Повесть о чистом небе

– Здравия желаю, товарищ Людмила! – громко отрапортовал он, вытянувшись по стойке смирно.

Девушка вздрогнула. Резким движением поднялась со стула. Впилась в молодого офицера огромными голубыми глазами, которые сразу же заблестели слезами. Её светло-голубые глаза резко контрастировали с чёрными бровями и тёмно-каштановыми волосами, делая внешность молодой девушки какой-то необычайно волшебной. Как выразился однажды подполковник Верховидов, «девка живописная, хоть картину пиши». Сейчас Людмила робко осмотрела пилота, потом сделала несколько неуверенных шагов к нему навстречу. Казалось, хотела обнять. Но на полпути остановилась, оглянулась по сторонам. Девушки за соседними столами прыснули.

– Николай, Вас отпустили? Что случилось? Тут весь полк Ваш побег обсуждал, – сказала она, придавая своему голосу как можно более официальный тон.

Действительно, после дерзкого авианалета люфтваффе «побег» молодого офицера был одним из главных поводов для всевозможных слухов и домыслов среди лётчиков и ещё больше среди персонала аэродрома.

– От тебя это слышать ох как обидно. Как же я мог сорваться на побег? Ты же точно знала, что без тебя я никуда не побегу. Верно? – ответил Гулаев, улыбнувшись и понизив голос, завсегдашняя озорная широкая улыбка сменилась той особенной, нежной, обезоруживающей улыбкой, которую среди всех обитателей авиаполка могла наблюдать только она, Людмила Клочкова.

– Так… Предполагала… – застенчиво произнесла Людмила и стала инстинктивно поправлять волосы. Сейчас стоя с ним рядом, смотря глаза в глаза, ей вспомнилась их первая встреча, когда около месяца назад очередное пополнение новых пилотов привезли в полк. В тот день вновь прибывшие лётчики строем шагали в сторону штаба от КПП, девушки-радистки как раз обедали в столовой. Официантки на время прекратили обслуживание и с интересом провожали взглядом строй желторотиков. Несколько молодых парней присвистнули и крикнули что-то фривольное в сторону девушек. Весь строй засмеялся, кроме одного – её Николая. Он, наоборот, так дал локтем идущему впереди свистуну, что у того сбилось дыхание. Все остальные, как по команде, тоже перестали смеяться и притихли. Она запомнила тогда его слова: «Смелость и лихость свою в воздухе надо показывать с фашистами в бою, а не здесь, с девушками». Его голос отозвался звенящей сталью. Лейтенант Гулаев хоть и был в полку почти самым низким по росту, но гордая выправка, широкие плечи и какая-то необычная уверенность и выверенность в каждом движении придавали его облику что-то неуловимо благородное. Стрижка у него тоже была необычная: сзади и по бокам под ноль, а спереди отпущены длинные кудрявые пряди. Когда он откидывал непослушные волосы со лба, получалось эффектно. В общем, он сразу запал ей в сердце, так как не западал еще ни один мужчина. Конечно, у стройной голубоглазой красавицы Люды хватало ухажёров: чего только стоил один замполит Пучковский, который уже два месяца оказывал ей различные знаки внимания. Она даже пару раз сходила с ним на коротенькие свидания. Но куда майору было до молодого вновь прибывшего летчика, – который, казалось, прибыл в полк, чтобы перевернуть не только ход войны, но и весь земной шар. Настолько сильна и раскатиста показалась ей его энергетика, его неподдельная уверенность в собственных силах и в каждом своём поступке.

– Знаешь, почему ты лучше всех в этом должна была быть уверена? – сказал ей почти шепотом Николай, и его голос вернул её из воспоминаний.

– Почему именно я лучше всех? – словно завороженная, недоумённо повторила она следом.

– Потому что без тебя я бы ни за что бежать бы не стал, – Гулаев улыбнулся.

Людмила покраснела и стала переводить разговор на другую тему. Она почувствовала, как её подружки навострили уши, пытаясь расслышать каждое слово их беседы. «Ох уж девки, – подумала она, – как что серьезное, служба или учёба, это им не больно интересно. А вот о чём Людка шепчется с пилотом, тут хоть краем уха, да хоть и полслова, но услышать надо. Верно в народе говорят: “Три женщины – четыре сплетни”».

– Ты, наверное, есть хочешь? У меня, как назло, ничего с собой нет. Только шоколад «Шококола» и, представляешь, конфеты «Раковые шейки». Будешь?

