– Знай и английский, и французский бокс,

Но не для того, чтобы скулу сворачивать вбок. А для того, чтоб, не боясь ни штыков, ни пуль, Одному обезоружить целый патруль.

Николай улыбнулся и, не сдержав эмоций, похлопал в ладоши.

– Здорово, товарищ майор, я раньше не слышал. Я просто больше по песням народным, казачьим, в основном, из поэтов только Есенина и Пушкина читал.

– А я, кроме Маяковского, других поэтов не признаю, он один нашей породы. Бойцовской. Ну да ладно. Чуть не забыл, тебя же поздравить можно? Ты теперь ас у нас, получается? Побед-то у тебя шесть теперь? Так держать, Коля. Так держать. Не отвлекаю больше, иди к своим, – командир полка крепко хлопнул пилота по плечу и пошёл в сторону командного пункта. «Точно, – подумал про себя Гулаев, – вот теперь никакой Пучковский не подкопается. Шесть сбитых самолётов. Как ни крути, ас, получается, с этого дня лейтенант Николай Дмитриевич Гулаев».

Неофициальное звание аса пилот получал после пятого сбитого самолёта противника. Это звание хоть и было неофициальным, но ценилось в среде лётчиков повыше некоторых орденов и тем более медалей. Механик Иван стоял неподалеку и лениво посматривал по сторонам, ожидая, когда офицеры закончат разговор.

– Товарищ лейтенант, разрешите приступать? – Иван улыбнулся и показал Гулаеву банки белой и красной краски.

– К чему приступать, Вань? Красить что-то собрался? – в недоумении посмотрел на него замкомэск.

– Не красить, а рисовать. Трафарет только у ребят одолжу. Звёздочки рисовать буду: больше пяти – уже на фюзеляже положено рисовать, обычай такой. Каждая звёздочка – сбитый самолёт, – Иван улыбнулся, вырисовывая в воздухе пятиконечную звезду новенькой кистью. Гулаев сначала улыбнулся, потом задумчиво нахмурил брови и ответил:

– Это надо у командования спросить, можно или нельзя. Я сейчас на испытательном сроке, так сказать. Подумают, рисуюсь в прямом и переносном смысле. – Николай почесал подбородок, не отрывая глаз от сияющего техника. Механики имели особое отношение к своим «подопечным», так они называли обслуживаемые ими самолёты, и радовались победам железных истребителей не меньше самих пилотов.

– Э-э-э, командир, – протянул в ответ Иван, – у начальства можно не спрашивать. Меня, думаете, кто за краской послал? Майор Бобров лично распорядился пять минут назад. Ещё до того, как к Вам подошёл.

– Тогда можно, приступай, Ваня, – выдохнул Гулаев и улыбнулся.

Дела начинали налаживаться. «Осталось только с замполитом разобраться, раз сам Бобров за его происки беспокоится», – подумал Гулаев и расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки. Ветер стих и на улице стало душно.

* * *

Старший лейтенант Чепинога лежал в просторной палате бывшего дома культуры, переоборудованного в госпиталь. Большой зал заставили больничными койками в четыре длинных ряда. Молодые девочки-санитарки чувствовали, как пилот хотел вернуться к боевым товарищам, поэтому старались почаще обрабатывать рану. К сожалению, это не помогало, рана оказалась рваной и достаточно глубокой, заживала плохо и часто ныла, особенно по ночам.

На соседней койке расположился младший лейтенант Сергей Акиншин, однополчанин Павла, которого одним из первых ранило во время атаки аэродрома. Ему так же ранило руку, но, в отличие от соседа, осколки ещё и посекли правую ногу. Недавно лечащий врач сказал Сергею, что ранение его затягивается хорошо, и через два месяца он сможет вернуться на службу.

В момент, когда майор Пучковский подошел к их кроватям, Сергей и Павел играли в шашки. Плюсом дома культуры в качестве госпиталя было наличие в закромах учреждения огромного количества шашек и шахмат. При желании досок и фигур хватило бы почти на всех обитателей медучреждения.

– Здравия желаю, товарищ майор, – синхронно произнесли пилоты, прервав партию, и приложили руки к непокрытой голове, отдавая честь замполиту.

– Вольно, товарищи. Вольно. Идёте на поправку, я посмотрю? Бодрые и улыбки на лицах! – Замполит и сам широко улыбнулся и, не дождавшись ответа, протянул сверток: – Вот тебе, Сергей, тут чай, папиросы, сгущёнка – всё, что нужно для молодого организма, как говорится. Это от руководства полка и от меня лично.

– Спасибо большое. Поправляемся, – протянул Акиншин, неловко взяв пакет и положив его на тумбочку.