– Не-е-е… мужицкой еды мне надо, до столовой авось доберусь и там с голодом поборюсь.

Действительно, сначала в пылу битвы, потом в напряжении от угрозы трибунала офицер совершенно забыл про голод. Сейчас желудок как будто опомнился и настойчиво потребовал пищи.

– Тогда после забегай, ближе к шести, – подмигнула ему девушка.

– Не, давай уже завтра. На сегодня уж слишком много приключений пришлось. К тому же я не в форме, – и Николай ткнул пальцем в продырявленную гимнастёрку, и виновато улыбнулся.

Людмила сразу заметила разорванную гимнастёрку и хотела первым делом спросить, как он, но пилот всем видом показывал, что в порядке, да и девушка решила, что для расспросов сейчас не время… и не место.

– А вот завтра… Завтра, пожалуй, можно… – мечтательно протянул Николай, чуть наклонив голову. – Не буду обещать, но постараюсь договориться с нашими музыкантами организовать танцы. Ты не слышала? У нас в третьей эскадрилье трубач обнаружился. Не то чтобы прям трубач, но кое-чего могёт. Представляешь, к баяну и скрипке – да ещё и трубач! Будет почти как в Ростовском парке по выходным, – и Николай сложил губы трубочкой и, перебирая в воздухе пальцами, изобразил игру на духовом инструменте.

– Кстати! – быстро спохватился он. – Откуда «Раковые шейки»? Московские? Дефицитная штука.

– Алексей Сергеевич подарил. Я его с замполитом дивизии связывала, он и подарил. Говорит, досталось по случаю, а сам он такое не ест. И шоколад «Шококола» тоже ему не пригодился.

– Ничего себе у замполита случаи случаются, не то, что у меня, – задумчиво произнес Николай, но потом задорно добавил: – Ладно, Людмила, давай до завтра, – Гулаев едва заметно прикоснулся к её длинным белым пальцам правой руки и пошагал в сторону столовой.

– Давайте, Николай… Дмитриевич, до завтра, – помахав рукой, бросила ему вслед Людмила и села за стол. Склонилась над оперативным журналом. Затем посмотрела на часы, висевшие над входом. До конца смены оставалось сорок минут, она мечтательно подняла глаза. Возвращаться к работе совершенно не хотелось.

* * *

Летняя столовая представляла собой большую палатку с деревянными столами на шесть человек каждый и грубыми сколоченными скамейками, на входе стояли две официантки в синих фартуках. Издалека завидев Гулаева, который уже обзавёлся новой гимнастёркой, девушки без лишних разговоров поставили на стол борщ, варёную картошку с тушёной свининой, солёный огурец, компот из сухофруктов и хлеб.

– Спасибо, девочки, – кивнул офицер и хищно накинулся на еду.

Ел он с большим аппетитом: когда тарелки с наваристым борщом и картошкой с мясом опустели, он хотел было приняться за третье, но в этот момент послышался грозный окрик официантки:

– Ты куда прёшь, пехота?!

Повернув голову, он увидел улыбающееся лицо Михалыча – часового с гауптвахты.

– Да мне вот тут… к товарищу лейтенанту надо, – смущённо проговорил пехотинец.

– Михалыч, ты что тут? Соскучился уже? Меня вроде как на волю отпустили, – улыбнувшись, произнёс Гулаев и жестом предложил Михалычу пройти.

Официантки недовольно фыркнули, но пропустили рядового внутрь офицерской столовой.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – робко произнёс Михалыч. – Приятного Вам аппетита. Рад видеть Вас в полном здравии и вот… – он положил на стол свёрток.

– Спасибо, спасибо. А что за подарок ты мне принёс? – сказал Гулаев, указав на свёрток.

– Да тут такое дело, не успел я… передать… просили Вам… в общем, вот… – рядовой, запинаясь, улыбнулся и положил рядом еще две папиросы.

– Благодарю за заботу. Кто передал-то? Хотя сам знаю… можешь не рассказывать, – лейтенант ловким движением разорвал бумажный пакет и достал румяные пирожки.

Откусил от первого попавшегося большой кусок и попросил у официанток еще стакан компота. В свёртке оказалось шесть румяных пирожков, три из которых лейтенант с улыбкой передал рядовому. Михалыч довольно улыбнулся, подкрутил ус и, кивнув, спрятал лакомство за пазуху.