– Тут ещё формальность одна нарисовалась. Подпись твоя в протоколе нужна. Черкани. Не в службу, а в дружбу. – Майор достал бумагу и ручку и аккуратно положил на прикроватную тумбочку.

– Что это? – Акиншин взял листок и бегло пробежал глазами ровные строчки докладной.

– Там я уже всё расписал. Это по поводу кражи твоего личного оружия. Подписать осталось. Формальность, – Пучковский внимательно следил за лётчиком, который стал заново, уже внимательнее, перечитывать протокол. Сергей был одним из самых молодых лётчиков полка. Девятнадцатилетний парень сразу после училища присоединился к авиаполку майора Боброва. Первый месяц на службе и сразу досадное ранение, притом какое: не полученное в воздушном бою, а осколок. Осколок разорвавшейся авиабомбы при налёте немецких бомбардировщиков.

– Что ты там вычитываешь? Говорю же: простая формальность. Подписывай… – майор с раздражением поднял с тумбочки ручку и сунул Сергею. Чепинога, наблюдавший эту сцену, стал покусывать нижнюю губу.

– Не буду, – сухо отрезал Акиншин.

– Что значит «не буду»? Младший лейтенант? Может, я что-то неправильно написал? Может, написать, что Вы за бутылку пистолет продали? Так вернее будет? – вытянутое лицо майора стало покрываться багровыми пятнами.

– Не так было. Я ранен был, оглушён. Возможно, пистолет выпал, Гулаев увидел и подобрал, чтобы вернуть потом. Он не мог точно знать, чьё это оружие. Кражи не было, – твердо произнёс Акиншин и посмотрел в сторону, не поднимал глаз на изрядно покрасневшего майора.

– Уверен, младший лейтенант? Как бы тебя под вредительство за такое отношение к оружию не подвели.

– Уверен. Подписывать не буду, – вновь с ещё большей уверенностью в голосе повторил пилот.

– На неприятности нарываешься, младший лейтенант Акиншин? На карандаше теперь будешь, как неблагонадежный. Понял? – майор повысил голос и посмотрел на подчиненного испепеляющим взглядом. От его резкого голоса несколько больных с соседних коек и дежурные санитарки с тревогой посмотрели в их сторону.

– Так точно, товарищ майор. Понял, – ответил Сергей, глядя, как майор поднял с тумбочки лист и ручку, а после и принесённый свёрток.

Пучковский, сверкнул своими всегда прищуренными глазами и, не попрощавшись, пошел к выходу из палаты. Чепинога проводил майора взглядом до выхода и восторженным взглядом уставился на соседа. Потом с нескрываемым восторгом произнёс:

– Молодец, Серега. Дай руку тебе пожму, – Павел протянул неповрежденную левую руку, Сергей же в ответ – свою здоровую правую.

– Давай лучше рукопожатия до выписки оставим. Запомним, сколько раз нужно пожать, потом разом и пожмём, а то больно неудобно у нас получается, – улыбнувшись своей обычной широкой и бесхитростной улыбкой, ответил Сергей.

– Точно. Так и сделаем! – оба пилота рассмеялись и продолжили игру в шашки.

Чепинога, старший и по возрасту, и по званию, взглянул на ещё совсем юного желторотика другими глазами. Щуплый такой, невзрачный, глазу зацепиться не за что, а стержень есть. Майора как уделал, даже «старики» замполиту перечить боятся, а тут на тебе. Молодец, Серега, ничего не скажешь.

– Раз, два – и в дамки, – Акиншин двинул свою шашку, перескочив через две чёрных, и опустил её на край доски.

– Точно. Как я проморгать умудрился? Победа за Вами, младший лейтенант. Жму руку. Вернее, записывай ещё одно рукопожатие на будущее, – оба пилота снова рассмеялись и стали заново расставлять шашки на деревянную доску.

* * *

– Пойдём, пойдём. Ещё немного осталось, – Гулаев взял Людмилу за руку и повёл по просёлочной дороге, уходящей от деревни в сторону отдельно стоящей хаты с несколькими сараями.

– Куда мы идём, Николай, что за режим секретности? – произнесла Люда уставшим голосом. После обеда они вдвоем сбежали со службы. Телефонистка пожаловалась начальнику узла связи на головные боли и попросила отлучиться со службы. Как и у кого отпросился лейтенант, она не знала. За полчаса ходьбы до деревни она натерла ногу, волосы растрепались и, хотя она несколько дней подряд только и думала, что о встрече с Николаем, сейчас ей хотелось просто отдохнуть.

Тем временем Гулаев оставил её на лавочке перед калиткой деревенского дома, а сам зашёл во двор. В голове девушки крутилась фраза, сказанная ей Николаем, когда они только вышли на дорогу, ведущую к деревне: «Поверь мне на слово: на всю жизнь этот день запомнишь. Обещаю. Такую красоту покажу – только с тобой сравниться может». Пока что напоминанием об этом дне на ближайшее время точно будет натертая мозоль на мизинце. Прошло минут пять, когда следом за топотом копыт послышалось ржание лошади и из распахнувшихся ворот на дорогу, поднимая пыль, выскочил всадник на вороном в серое яблоко коне. Это был Николай. Он проехал по дороге несколько десятков метров, развернул коня и поднял его на дыбы. Картина вышла эффектная, даже, можно сказать, кинематографичная. Конь снова заржал и, опустив передние ноги на землю, несколько раз ударил дорогу копытом, поднимая вверх облака пыли. Гулаев медленно подъехал к лавочке.

– Давай не бойся. Я же знаю, что ты не из робких, – Гулаев протянул девушке руку, не слезая с коня. Люда удивлённо захлопала длиннющими ресницами.

– Коля, но я раньше никогда не… – она не успела договорить, неуверенно протянув руку. Тут же Гулаев, словно перышко, поднял и усадил девушку на коня впереди себя. Плотно прижал ноги к бокам животного, и они понеслись. Они объехали деревянную ограду и помчались через зелёный ровный луг в сторону пригорка. Ветер дул в лицо – волосы окончательно растрепались. Но какой же здесь был воздух! То ли оттого, что день выдался нежарким, то ли это был запах луговых цветов, но свежесть обдувала всадников приятной прохладной чистотой. Она закрыла глаза. Как было здорово скакать вперёд! Чувствовать, как в волосы ласкает степной ветер. Ощущать бескрайний простор вместо тесной телеграфной комнаты. Тем временем они уже перескочили косогор, Николай остановил коня и шепнул ей на ухо:

– Смотри…

Она открыла глаза. Это было настоящее чудо. Такие пейзажи до этого ей приходилось видеть только на почтовых открытках. Возможно, потому что она выросла в Ленинграде – большом городе, где пространство всегда было ограничено многоэтажными домами, открывающийся с пригорка вид показался ей особенно фантастическим. Вниз и до самого горизонта поле покрывали ярко-алые цветущие маки. Закрывая своими головками зелёное покрывало луга, они под лёгким ветерком слегка покачивались. Казалось, что они стоят на берегу багрового моря. Людмиле вспомнился старенький ковер в красных маках, висевший в квартире её бабушки. Больше всего сейчас ей хотелось вернуться в беззаботное детство. Мир сказочного волшебного моря, в котором не было войны, не было смерти, голода и слёз, а красный цвет был не цветом крови и людского горя, а цветом безграничной гармонии цветочного океана. Неожиданно для себя самой она почувствовала, как слезы скатываются по её щекам.

– Ты что, Люда? Почему плачешь? Не понравилось? – Николай, державший одной рукой повод коня, подошел к ней и утёр слезинку, стекавшую с черных густых ресниц.

– Нет-нет, что ты. Это, наоборот, от счастья. С этой войной проклятой уже забыла, когда видела что-то по-настоящему красивое, – Люда достала платок и стала вытирать слезы.

Николай с удивлением смотрел на девушку. «Вроде бы нет ничего проще – смейся, когда радостно, плачь, когда грустно», – подумал он про себя, хотя для него уже давно стало понятно, что у женщин всё наоборот. Часто тоску и горечь они заглушают смехом, а в самые счастливые моменты жизни пускают слезу.

– В этом плане мне, конечно, намного легче, чем тебе, я красоту намного чаще вижу, – сказал Гулаев и улыбнулся, прикоснувшись пальцем к кончику носа Людмилы.

– Конечно, ты летаешь. Тебе сверху там такие просторы открываются… – она вновь прикрыла глаза, представив на миг, как это луг выглядел бы с высоты плывущих в вышине белых облаков.

– Дурашка ты. Тебя я вижу часто. Поверь мне: как высоко не взлетай, а ничего красивее не найдешь, – одной рукой он приобнял её.

Она прижалась к его груди. Людмиле стало так спокойно. Так тепло. Как ещё никогда в жизни. Сколько они так простояли, она не заметила. Вспомнилась фраза знаменитого классика: «Счастливые часов не наблюдают». Солнце стало клониться к закату, его лучи мягко падали на маковое поле. Конь встрепенулся и погладил носом спину Николая.

– Тоже ластится, – улыбаясь подметила Людмила. – Ты где так скакать научился? В кавалерии раньше служил, что ли? – она хохотнула и погладила коня по пышной черной гриве.

– Я с пяти лет в седле. Принято у нас так. Обычай. Я же с казачьей станицы…

Гулаев взял девушку за руку и посмотрел на закат. Ему тоже вспомнилось детство. Как батя впервые посадил его на коня.