– Ладненько, задачу свою выполнил, до встречи, товарищ лейтенант. Побёг я, – рядовой отдал честь и, развернувшись, поковылял к выходу.

– И тебе не хворать, Михалыч. Только это… ты у меня единственный, от кого «До скорой встречи» не хочется слышать. Так что просто пока, – Гулаев весело рассмеялся, караульный гауптвахты в ответ тоже улыбнулся в пышные усы и ответил:

– Ну, тогда всего доброго, дай Бог только по хорошим поводам пересекаться.

– Точно говоришь, главное – не по службе, – Николай поднес к губам стакан душистого компота и осушил одним глотком.

* * *

На следующий день ранним утром Николай первым из своей эскадрильи прибыл на взлётно-посадочную полосу и стал ожидать прибытия своего механика Ивана Зубкова. Он знал, что механики и оружейники появляются в расположении части с рассветом и приступают к обслуживанию техники. Хотелось как можно скорее вместе с Ваней получить свеженький, вчера обещанный командиром полка, истребитель. Он знал, что резервные Яки стояли в конце аэродрома под несколькими слоями маскировочной сетки. Один из них уже не просто стоял, а дожидался; дожидался Николая Гулаева – своего нового хозяина.

Он одернул свою новенькую гимнастерку и вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Первые лучи только недавно показались из-за горизонта и розовый рассвет мягко освещал гладкую поверхность «взлётки». Николай чувствовал себя отлично, рана действительно оказалась царапиной и уже не беспокоила. Выспался он отлично, ещё бы: – лег из-за накопившейся усталости еще за светло. Правда, ближе к девяти часам его сон прервали сослуживцы, благо что ненадолго. Первая эскадрилья полным составом ввалилась в его домик, в который его расквартировали с еще двумя лётчиками – Мишей Лусто и Ваней Шпаком. Офицеры по очереди стали поздравлять Гулаева с назначением на должность заместителя командира эскадрильи, быстро накрыли во дворе небольшую «поляну», нарезали сало, достали пару крупных лучин, по кружкам разлили самогон. Николай выслушал пару тостов, сам поднял кружку за товарищей и Красную армию и тут же откланялся, сказав, что повод хороший, но усталость и ранение дают о себе знать. Сослуживцы спорить не стали и отпустили новоиспечённого замкомэска обратно в объятия Морфея. Сами же постояли ещё с час, выпили, закусили, но уже без прежнего энтузиазма. Без виновника торжества мероприятие затихло, и все разошлись по своим деревенским хаткам. Воспоминание о вчерашнем дне прервалось, когда Николай заметил первых девушек-оружейниц, начавших осмотр истребительных орудий.

Через пару минут появился и Ваня, они поздоровались и вместе наведались к начальнику штаба. Благо Верховидов был тоже ранней пташкой и появлялся в командном пункте с первыми лучами рассвета. Он быстро написал распоряжение и передал бумагу для начальника обеспечения. В общем, бюрократические процедуры заняли не больше двух часов, и уже к девяти часам Николай и Ваня вместе с ещё несколькими механиками докатили новенький Як до взлётно-посадочной полосы. Впереди была сложная процедура первичного обслуживания, нужно было смазать и проверить все агрегаты. Прокрутить болтовые соединения, проверить герметичность топливопроводов и ещё много-много других штатных технических манипуляций.

К моменту, когда истребитель Гулаева появился на взлётном поле, здесь уже собралась вся первая эскадрилья. С минуты на минуту лётчики должны были отправиться на боевой вылет, правда пока, к сожалению, без своего замкомэска. Новый самолёт механики обещали подготовить только к вечеру.

– Когда снова в небо? – почти хором спросили пилоты после построения, направляясь по кабинам своих истребителей.

– Да пока не знаю. Механики ничего конкретного не говорят. Но вы готовьтесь. Уж я вас загоняю, как Сидоровых коз, – ответил лейтенант с доброй усмешкой и подмигнул боевым товарищам.

– Эх… ну тебя, погонщик, – пилоты улыбнулись и разбежались каждый к своему самолету.

До обеда Гулаев помогал механикам снаряжать новенький Як–1. Своим пытливым взглядом он старался проконтролировать всё вплоть до винтика. Особое внимание было приковано к работе мастера по вооружению. Отказ пушки в предыдущем бою доказал простую истину: будь ты хоть трижды искусным асом, без надёжной техники в небе делать нечего. Крутясь вокруг механиков, он как бы между прочим задавал всякие разные вопросы на отвлечённые темы. Расспрашивал о том, что они знают о немецких самолётах: где у них находятся баки, двигатели, уязвимые места. С первого дня службы Николай старался как можно больше узнать о вражеской технике, поэтому любил расспрашивать самых опытных механиков, мотая на ус каждое слово.