Как он сначала недовольно взбрыкнул, а потом, тряхнув гривой, успокоился и легонько топнул копытом. «Крепким будь, сын, ничего не бойся. Фамилию береги, род свой казачий. Храбрость и удаль в себе воспитывай, а трусость прочь гони. Вот тогда всё у тебя будет хорошо, будет тебя Господь наш хранить и Богородица. Главное – будь воином, будь мужчиной: остальное пустое», – в голове Николая всплыл из воспоминаний твердый голос его отца.

Они ещё долго молча простояли, заворожённые великолепным видом, держась с Людмилой за руки, пока последний луч солнца не опустился за горизонт. Потом запрыгнули на коня и рысцой поскакали обратно. Гулаев её не обманул: этот день девушка будет помнить до конца своей жизни.

Глава 7

В утренние часы начала июля на село Грушка спускался густой туман. Аэродром «Правороть», расположенный неподалеку, в рассветные часы окутывала плотная молочная пелена, которая стелилась по земле, обволакивая стоящие наготове самолёты. Но с восходом солнца картина менялась. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь толщу тумана, постепенно прогревали землю и воздух. Ртутный столбик термометра поднимался к двадцати градусам, и туман, словно увядающий призрак, рассеивался.

Пятого июля ранним утром над взлётной полосой взлетела красная ракета. Раздался пронзительный рёв сирен. Весь личный состав выстроился по тревоге и получал боевые задания. На рассвете фашистские танковые бригады начали массированное наступление. Советская артиллерия отчаянно била врага на дальних подступах, пытаясь задержать войска вермахта. Танковые и пехотные бригады готовились принять бой. На Белгородско-Курское направление немцы стянули фантастическое количество бронетехники: около двух тысяч танков и почти миллион пехотинцев. С воздуха эти войска прикрывали две тысячи самолетов люфтваффе.

Бобров, смахивая со лба скопившийся от напряжения пот, выдавал поочередно боевые задания вверенным ему соединениям. Наконец дал команду на взлёт и лично сел в свой самолет и повёл в бой две эскадрильи на перехват групп немецких бомбардировщиков. Гулаев со своей группой получил от командира полка другую боевую задачу. Им предстояло прикрывать группу советских штурмовиков и бомбардировщиков. Тяжёлые самолеты должны были нанести удар по наземным частям вермахта, чтобы замедлить их стремительную атаку Это было возможно только в одном случае – если истребители смогут расчистить путь до нужного квадрата. Двенадцать экипажей Як–1 поднялись в воздух. Дождавшись бомбардировщиков недалеко от линии фронта, они выстроились в единый боевой порядок и устремились к цели.

Немецкое командование заранее предусмотрело такое развитие событий и ожидало воздушный удар. Поэтому вскоре впереди показались немецкие самолёты, целью которых было отразить атаку советских бомбардировщиков. Девять «Юнкерсов» под прикрытием двенадцати «Мессершмиттов» группировались в боевой порядок, готовясь вступить в схватку.

– Шпак, как слышишь? Готов? – Гулаев готовился выполнить манёвр, который они отрабатывали и детально проговаривали в последние две недели.

– Конечно готов, товарищ командир. Начинаем? – в эфире послышался звонкий голос Ивана: несмотря на старание пилота скрыть волнение, голос всё же предательски дрогнул.

– По моей команде.

Гулаев внимательно смотрел на приближающиеся немецкие машины. Нужно было чётко рассчитать момент для начала атаки. Шпака командир назначил старшим в так называемой «сковывающей группе» из четырёх Яков. Его задачей было набрать высоту и сверху атаковать «мессеры»: важно было отвлечь их, используя плотный огонь. Рассеять противника. Не дать группироваться попарно. Шпак, как никто другой, подходил на эту роль: прирождённый пилот обладал феноменальной точностью. Он единственный, кто мог поражать цель с расстояния больше, чем двести метров. Однажды поспорив с Мишей Лусто на тренировочном полёте, он снизился и с дальней дистанции поочередно снёс верхушки трёх высоких елей. Притом на все три у него ушло три пулемётных патрона. Повторить такой трюк после не смог ни один пилот из их авиаполка. «Чутка опыта и уверенности – и равных ему не будет», – думал про себя Николай на тренировочных вылетах, уделяя повышенное внимание подготовке именно Шпака. Тем временем Николай, пока «сковывающая группа» отвлекает немецкие истребители, во главе «ударной группы» должен был атаковать «Юнкерсы» и ближайшие «Мессершмитты». План был простым на словах и в то же время довольно сложным на деле. Важна была точность и скорость, а ещё – предельная слаженность двух групп.