– Говорят, «фоккеров» сейчас много в небе будет… новая машина, страшная… – начал отвечать на очередной вопрос самый сведущий и возрастной из технарей, которого все в полку просто называли дядей Серёжей. – У машины у энтой под капотом два пулемёта 7.92, в крыле у фюзеляжа – две 20-миллиметровые синхронные пушки; ладно это, ещё и две двадцатки дальше по крылу навешаны. Страшенная огневая мощь – в лобовую вообще смысла нет идти. Спереди бронирован, как танк… только сзади и можно его поразить и то только при большой удаче.

– «Фокке-Вульф 190» слыхал, слыхал… правда, не видел ещё… Самое слабое место, значит, сзади? Впрочем, оно у всех слабое, – пилот подал механику ключ, придерживая масляный радиатор.

– Не, сзади тоже броня имеется, хоть и не такая как спереди. Самое слабое у него пузо, тама вообще брони нету, но туда разве подберешься? Смех один, – ответил дядя Серёжа и смахнул пот с морщинистого лба.

– Дай срок, отец. Подберёмся. Почему ж не подобраться… – ответил лётчик и стал обходить вокруг своего истребителя, любуясь проделанной работой. Дядя Серёжа с ухмылкой провожал взглядом самонадеянного пилота. Зайти «в пузо» такому маневренному противнику было делом практически невыполнимым.

Дело оставалось за малым – проверять баки и топливопровод. Механики параллельно наперебой рассказывали всё, что знали о вражеских машинах, пытаясь припомнить все детали конструкции многочисленных бомбардировщиков и истребителей Третьего рейха. Так, словно в один миг, подошло время обеда.

Механикам пришелся по душе лейтенант. Не всегда отношения к техническим работникам со стороны пилотов было такое тёплое. Зачастую некоторые лётчики холостые вылеты пытались списать на какие-нибудь проблемы с самолётом. Мол, двигатель недоглядели или вооружение недосмотрели. Что касалось Гулаева, то к своим механикам он всегда относился с уважением, хотя иногда и использовал крепкие словечки. Технарей в лейтенанте подкупало то, что он искренне и без дураков ценил их труд, притом не меньше, чем заслуги пилотов-асов.

Ещё не закончился обед, как на аэродром «Правороть» приземлился самолет заместителя командира дивизии. Встречать крупного коренастого подполковника вышел Бобров вместе с начальником штаба. После небольшого перекура троица высокопоставленных офицеров встала прямо на краю лётного поля и что-то долго обсуждала. Затем Бобров скомандовал построение личного состава, свободного от несения службы. После того как пилоты выстроились в ровные ряды и поприветствовали зам-комдива, прозвучала команда Боброва «Лейтенанту Гулаеву выйти из строя!» Сердце тревожно забилось, тепло разлилось по телу мягкой волной. Повод для волнения, конечно же, был: высокопоставленные командиры прилетают в часть не так уж и часто, а вызов лётчика перед строем сулит только одно – награду. Притом, судя по званию прибывшего офицера, награду нешуточную. Медалями награждали без пафоса, незатейливо – обычно это делал Бобров или Верховидов и не перед строем, а рутинно, вручая награду в землянке командного пункта.

Заместитель командира дивизии подошёл к Николаю и, повернувшись к строю, объявил громким басистым голосом, похожим на рёв горна:

– Здравия желаю, дорогие товарищи! Рад сообщить вам, что за проявленную храбрость и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками… за два уничтоженных самолета противника, один из которых был сбит тараном… рискуя собственной жизнью, во славу нашей великой Социалистической Родины. Приказом командира корпуса генерал-майора авиации Климова Ивана Дмитриевича лейтенант Гулаев Николай Дмитриевич награждается… орденом боевого Красного Знамени. Надеюсь, что его подвиг будет примером для всего личного состава полка.

– Служу Советскому Союзу! – громко отрапортовал лейтенант, повернувшись к строю, и отдал честь.

Над аэродромом расплескались громкие аплодисменты. Ликование сослуживцев было неслучайным: орден Боевого Красного Знамени являлся вторым по значимости орденом Советского Союза. Выше был только орден Ленина. Выше же всех орденов, конечно же, было звание Героя Советского Союза, но такой награды не было ни у одного офицера в 27-м авиационном полку.

После этого замкомдив прикрепил орден к груди Гулаева и крепко пожал ему руку широкой, похожей на клешню краба, ладонью. А затем добавил, окинув взглядом строй бравых летчиков:

– Уже завтра «Боевой листок» с описанием подвига Николая Гулаева будет разослан во все подразделения дивизии. На этом разрешите пожелать вам боевых успехов в борьбе с фашистскими гадами. Бейтесь, соколы, приближайте нашу победу. Вне всякого сомнения, как говорит товарищ Сталин: «Наше дело правое. Победа будет за нами».

– Ура, товарищи!

В ответ прозвучало троекратное раскатистое «Ура-ура-а-ура-а-а!»

После внеочередного построения прозвучала команда: «Вольно!» и «Разойтись!». Высокий начальник попрощался с Верховидовым и командиром полка, сел в свой самолет и стал разгонять истребитель по взлётной полосе. Оторвавшись от земли, набрал высоту и взял курс на расположение штаба дивизии.

Гулаев и Бобров проводили его истребитель взглядом, после чего Николай, повернувшись к командиру спросил:

– Товарищ майор, почему в приказе указано два, а не три самолёта?

Бобров хитро посмотрел на него и, прищурив один глаз, с ухмылкой ответил:

– А ты что хотел, чтобы твой «друг» Пучковский вот так запросто в один миг позволил тебе стать асом? – Николай нахмурил брови. Действительно, формально он уже мог именоваться асом. Асами называли лётчиков-истребителей, которые одержали не меньше пяти воздушных побед. Как раз пятая победа, как оказалось, Николаю не была засчитана. Тем временем Бобров продолжил:

– Так что вот так вот. Замполит нам вчера до пены у рта доказывал, что третий самолёт хоть и загорелся, но момент, когда он разбился, зафиксирован не был. Он же за линию фронта рухнул. Вот тебе урок: сбивай над нашими позициями. – Бобров рассмеялся, но после, заметив каменное выражение лица лейтенанта, продолжил уже серьёзно: – Хочешь почестей, налаживай отношения с Пучковским. А иначе он тебе житья не даст. Я его знаю. Хотя в твоём положении надо благодарить судьбу, что вместо штрафбата ты орден отхватил. А самолёты, если умение есть, это дело наживное, – комполка похлопал Гулаева по плечу и пошёл в направлении штаба.

Оставшись один, Николай приложил руку к груди, где находился недавно появившейся на его гимнастёрке орден. Удивительно, как холодная металлическая награда могла греть сердце. Она, родимая, была спасительницей от темницы и от трибунала. Спасибо командирам, особенно Кочеткову. «То есть, получается, если бы в тот момент на земле не было бы танкистов, то всё, пиши пропало? – подумал про себя Гулаев. – Пучковский бы потом вообще доказал, что все три самолёта загорелись, развалились, но не были сбиты? Награды тут ни при чём, не за то воюем, – крутилось в голове замкомэска. – Несправедливость это. Так не делается».

Размышления лейтенанта прервались, когда он увидел в небе самолеты своей эскадрильи, возвращавшиеся с боевого задания. Гулаев заметил их одним из первых, а вслед за этим услышал, как дежурный вызвал на лётное поле санитаров и пожарный расчет. Один из истребителей, заходя на посадку, оставлял за собой чёрный шлейф дыма на фоне ясного голубого неба. Это был самолет командира эскадрильи Павла Чепиноги. Неужто ранило? – Николай рванул к приземлившемуся дымящемуся самолёту. Одним ловким прыжком запрыгнул на крыло, помог командиру выбраться из кабины.

– Знатно мы фашистов погоняли, Коля. Ранило чутка, правда, но так, царапина, – слабым голосом произнёс Чепинога, опираясь здоровой рукой о плечо товарища, вторая рука была по локоть в крови, стекающей по запястью и капающей на плоскость истребителя частыми липкими каплями.

Двое механиков и подоспевший санитар подхватили раненого, попытавшегося спуститься с крыла Яка. Гулаев спрыгнул следом. Окровавленного лётчика тут же уложили на землю, над ним склонилась санитарная бригада.

– Царапина не царапина, а в госпитале полежать придётся, – произнёс врач, разрезая ножницами рукав гимнастёрки и осматривая рану.

Врач наложил жгут и рявкнул нерасторопному санитару:

– Что стоишь? Хлорамина пузырёк давай и шприц с ампулой пенициллина.

Санитар закопошился в ящике с медикаментами.

Чепинога тем временем махнул рукой Гулаеву, чтобы подошёл поближе. Потеря крови сыграла свою роль: голос заметно слабел с каждой минутой.

– Видишь, как всё сложилось, – почти прошептал раненый командир эскадрильи. – Не удалось нам вместе повоевать. Ты остаёшься за главного. Не подведи.

Николай качнул головой. Кровь остановилась, как только резиновый жгут обхватил руку пилота и врач стал обрабатывать ранение. Пуля насквозь прошила предплечье лётчика, но кость, к счастью, не повредила. В руку вонзился шприц с антибиотиком. Николай прикоснулся к плечу товарища и произнёс:

– Не подведу, Паша, поправляйся скорее. Ещё повоюем, в паре вылетать будем! Нам долго без командира нельзя, выздоравливай побыстрее и в строй.

Сзади раздалось резкое шипение, Гулаев резко повернул голову: шумел пожарный расчёт. Несколько рядовых тушили двигатель горящего истребителя. Через пару минут Чепиногу погрузили в автомобиль с красным крестом на кузове и повезли прямиком в тыловой госпиталь. Николай же поочерёдно встречал приземлявшихся один за другим боевых товарищей на хищных стальных птицах. Они наперебой рассказывали про отчаянный бой, где командир получил ранение, но не дал спуска «мессерам». Про то, что уничтожили один «Юнкере», уже заходящий на прицельное бомбометание. Про то, что Миша Лусто сделал на спор три бочки подряд. Ну и, конечно же, все интересовались здоровьем командира, отправившегося на лечение на автомобиле медсанчасти. Только после этого лётчики заметили на груди замкомэска новенький, блестящий красным пламенем орден. Начались поздравления и крепкие мужские объятия.

Шпак предложил сразу же обмыть награду, достав из оставленного на поле рюкзака фляжку.

– Вечерком обмоем, все вместе. Звено ещё одно не вернулось, – возразил Гулаев.

Ветер трепал у пилота непослушный чуб. Самолеты вновь заходили на посадку. Он остался старшим в эскадрилье из двенадцати истребителей. Он завтра поведёт их в бой. Сердце вновь учащённо забилось, забилось сильнее, чем при вручении награды и даже сильнее, чем при слове «трибунал» вчерашним днём. Но это было приятное волнение. Предвкушение высоты, предвкушение полёта, предвкушение боя.

Когда последние пилоты приземлились, Николай отправился в сторону штаба. Нужно было доложить о ранении командира и получить боевую задачу на завтра. Нужно было официально принять командование эскадрильей на правах заместителя.

Бобров встретил Николая с улыбкой:

– Орденоносец наш пожаловал. Заходи, Коля, садись. Честно скажу, соскучиться не успел. Но знаю, не просто так притопал, по делу. Мне за Пашу уже доложили, ребятам скажи, переживать не за что. Доктор голову на кон поставил, сказал, ранение не опасное. Месяц-другой и будет, как новенький. Что же с вашей эскадрильей теперь делать? Кто у нас там остался из «стариков»?

Бобров перевел взгляд на начальника штаба, сидевшего за соседним столом и лениво разглядывающего карту.

– Не густо у них. Чтобы прям «стариков-стариков», вовсе нету. Гулаев, Королёв, Шпак с хорошим налётом, Лусто хороший боец, но опыта кот наплакал. Остальные так, желторотики. Слабоватая эскадрилья… Нужно временно командиром кого-то ставить. Ах-х, – Верховидов зевнул в кулак и стал барабанить по столу короткими пальцами.

Гулаев в ответ молчал. Знающий его человек легко бы понял, что немигающие глаза, спокойное сосредоточенное лицо и еле заметно играющие желваки были сродни затаившемуся тигру, готовому к прыжку.

– Да хватит тебе фантазировать, и так опытных пилотов не хватает, – выпалил Бобров. – Значит, так. Пока Чепинога раны не залижет, будешь командовать эскадрильей. Займетесь патрулированием, дело нехитрое. На прикрытия и штурмовки пока летать не будете. Как раз опыта поднаберётесь, слаживание боевое подтяните. Выполняйте, замкомполка утром выдаст квадраты патрулирования.